Трудный путь воды

Трудный путь воды

Трудный путь воды

Каменистая тропа вьется среди зарослей орешника. Бредет по тропе сонный ослик. Привычная дорога, привычная тяжесть кувшинов, привьюченных к бокам. Привычно тянет на высокой ноте нескончаемую песню черноглазый мальчишка-погонщик. Что еще делать в дороге? Грустный напев «Шикясты» не требует слов. Если хочешь, придумай слова сам. И Абдулхан поет: «Опять я иду за водой... Иду за водой к роднику, а родник далеко-о...» Вот и все слова, их хватает на всю дорогу, потому что «Шикяста» — медленный напев.

Вот он, родник. В облачке водяной пыли вырывается он из-под скалы и, журча, прыгая с камня на камень, уходит вниз, в долину. Абдулхан снимает с ишачка гюйумы — большие двуручные кувшины из потемневшей меди — и поочередно подставляет их упругой струе. Потом, опустившись на колени, припадает к потоку и долго, долго пьет. Хорошая вода, сладкая. А уж холодная! Абдулхан пьет, пока не сводит зубы.

Хорошо бы напиться на весь день. Но к вечеру мать, наверно, снова пошлет за водой. «Почему так? — думает Абдулхан. — Тут родник бьет из-под земли, пей сколько хочешь, а дома у нас хорошей воды нет. Та, что берут в колодцах, не для питья; ею только огороды поливать. Вот и ходи за три километра к роднику».

Абдулхан навьючивает оба гюйума на потертые ослиные бока.

— Чо! Чо-о! — кричит он, взбадривая задремавшего ишака веткой орешника.

И снова постукивают копытца по каменистой тропе. Снова плывет под синим небом нескончаемый напев.

Не повезло Баку с водой. Соленой, конечно, сколько угодно — целое море. Есть на Апшеронском полуострове и соленые озера — шоры. Скудная, обожженная солнцем земля как бы источает соленый пот. Но с пресной водой в Баку и на Апшероне всегда было худо. Издревле существовали здесь кягризы — система колодцев, соединенных подземными ходами — штольнями. Столетиями брали из кягризов мутную солоноватую воду, от которой воротил морду даже иной верблюд.

Караванные тропы уходили от древних крепостных стен Баку в соседние ханства, в Персию. Волоча за собой пыльные облака, плыли бурой апшеронской степью верблюды. Их перед дальней дорогой заправляли, как теперь заправляют горючим автомобили. Из самана и отрубей делали плотно спрессованные цилиндры и несколько таких цилиндров запихивали верблюду в пасть. Этого корма ему хватало на всю дорогу. Караваны увозили нефть — ею Апшерон был богаче, чем водой, нефть вычерпывали ведрами из колодцев. Горючее свойство нефти было давно известно людям, и с древних времен Азербайджан называли «Страной огней».

С конца 60-х годов прошлого века здесь началась нефтяная лихорадка. В последующие десятилетия на Апшероне поднялись вышки — они стали главной деталью пейзажа, они подступили к Баку, вскарабкались на окаймляющее его Нагорное плато, как бы примериваясь к следующему шагу — в город, в синюю бухту. На окраинах Баку — в Черном городе, Белом городе — задымили нефтеперегонные заводы. Из полунищих сел потянулись на заработки крестьяне, город бурно рос. На промысловых территориях, на политой нефтью и потом земле вставали жалкие глинобитные жилища, так ужаснувшие Горького в начале нашего века.

Рост населения и промышленные нужды требовали в стократно возросшем количестве воды, воды. Но где было ее взять? Изыскания артезианских вод в окрестностях города ничего не дали. Опреснитель морской воды, один из первых в мире, не покрывал дефицита, да и не нравилась бакинцам опресненная вода: дорога, и вкус неприятный, и цвет красноватый, отталкивающий. По-прежнему пили главным образом колодезную воду. В городе было около восьмисот колодцев, их санитарное состояние привело бы в ужас любую современную санэпидстанцию. Добавьте к этому отсутствие канализации, и налицо грозная картина надвигающейся эпидемии. И гроза разразилась: летом 1892 года в Баку вспыхнула холера.

