На коня!

01 мая 1972 года, 00:00

Фото А. Лехмуса

Из записок лесника

«На коня!» — этот тост в грузинском застолье произносится последним. Потом гости идут по домам — заниматься своим делом. Я же вел дневник, записывая все, что принес день.

О нашей работе легче рассказать, чем сделать ее.

Надо было пройти и обследовать горные леса Грузии — те, что выросли сами и что посадили люди, составить карты и дать совет, где и что нужно сажать.

Что записывают лесники в экспедиции? Домой для обработки они привозят «с поля» кипы карт, схем и актов обследования, где указаны размеры, возраст, болезни деревьев, их породы, качество посадок, плотность, где сказано о травяном покрове, почвах, воде и стихийных бедствиях — сказано обо всем этом языком актов.

Вероятно, не только это записывают лесники в экспедиции, если потом в дневнике можно прочесть, как прочел я в своем: «Я сюда когда-нибудь еще вернусь, дзиа Баграти! Вы ведь и не подозреваете, может быть, что ваша земля граничит с раем? Нет, скорее вы это знаете, потому и лицо ваше такое светлое».

...Мохеви, Ахмета, Душети, Давати, Харагоули, Хидари, Маяковски, Зеиндари...

Я полюбил теперь действие. Люблю, чтобы мои руки меняли вещи.

Раньше, давно-давно, у меня появилось чувство прикосновения: я дотрагивался до вещи и сразу узнавал ее сущность, подходящую или неподходящую для меня.

Я отпилил на лесопилке кусок от понравившейся мне сосновой доски и хотел ее очистить. Но столяра на его обычном месте, под навесом, не нашел. Я пошел домой. В ларьке рядом с пекарней купил круглый лаваш, а пекарь разогрел его мне в пурне — печи для хлеба. Специальным крючком на длинной палке, похожим на багор, опустил его в яму и скоро достал свежим, горячим. Вышел из пекарни и вдруг услышал, что кто-то рядом строгает доски — звук, который ни с чем не спутаешь. Посмотрел за дом: немолодой мужчина и мальчик в четыре руки работают. Я попросил у них рубанок поменьше. Такого у них не было. Так что мне пришлось только держать мою доску, а они ее строгали.

Я сказал уже, что не люблю вещи, которых не коснулась моя рука, не изменив их по-моему, а этой доски коснулось по меньшей мере восемь ладоней, считая того, кто помог мне отпилить ее на лесопилке, не считая тех, кто рубил и пилил дерево на части; и все руки были хорошие.

На этой доске я и пишу.

В горах можно встретить медведя, но это почти наверняка безопасно. Можно упасть с лошади, но лучше не надо, не стоит. Мы двигаемся медленно. Шалва, ставший на время нашим проводником, предпочитает с лошади не слезать, как настоящий горец. Но мне холодно, и я часто спешиваюсь. Разомнусь — и снова в седло. Часа через два мы так далеко уже заехали, что человека не слышно и не видно. Привязываем лошадей. Я на своем седле оставляю куртку сверху, чтобы не вымокло. Дождь ловит нас на хребте. Мы успели подняться и посмотреть один участок. Сосны здоровые, хорошие. Чуть ниже тоже лес. Должен быть самосев. Такая же саженая роща на другой стороне, через ущелье, туда под таким дождем и думать нечего попасть.

Можно вымокнуть на работе, можно вообще быть целый день мокрым в горах. Хорошо, что я седло накрыл. А колени мокнут. Шалва опять, как истый горец, предпочитает мокнуть в седле. Но, по мне, лучше пройтись. Только не останавливаться. Там, впереди, в доме какого-нибудь знакомого Шалвы, высушимся. Хорошо! Хорошая работа в горах, как раз по мне. Сам выбрал и считаю, что повезло.

На ходу думаю: завтра опять на новое место. Значит, из той комнаты придется убраться, а я к ней привык. Снова комнаты, что мы занимали, останутся голыми, с обрывками бумаги. Еще после нас остаются недогоревшие дрова и брошенная, стоптанная, рваная от ходьбы по камням обувь.