Хозяева бакинской нефти не хотели вкладывать капиталы в дело, не сулящее быстрой прибыли. Но теперь, в дни эпидемии, стало яснее ясного: без водопровода и канализации жить дальше нельзя. В бакинскую городскую думу посыпались проекты водопровода. Жюри Международного конкурса отдало предпочтение проекту английского инженера Линдлея, и в 1897 году он начал изыскания. Была естественной и очевидной идея использовать сток ближайших к Баку полноводных рек — Куры на юго-западе и Самура на севере. Но разведочные работы выявили иной источник водоснабжения — артезианские воды в зоне между реками Самур и Кусарчай, близ селения Шоллар. Пробуренные здесь скважины наткнулись на целое подземное море — три мощных горизонта превосходной питьевой воды. Несколько лет длились споры вокруг проекта Линдлея, казавшегося «отцам- города» излишне смелым и рискованным. Дума колебалась, Линдлей терял терпение, отказывался вести работы, и только в 1907 году он начал наконец строительство водопровода.

Уже стоял на дворе XX век, но лопата была царицей этой стройки. И пока под взмахами лопат сажень за саженью, верста за верстой приближалась к Баку траншея водопровода, город по-прежнему пил солоноватую колодезную и невкусную опресненную воду. Предприимчивые дельцы привозили на шхунах воду из устья Куры и из Астрахани. По утрам грохотали по булыжнику мостовых арбы, запряженные осликами, — это везли в зеленых бочках с сияющими медными кранами воду из селения Загульба на северном берегу Атперона. Водичка из загульбинского источника была жестковатой, но все же вкуснее колодезной.

— Ширин су! — кричали бойкие мальчишки-возчики. — Сладкая вода!

Из ворот выбегали с ведрами и кувшинами хозяйки. Лилась из медных кранов вода. Звенели, переходя из ладони в ладонь, монеты...

«Воду свою пьем за серебро». Это из ветхозаветного «Плача Иеремии». Правда, старобакинский вариант иеремиады в отличие от библейского содержал меньше философской скорби. Хозяйки визгливо ругались с водовозами:

— Еще наливай! Такие деньги берешь, так лей полнее!

— Вода хочешь — деньги плати! — весело кричали в ответ продавцы. — Ширин су! Ширин су!..

Цокают копытца по каменистой дороге. Бредет за ишачком Абдулхан, надвинув кепку на черные брови. Жарко. Неохота петь. Да и сколько можно петь все об одном и том же? «Иду я с водой от родника, а родник далеко-о...»

За поворотом открывается привычный вид — окруженные огородами белые домики селения Пирабулкасум.

Этот Абулкасум, может, и был святой старик, кто его знает, но вот место для селения выбрал неудачно. Так думает Абдулхан и сам усмехается своим мыслям. Ладно, скоро он окончит семилетку и уедет из села. Мать хочет, чтобы он выучился на доктора. Пусть будет так, как хочет мама. Он, Абдулхан, поступит в медицинское училище.

И кто-то другой будет гонять ишачка за водой к роднику. Кто-то другой пойдет по этой тропе, придумывая свои слова к медленному напеву «Шикясты».

Стройка Линдлея закончилась спустя десять лет, в начале 1917 года. Артезианская вода, поднятая насосами, самотеком побежала по бетонным трубам на юг, к Апшерону. На станции, известной с тех пор под названием Насосная, ее перекачивали в резервуары, и оттуда вода шла в городскую сеть, закончив свой почти 150-километровый пробег.

Наконец-то Баку получил воду, настоящую «ширин су». Шолларская вода была хороша на вкус и первородно чиста — настолько, что не требовала специальной очистки, ее только хлорировали.

Уже при Советской власти водопровод достраивался. Его мощность значительно возросла, но не поспевала за ростом города, за гигантским размахом разведки и эксплуатации новых нефтяных месторождений.

Менялся облик города. По набережной, по Балаханской улице побежали краснобокие трамваи, сменившие конку. Первая в стране электрическая железная дорога соединила Баку с поселком Сабунчи — центром старейшего на Апшероне нефтепромыслового района. Среди солончаковых трав, полупустынных эфемеров поднимались новенькие рабочие поселки. На бакинских улицах появились зарешеченные люки ливнеспуска. (А то ведь как было: осенние проливные дожди едва не затопляли город, по улицам бежали быстрые желтые реки, и амбалы, грузчики с плетенными из веревки торбами-паланами за спиной, переносили людей с одной стороны улицы на другую, а за дополнительную плату могли донести на-закорках и до дома.)

Город менялся, а воды все не хватало, ее подача нормировалась. И в 1934 году началось строительство Второго бакинского водопровода. Его источником явился все тот же бассейн Самур-Кусарчайского междуречья, его трасса легла на карту параллельно нитке Первого водопровода. Накануне Отечественной войны основные сооружения были закончены, но на проектную мощность Второй вышел уже после войны.

Однако теперь уже и две шолларских реки, забранные в трубы, не могли напоить Баку. Население города, еще в начале двадцатых годов составлявшее примерно 250 тысяч, возросло до миллиона. Реки, как сказано выше, обошли Баку стороной. Теперь накопленный строительный опыт позволял приблизить их к городу.

Пятидесятые годы наполнили прикаспийскую степь гулом землеройных машин. От Самура, пограничной между Азербайджаном и Дагестаном реки, протянулась к Апшерону лента Самур-Дивичинского канала. Два небольших шора и низина вокруг них приняли самурскую воду, образовав Джейран-Батанское водохранилище. Отсюда пролегли нитки водопроводов: на юг — к Баку и на север — к новому промышленному городу Сумгаиту.

Затем гидростроители взялись за Куру. Эта стройка не знала себе равных в республике по насыщенности техникой. Но знаменательна она была не только армадой экскаваторов, трайлеров, трубоукладчиков. И не только протяженностью водоводов. Куринский водопровод проектировали московские и бакинские инженеры; на трассе рядом с азербайджанскими строителями работали монтажники-ростовчане. Из многих городов страны шли в Муганскую степь оборудование, трубы, машины. Стройка, в сущности, была всенародной.

Осенью 1971 года вода Куры пошла в Баку. Проследим путь куринской воды. Головные сооружения нового магистрального водопровода построены на левом берегу реки близ селения Малый Талыш. Кура своенравна, и, чтобы не зависеть от сезонных перепадов ее уровня, водозабор осуществляют с плавучих насосных станций, управляемых дистанционно. Вода поступает в систему радиальных отстойников для естественной очистки, проходит очистку химическую, блок фильтров, хлорирование. Насосная второго подъема — семь мощных машин с синхронными двигателями — гонит ее по двум стальным водоводам через Муганскую степь на восток, к побережью. Получив у поселка Сангачалы толчок дополнительной подкачки, вода устремляется дальше, вдоль берега Каспия, мимо опаленных солнцем отрогов Карадага, мимо дремлющего грязевого вулкана Локбатан и в конце 135-километрового пути заполняет огромные резервуары, построенные в Хурдалане — поселке, входящем в Большой Баку.

Трудный путь воды

Так отдали Апшерону часть своего стока Самур и Кура. Но динамика роста города такова, что и этих источников водоснабжения оказалось мало. И еще до окончания второй очереди Куринского водопровода на ватманы легли очертания трассы Третьего бакинского...

— Фамилия?

— Фейзулаев Абдулхан.

— Трудовая книжка? Так... Тут написано, что ты работал фельдшером. Почему решил переменить специальность?

Абдулхан пожимает плечами. Не простой вопрос, не сразу найдешь нужное слово для ответа. Знаешь ли ты, инспектор, что такое вода в жизни человека? Конечно, знаешь, ведь ты, наверное, бакинец. А если знаешь, зачем спрашиваешь?

Инспектор отдела кадров — человек занятой, ему некогда вникать в мысли Абдулхана. И он сам отвечает на свой вопрос:

— Ну ясно: на стройке заработок побольше, верно? Пошлем тебя на тоннельный участок, выучишься на проходчика.

Вот он, Третий бакинский водопровод, — пока еще не в металле, не в железобетоне, а на красочной схеме, висящей в кабинете Гаджи Шахсуварова, начальника Главводопроводстроя республики.