Теперь мы живем над городом, в доме лесничества. Несколько семей живут в этом же доме в комнатах дальше по коридору. Вечером они собираются все в коридоре у двери Нодари — у него одного телевизор — и смотрят все с чувством: кричат, плачут и смеются.

Мимо дома идет дорога снизу, из города, через холмы на озеро Лиси.

Выше по дороге родник с солоноватой водой. Сюда часто заходят прохожие пить, вода приятная, у родника под деревьями вкопан стол из толстых досок. Те, кто приходят к роднику отдохнуть, приносят с собой вино в больших оплетенных бутылях, которые ставят в проточную воду охладиться, а в выложенную камнями ямку под струйкой кладут для освежения пучки цицмата, киндзы — свежую зелень закуски.

Я пришел за водой и увидел: за столом несколько слепых стариков и с ними один помоложе — одноглазый зрячий поводырь. Попросили меня принести им соли, я принес. Угощают вином. На столе бутылки сухого дешевого вина, хлеб, зелень. Взял стакан в руку, на стол его не ставлю, соблюдая обычай.

Поводырь — удивительно смелый человек. Ему даже не мешает, что у него только один глаз. Энергия так и льется из него, как сок из срубленного дерева весной. Спрашивает меня, откуда я. «А-а, — говорит, — знаю, бывал. Я, — говорит, — на всех языках могу говорить: армянский, грузинский, турецкий, по-немецки тоже». — «И по-английски тоже?» — спрашиваю я его по-английски. «А как же!» — отвечает он по-русски. Я поднимаю стакан, благодарю их. Старики кивают молча головами. Пью.

Город ниже нашего дома начинается с кладбища. Ниже его идут тихие улицы одноэтажных домов и садов. Кладбищенское захолустье... К кладбищу это никак не относится — оно такое богатое.

Откуда пришла сюда мода (иначе не назовешь) делать дорогие гробницы, одна другой дороже, целые мавзолеи? Кажется, что люди и сюда перенесли из жизни принцип «жить как люди, и не хуже, а лучше соседа». Когда-то, может быть, из официоза, родилась и традиция: маленькая фотография умершего в черной шелковой рамке на лацкане пиджака и черная повязка на рукаве.

Две женщины в длинных черных платьях идут по пустому берегу моря в деревню. Я пропускаю их и долго смотрю им вслед. Очень они символичны. Вспомнил еще, как в 1958 году в Мохеви присел я отдохнуть по пути на солнечном склоне и заснул, положив голову на рюкзак. Просыпаюсь, оглянулся: козы и барашки рядом со мной пасутся, с ними — мальчик. Я надел на плечи рюкзак и пошел дальше и тут только увидел, что спал на старом кладбище. Серые тесаные каменные надгробья с надписями и один камень необычный — кроме надписи, раскрашенный рисунок: выбитая в камне долотом фигура старухи с прялкой. Надпись: «Она много работала, и пряжа у нее получалась хорошая».

На местном рынке, в Ахмета, кузнецы продают свои изделия: грубые цепи, зубила, таганы, молотки и топоры.

Топоры непохожи на наши, они другой формы. Мне кажутся удобными. В магазине здесь есть такие же, стоят копеек 50—60. А на базаре гораздо дороже — от 3 до 10 рублей. Зато на каждом топоре клеймо мастера, темное на белой стали.

Читаю: ШОТА.

Шота мне говорит: «Плохой будет — приходи, даром исправлю, перекую или обменяю». Сделано на совесть.

Горцы — простые люди. Для меня они олицетворяют принцип: поступай с людьми так, как ты хочешь, чтобы они поступали с тобой.

Мы вернулись в Давати. Миновать дом доброго знакомого просто невозможно. Наш лесник сворачивает в узкую улицу, заезжаем во двор, спешиваемся. Фатьма (наш инженер-лесовод), видно, совсем этого не хочет. Лесник нехотя говорит, что только, мол, на минутку, спросит. А что спросит или о чем, не говорит.