Новую водную магистраль будут питать те же источники шолларской воды, что питают Первый и Второй водопроводы. Исследования Самур-Кусарчайского междуречья подтверждают, что подземное море еще многие десятилетия способно отдавать миллионы кубометров воды без видимых признаков истощения, без какого-либо ущерба для местной фауны и флоры. «Многие десятилетия» — звучит не очень определенно. Полстолетия? Век? Геологи смотрят в будущее оптимистически. Но следовало бы сказать свое слово и экологам. Зеленое, лесное междуречье в северо-восточном уголке республики заслуживает серьезнейшего внимания ученых.

По проекту, в шолларской зоне будут пробурены десятки скважин глубиной в 120 и 220 метров. Насосы поднимут воду в резервуары близ станции Худат, и оттуда она пойдет самотеком вдоль побережья Каспия по 150-километровому железобетонному водоводу на Апшерон. Внутренний диаметр трубы — три с половиной метра. Нигде в мире нет подобного самотечного водовода такой протяженности.

Древние римляне поднимали свой знаменитый водопровод на акведуки, чтобы не терять уклона. Здесь, в Прикаспийской низменности, сама природа создала уклон: перепад высот в начальной и конечной точках водопровода — 61 метр. Правда, рельеф благоприятен не на всей трассе. Примерно на ее середине, близ станции Зорат, в прибрежную полосу вторгаются, ниспадая, отроги Большого Кавказа. Можно, конечно, обойти гору Бешбармак и окрестные холмы, изогнуть трассу, но изгибы резко сбросят давление в трубах, возникнут сильные гидравлические удары. Самотечный водовод должен идти по возможности прямо. Придется пробивать тоннели общей длиной двенадцать километров.

В конце пути воду предполагается озонировать — это придаст ей родниковую свежесть и голубизну. А еще будут добавлять фтористый натрий — фторировать. Кстати, с древнейших времен люди знали, что вода, даже родниковая, бывает обманчива и коварна. Древнеримский архитектор Витрувий в своих «Десяти книгах об архитектуре» рассказывает, что в Сузах, столице Персидского царства, был родник, над которым на скале было высечено следующее предостережение:

Путник, ты видишь родник, во влаге которого руки

Может умыть человек, не повредивши себе,

Если ж водой от струи его светлой ты жаждешь напиться,

То лишь губами ее, к ней наклонившись, вберешь,

Тотчас же выпадут все изо рта твои на землю зубы,

Осиротелой навек челюсть оставив тебе.

Так вот: в персидском роднике не хватало именно фтора, и это вызывало кариес зубов...

11,5 кубометра в секунду (около миллиона в сутки!) — такой поток воды будет поступать на Апшерон в 1980 году, по выходе Третьего бакинского на проектную мощность. Первая же его очередь даст воду к 1976 году — 7,3 кубометра в секунду, примерно столько же, сколько дают сейчас Первый и Второй бакинские и Куринский, вместе взятые.

Последний вопрос к Шахсуварову:

— Будет ли по окончании Третьего бакинского полностью покрыт дефицит в воде на Апшероне?

— Да, — отвечает он. — Мы считаем, что Третий полностью удовлетворит потребность в питьевой и технической воде на уровне 1980 года.

— А потом? Как насчет уровня 2000 года?

— К тому времени непременно придумаем что-нибудь новое, — улыбается Шахсуваров...

— Меня зовут Дмитрий. Дмитрий Королев. А тебя?

— Абдулхан.

— Ишь ты! Из ханского рода, что ли, происходишь?

— Да нет, — Абдулхан, смеясь, надевает каску. — Из крестьянского. У нас раньше любили давать детям такие имена.

— Понятно. Ну что ж, крестьянский сын, бери отбойный молоток. Буду тебя учить крушить породу.

Машина выехала из города. Декабрьское утро затянуто легкой облачностью и обещает то ли дождь, то ли солнце:.. Зима на Апшерон приходит поздно, а бывает, и вовсе не приходит, весь свой снег высыпает в горах.

Проплывает справа гора Грязная. В недрах этой обыкновенной с виду горки иногда просыпается вулкан, лениво извергающий потоки жидкой теплой грязи. Где-то за Грязной проходят три водовода Джейран-Батана.

Лес вышек, единственный вековой лес Апшерона. Усердно отбивают вечные свои поклоны станки-качалки. А слева, за блеснувшей на солнце (выглянуло все же!) полоской озера Гаджи-Гасан, буро-зеленый склон Ясамальской долины. Белеет на склоне россыпь новых домов Хурдалана, высится корпус нового пивоваренного завода. А вон четыре резервуара Куринского водопровода. Где-то под нами трубы, по которым куринская водичка из этих резервуаров стекает в приемный коллектор Центральной насосной станции. Мы как раз проезжаем мимо Центральной и слышим ровный, спокойный гул работающих насосов.

Теперь слева тянется в зеленой оправе молодых посадок синее зеркало Джейран-Батанского водохранилища. О, да тут настоящий лес! Эльдарская сосна — низкорослая, неприхотливая, с темно-зеленой хвоей — неплохо прижилась на скудном сероземе. Как все деревья в этом краю, молодые сосны уже клонятся в южную сторону под напором северного ветра — хазри. И уже, говорят, в новом лесу находили грибы, целые семейства маслят — для здешних мест вещь неслыханная...

Меняется, меняется пейзаж Апшерона.

Длинной восьмеркой, почти на два десятка километров, вытянулось водохранилище. Сейчас оно спокойно. А в штормовую погоду здесь разгуливается волна до двух с половиной метров! Белый кубик на воде у противоположного берега — плавучая насосная станция.

Внушителен комплекс очистных сооружений у Джейран-Батана. Здание дозаторной установки — здесь вода, перекачиваемая из водохранилища, бурно насыщается реагентами и, увлекая их своим током, уходит в осветлители. Реагенты выпадают хлопьями, образуя взвесь, и через лее, как сквозь облако, проходит вода, оставляя примеси. Осветленная, но еще непригодная для питья, она идет по системе лотков к фильтрам вторичной очистки — в бассейны, загруженные кварцевым песком, гравием...

В сущности, фабрика по приготовлению воды. И эта фабрика расширяется, реконструируется, готовясь увеличить свою пропускную способность. Все течет — это о воде. Все меняется — это, должно быть, о сооружениях на ее трудном пути...

Дальше, дальше на север. Миновали Насосную — поселок, разросшийся вокруг старой линдлеевской станции. Плывет, уплывает прикаспийская степь, поросшая жесткой верблюжьей колючкой, полынью, кустами тамариска. Приморье, открытое всем ветрам, пропахшее рыбой и нефтью. Справа от дороги то возникает, приближаясь, то вновь исчезает из виду синяя полоса моря. Некоторое время едем вдоль бетонного ложа Самур-Апшеронского канала (так теперь называется Самур-Дивичинский).

Далеко уже отъехали мы от Баку, а сооружениям, подающим ему воду, не видно конца. У себя в квартире мы открываем кран и пускаем воду, не задумываясь о том, как сложен и многотруден ее путь...

Впереди возникают очертания горы. С каждым километром все четче вырисовываются на бледно-голубом небе зубцы венчающей ее каменной короны. Это и есть Бешбармак, который с семейством окрестных холмов столь неудачно встал на пути нового водопровода. Бешбармак означает «пять пальцев». Скалистая вершина и верно похожа на пятерню, дерзко воткнутую в небо. А может, на петушиный гребень? Это уж кто как сравнит. Склоны Бешбармака присыпаны снегом.

И вот мы в теле горы. Тоннель неглубок и неожиданно просторен: три с половиной метра в диаметре. Идем по дощатому настилу вдоль рельсов, вдоль толстой трубы гидросистемы. Идем к забою, откуда доносится стрекот отбойных молотков. Перед нами горнопроходческий щит — сложнейший громоздкий механизм со своим энергоблоком, блокоукладчиком, с могучими гидродомкратами, которым под силу держать на весу добрую половину железнодорожного состава.

Сейчас проходчики разрабатывают отбойными молотками породу. Сыплются на перегружатель синеватые обломки аргиллита. Возьмешь такой обломок в руку — и чувствуешь застоявшийся холод веков... Выработанная порода проплывает под щитом и перегружается в вагонетки. Машинист электровоза поведет поезд к шахте. Машинист подъемника включит лебедку, и с протяжным стоном поползет вверх груженая клеть. Там, наверху, порода пойдет в «опрокид», и декабрьское солнышко примется прогревать ей, вываленной на склон горы, промерзшие бока.