Минутка эта растягивается на два или три часа. Оказывается, что к старому хозяину приехал сын, хозяин по этому случаю немного пьяненький, нас встречают раскрытыми руками, сын коротко что-то говорит сестре, начинается беготня.

Фатьма ничего не видит — сидит отдыхает на веранде, а я, хоть и вижу, как наших лошадей распрягают и уводят в сад, ничего не говорю — мне здесь нравится. Меня совсем не интересуют жарящиеся цыплята. Я тоже отдыхаю и просто смотрю вокруг. Приходит старая овчарка с болтающимися сосцами. Хозяин показывает мне щенят и предлагает любого на выбор. Потом ухожу смотреть лошадей, и когда возвращаюсь, на столе уже лежат хлеб, соль, чеснок, трава, в больших бутылках водка — традиционное угощение, как у Пиросмани.

Мне пить совсем не хочется, я только поддерживаю мужчин, а Фатьма из одной вежливости сидит и сердится на нас. Тогда наш лесник объясняет ей, кто наш старый хозяин: «Это же дзиа (дядя) Баграти, он здесь еще до войны лесником был. Вот та сосновая роща, которую мы проехали перед деревней, хорошая? — ну вот, он ее спас, эту рощу, засуха тогда была, понимаешь? — засуха; так он носил воду в ведрах издалека. Больше километра, понимаешь? Приходил с двумя ведрами и поливал каждую сосну, понимаешь?» Она понимает и даже отпивает из стакана за его здоровье.

Дядя Баграти мешает русские слова с грузинскими. Так хочется ему высказаться. Рассказывает тоже про ту рощу. Ему, его сыну и нашему леснику есть о чем поговорить — они все местные, и они разговаривают с удовольствием, смеясь и размахивая руками.

Но нам все-таки пора ехать, мы уходим в сад, ищем лошадей, — оказывается, они убежали на луг, и мы их долго ловим.

Поздний час. В доме я один. Все наши уехали на день, кроме Арчила. Он ушел куда-то.

Вдруг слышу, как за стеной старая хозяйка запела, а потом засвистела. Сегодня она долго возилась с вином и, видно, выпила сама. Мне совсем не до смеха, хотя я улыбнулся, когда услышал, как она свистит. Она совсем одна живет в этом доме. У нее давно умер муж, сын один погиб, а другой пропал без вести — время для нее спуталось. Ей иногда кажется, что недавно только было письмо от пропавшего сына, иногда она видит его во сне. И рассказывает мне об этом. Она выпивает сама с собой и тогда поет, свистит «Цицинатела» и молится.

Молоко я покупаю у дочери хозяйки. Каждый вечер хожу к ним. Дом их не новый и не старый. Недостроен. Хозяин умер. Хозяйка тоже в черном, как и мать. Седая. Мать старше ее лет на тридцать, а внешне они одного возраста. Так они и живут: наша хозяйка одна в своем доме, дочь с внучкой одни в своем — выше, на горе. Их самостоятельность вызывает чувство уважения. Во внучке она тоже проявилась: не полюбила никого и замуж выходить не хочет, хоть и пора уже. Очень понравились мне имена их коров. Корова Ламази (Красивая), телка Иреми (Оленуха), теленок Спило (Слон).

Мне не раз приходилось бывать на «пурмарили» — угощении, буквально «хлеб-соль». Когда начинается застолица, весь традиционный порядок кажется нескончаемым. А порядок тостов за грузинским столом таков: первый — за гостей или за родителей. Обычно за родителей, но бывает, что и за Высокого гостя. За покойных предков сливают немного через край стакана на пол или мочат в напитке кусочек хлеба.

Если первый за родителей, то второй за братьев и сестер. А потом за всю родню в отдельности, а потом за кого-нибудь, кто в пути или отсутствует за столом.