Проходчики выбираются из забоя. Вот он, Абдулхан Фейзулаев. Вот где мы встретились...

— Не жалеешь, что сменил специальность, Абдулхан?

— Почему?.. Нет, — отвечает он, вздернув черные полоски бровей. — Здесь вода пойдет. У людей много воды будет.

— Он, когда к нам пришел, — вступает в разговор туляк-проходчик Дмитрий Королев, — побаивался горы. Глаза испуганные были. А сейчас рубает породу за милую душу. Прорубим здесь тоннель — поедем на новую стройку, а?

— Видно будет, — отвечает Абдулхан. — Сперва воду пустить надо.

— Точно. Места у вас ничего. Море, солнца много. Надо, чтоб и с водой было хорошо.

— Разве только в воде дело? — говорит подошедший к нам Аббасали Махмудов. — Про работу не забудь. Когда работа рядом с домом — очень хорошо.

Аббасали — умелый штукатур. Только много ли заработаешь в деревне? Не каждый ведь день люди строят себе дома. И Аббасали покидал село надолго. Работал в Баку, работал в Казахстане. И вдруг большая стройка сама пришла в деревню: неподалеку от села Зорат, у подножия Бешбармака, стали пробивать тоннель. Само собой, Аббасали пошел на стройку, идти-то недалеко, и вот же удача — как раз понадобилась там его специальность. Правда, называется здесь она иначе: не штукатур, а изолировщик.

Тоннель кладут из блоков, а стыки между ними надо залить раствором и надежно зачеканить: кому нужен дырявый тоннель? Ни одна капля воды не должна просочиться сквозь стыки. Вот этим и занимается теперь Аббасали Махмудов на пару с другим изолировщиком Аскером Абдурагимовым. Сами они готовят быстро схватывающий раствор, не слишком густой, но и не такой, чтобы стекал с мастерка. Раствор связывает стыки намертво, а чеканка делает их и вовсе незаметными: гладкая полукруглая стена во всю длину тоннеля.

Работает Аббасали весело. А почему бы и нет? Дом — рядом. Недавно квартиру трехкомнатную дали. Семья у Аббасали большая — пять человек. И не надо ехать издалека, чтобы ее увидеть. Придешь после смены домой — жена подает тебе обед, а дети карабкаются на колени. Все как у людей.

Зачеканивая стык, Аббасали напевает песню. И Аскер, занятый соседним стыком, подхватывает ее.

Солнце зашло за горы, будто прожектором высветив напоследок каменные зубцы Бешбармака. Затуманивается даль. На мачту высоковольтной линии садится рыжий степной ястреб.

Машина мчит нас обратно в Баку. Хочется закрыть глаза и молчать, перебирая в памяти лица людей, встреченных за последние дни... И представить себе, как порадуется Абдулхан, проходчик, когда увидит дело своих рук — новый мощный поток воды, устремившийся к городу по трубе, длинной, как прикаспийская степь, и прямой, как полет стрелы, сквозь тоннель, прорубленный в теле Бешбармака... И помечтать о временах будущих, когда будут найдены новые решения трудной проблемы чистой воды...

А пока что вламываются в породу отбойные молотки Абдулхана Фейзулаева и Дмитрия Королева. Пока что на Джейран-Батане готовят реагенты для очистки самурской воды Чингиз Сулейманов и Мария Смольникова, и дежурный инженер Валентина Короткова следит, как фильтруется вода, проходя сквозь кварцевый песок. И на Центральной насосной несут вахту мотористы Нора Балиева и Мария Банникова. И в своем прокуренном кабинете Гаджи Шахсуваров обсуждает с проектировщиками многосложные проблемы Третьего бакинского. И кричит в телефонную трубку управляющий стройтрестом Михаил Кабаков, требуя ускорить испытания опытных труб.

А мы, открывая кран и подставляя руки водяной струе, вовсе не думаем об этих людях и о многих, многих других, несущих постоянную вахту на пути воды...

Темная дорога и ветер. Но вот за поворотом разом вспыхнули и поплыли навстречу вечерние огни Баку.

Евгений Войскунский, наш спец. корр.

Баку, декабрь 1971 года

ПОКАЗАТЬ КОММЕНТАРИИ
# Вопрос-Ответ