А потом за каждого гостя отдельно, или за женщин, или за того, кто готовил угощение, за хозяина, за хозяйку, за детей, за какого-нибудь еще хорошего человека, за урожай, за работу, за вино, за стол, то есть за это собрание, и, наконец, последний стаканчик «на коня».

Я не первый и не последний, кто говорит об этом. Все равно: да здравствует щедрый стол, хвала и здоровье гостям, долголетия хозяевам!

Я как-то научился отказываться, не обижая хозяев и тамаду, от постоянного наполнения моего стакана. Дело в шутке: я просто прошу слова, тамада разрешает мне, и я говорю: «Позвольте мне с этим стаканом (это традиционная формула) произнести такие слова: я очень ценю ваше гостеприимство и ваше вино. Я вообще ценю такое вино, которое прибавляет силы и радости, и поэтому я не могу пить его много. Я выпью этот стакан до дна за ваше здоровье, хозяин; за хозяйку; за здоровье тамады; за ваше, Ольга Михайловна; за ваше, Акакий; за вас, Серг; за вас, Мамия...» И так за всех до последнего рядом со мной. Все слушают внимательно, и, когда я кончаю, тамада восклицает: «Никогда не слышал такого тоста. С одним стаканом он выпил за здоровье всех! Замечательный тост!» И мне разрешают пить, как я хочу.

Нам пришло облегчение: Арчилу выдали книгу в лесничестве, где записаны результаты некоторых обследований предыдущих лет. Зная, в каком состоянии посадки, особенно когда все хорошо, можно кое-что узнать и из этой книги. Арчил списывает, как школьник, которому повезло. Ему выпала домашняя настольная работа: подсчеты и карты. Я стараюсь от такой работы отделаться, но и мне иногда перепадает. Скучное дело, сопоставляя данные актов обследований, приводить их в порядок и наносить на карты «выделы» — обработанные участки посадок.

Я знаю, насколько это все неточно, к сожалению. Нет, конечно, мы стараемся сделать лучше, но нельзя практически побывать на всех участках, во-вторых, оценки слишком произвольны, а местные слишком «свободно» ориентируются на карте. «Нико, скажи, пожалуйста, где мы сейчас находимся?» — «Здесь!» — тычет пальцем Нико. Я смотрю на карту, вспоминаю, что мы пересекли несколько оврагов и несколько километров поднимались по тропе, и понимаю, что мы совсем в другом месте. «А может быть, здесь, Нико?» — спрашиваю. «Может быть, дорогой», — охотно соглашается Нико. Мы с ним встречаемся взглядом и откровенно смеемся. Действительно: какая разница, там или тут, лишь бы деревья хорошо росли...

Арчил в Ахмета играл один раз на чонгури и пел: «Гей, быки, поедем за солью». Протяжная сильная песня. Я говорю ему: «Арчил, спойте что-нибудь для меня». — «Для тебя?» И он поет навсегда запомнившуюся мне «Мохевис кало Тинао!». Как он попал в точку! Эта девушка из Мохеви — Тина жила в Каркуче — одна из первых настоящих горных деревень в Грузии, которую я видел.

Как-то попросил его спеть что-нибудь знакомое. Он ответил: «Не могу. Сердце должно петь, тогда и поешь».

Здесь, в Харагоули, ему кто-то дал в руки чонгури, узнав, что он умеет играть. Он подержал его в руках, позвенел струнами и отложил в сторону.

Вечером после работы мы все умывались по очереди, жена хозяина поливала. Но, видно, вода в доме кончилась. Хозяйка тихо сказала что-то матери, та зажгла коптилку. Взяла со скамьи у камина кувшины. Тогда я тоже встал и сказал на «моем» грузинском языке, что я хочу знать дорогу к роднику. Наши засмеялись, когда кто-то перевел на русский, что я сказал. Все знали мой интерес к родникам.

Я взял коптилку в руки, и мы вышли на улицу. По песчаной тропинке спустились по спирали вниз. В овраге под деревом был врыт в землю огромный кувшин без дна. Наверно, снизу бил родник.

Мы набрали воды, и обратно большой кувшин нес я, прямо-таки отнял его у старушки — никак не хотела разрешить гостю работать. Как она могла бы нести такой тяжелый? Может, привыкла?

Когда пришли в дом, старушка стала быстро своим что-то говорить, и те засмеялись.

Утром я проснулся первый. Женщины уже что-то делали у очага, и, когда увидели меня, старая хозяйка молча взяла меня за руку и отвела к винограду и сказала: «Ты хороший мальчик, ты вчера принес мне воду, пойди поешь виноград».

Я сделал то, что не принято делать гостю и мужчине?

Пытаюсь забраться выше домов по склону по следам коз — здесь их тропа на водопой. Добравшись до полянки, сажусь и смотрю вниз на родник: мимо него бегут малыши в школу. Они пробежали и уже снизу кричат: «Шота, Шота, ар гесмис шен? Чхара, чхара!» (1 «Шота, ты что, не слышишь? Быстрее!») А Шота, спеша, пьет воду и завязывает шнурки ботинок.

С разных сторон приходят женщины и, пока вода наливается в высокие кувшины, разговаривают. Мне не слышно их слов, но, удивительно, слышно, как вода льется в кувшин и этот звук становится все выше.

Потом я поднимаюсь и выхожу на дорогу к дому с другой стороны. Меня догоняет солнце. У калитки стоит сожмурившийся от удовольствия Мамия. Говорит мне: «Пойдем позавтракаем, надо уже идти, а то не успеем».

И весь день мы ходим вверх и вниз, осматривая деревья. Мамия снял китель, мы расстегнули рубашки. Вверх и вниз, от одного леска до другого, через старый буковый лес и снова наверх по голому склону к маленьким соснам. Устав, долго сидим в тени акаций, свесив ноги в овраг. Но до конца работы еще далеко. Много надо пройти, чтобы только к вечеру выйти на дорогу.

Перед дорогой мы заходим на маленькое кладбище. Лесник подводит нас к могиле с камнем. На камне под стеклом фотография грустного человека. Мамия объясняет: «Это бедный Варлам. Он работал здесь лесником. Во-о-он, видишь, на самом верху посажена сосна, это он туда таскал саженцы в мешке. Очень старался. А умер вскоре после того, как здесь начала работать мебельная фабрика. Лес стали вырубать. Говорят, что его хватит здесь еще на двадцать лет; а вот Варламу приказали отдать на стулья как раз тот лес, что он сам вырастил. Вот он и умер. Хороший был человек. Царство ему небесное».

Стулья эти я сам видел: гнутые, лакированные, грубые. Брали их нарасхват.

Хорошо Мамия сказал о Варламе. А как вспомню самого Мамию, так думаю: хорошо, нежадно живет человек. О нем, хоть слова так часто немного стоят, но о нем тоже вспомнят хорошо.

Утром встал раньше других. Вышел во двор. Увидел топор, врубленный в полено. «А-а, — думаю, — вот мне и упражнение». Дерево оказалось крепкое, так что я «заигрался», и не смотрел вокруг. «Ну вот, теперь и жениться можно», — сказал кто-то рядом. Оглянулся: хозяин стоит на крыльце, на меня смотрит. Он мне объяснил: оказывается, раньше так проверяли будущего зятя — давали ему в руки топор и смотрели, как он рубит.

Утром идет снег. В окно видно медленно движущееся вниз небо. В другое окно — мокрая груша под ветром и желтоватый свет: в той стороне море. В третьем окне свет бел: там низкие горы уже под снегом.

Птицы летят весь день. Маленькие — очень быстро, стаями штук по триста, свивая невидимую веревку в воздухе. Те, что побольше, летят иногда одни, и ветер их качает, как меня, маленького, давно, море в шторм. «Птицам из-за холода тоже тяжело, — говорит хозяин. — Есть в горах им нечего из-за снега». И я отвечаю: «Они летят к морю, на побережье, а некоторые потом и дальше».

Мы последний раз сидим около горячей железной печки. Сегодня уходить. Вся работа здесь окончена, подводим итоги. Складываю и убираю карты, схемы, акты.

Пока варится завтрак, выходим во двор. Шалва, хозяин, с ружьем: может быть, птицы сядут на грушу или виноградник. Все, что преграждает хоть немного путь ветру и снегу, облепляется им. Несколько лоз за ночь упало под его тяжестью. Но птицы не останавливаются, и мы провожаем их взглядом.

Возвращаемся в дом. Завтрак дымится. Хозяин зачерпнул ковшом из деревянного корыта маджари — молодое вино. Видя, что я смотрю на корыто, Шалва рассказывает: «Вырублено из липы. Четвертое с комля. Самое большое — у матери; остальные — у братьев. Такие раньше деревья были». Размеры этого «самого маленького» корыта — один на один и на четыре — в метрах!

«Ты что не ешь? — спрашивает хозяин. — Заболел? Простыл, наверно?» Мне что-то в самом деле не по себе. Да еще кусок в горло не лезет. Как посмотрю на хозяев, вижу: они крепкие люди, все у них хорошее — и виноградник, и вино, и пресс есть, и колодец, и куры, и дом строится. Но все это, особенно дом, отняло у них столько сил, до новых морщин. Или, может, мне это только кажется в резком свете первого снега?

Мы возвращаемся с работы из леса. За нами пришел ГАЗ-51 — перевезти нас в другое лесничество. Только собрались сесть в машину и забрался уже в кузов кое-кто, как показывается из-за поворота повозочка, запряженная то ли осленком, то ли муленком, не упомню. И гонит его худой старик в чорохах, в серых брюках в полосочку, заправленных в шерстяные толстые носки. (Бабка вязала дома или дочь. Я такие семьи люблю. Может, и невестка вязала. Она, невестка, в таких семьях бывает проста, чиста, тиха и заботлива, может и глаза опустить, и прямо посмотреть. Дом их не нов, но крепок, светло-серый от дождя и солнца. Мне почти снятся такая семья и такой дом.) Еще на старике белая неновая рубашка и темная безрукавка. Куда он девал шапку, ведь солнце еще жжет?

Сзади повозки идет парень лет под тридцать самое большое, а может, и вдвое моложе. Такие есть: смолоду взрослые лицом, они в старости не стареют. Что им, некуда сворачивать, или не знают, что за машина? Подъехала медленно повозка, остановил ее лесничий. А на повозке-то лежит срубленное деревце — какая-то кривая палка, и на что оно им такое кривое понадобилось, забор подпереть, что ли?

Старик старше всех, так что кричать на него вроде бы нельзя. Но он и самый беззащитный, если не считать этого его сына или зятя, который старался быть совершенно незаметным, то есть стоял, как окаменевший оловянный солдатик, во фрунт.

Главный лесничий отнял у старика топор и бросил его в высокий кузов машины, сказал, что тот может получить его в конторе.

Зная, что меня никто не остановит, потому что хоть я и легче пуха, а в этой ситуации имею вес, я спрыгнул на землю с топором старика и отдал ему.

Дальше все сделалось очень быстро: все засмеялись, последние сели в машину, быстро завелась машина и покатила вниз. Красивый старик стоял на дороге у своего муленка, опустив голову, как бы глядя на топор; повернулся к этому сыну или зятю, который стоял теперь в положении «вольно», согнув слегка ногу.

Склоны около дороги засыпаны листьями буков, каштанов и кленов. Высокие деревья стоят в низких облаках. Я никогда раньше не видел, чтобы так летели листья, они падают через облака и долго летят, как птицы.

Осень нас догнала и поймала. Теперь мы живем в ней.

Это началось в саду в Харагоули в сентябре и теперь не останавливается. Скоро весь урожай этого года будет собран. Поля опустеют. Снимут все яблоки, и яблони потемнеют. Поспели каштаны, курортники палками пытаются сбить их и разгребают листья, ищут упавшие.

В. Шестаков

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 6021