Люди каменистой пустыни

01 мая 1972 года, 00:00

Люди каменистой пустыни

Долгий путь за водой

Острые камни, раскаленный песок и торчащие из него длинные и зловредные колючки акаций — все ополчилось против шин нашей машины. Через каждые три-четыре километра раздается треск: вновь лопнула камера. Приходится останавливаться, борясь с раскаленным песком, поднимать машину, снимать, латать, чинить резину.

За день в среднем делаем тридцать-сорок километров и двадцать-тридцать пять заплаток. Вода на исходе, а надежд встретить источник никаких. У изредка попадающихся нам кочевников воды тоже нет. Совсем нет. Когда кочевникам становится невмоготу, они перерезают вены старому верблюду и наполняют бурдюки его кровью. Меня на такое питье не тянет.

Мы едем «домой», в Кению, из Данакильской пустыни. Там, на раскаленном базальтовом плато, искала новой «встречи с дьяволом» экспедиция знаменитого вулканолога Гаруна Тазиева, и редакция поручила мне сделать материал о ее работе.

Трудно определить, где мы теперь находимся. Корпунктовский шофер Питер Очиенг, несколько раз пытавшийся выяснить это небезынтересное для нас обстоятельство у кочевников, гнавших по пустыне стада изможденных верблюдов, всякий раз, обернувшись ко мне, отрицательно качал головой. Кочевники называли не существующие на карте стойбища или исторические провинции, часть которых теперь в Кении, а другая в Эфиопии. Интересно, в какой стране теперь мы находимся?

— Ну и люди, — изумлялся Питер. — Не знают, как называется их страна. Не знают своего президента. Никого не знают, кроме аллаха...

Питер — настоящий клад для меня. Сам он из племени луо, с побережья озера Виктория. Но долго жил в Найроби, восемнадцать лет проработал в одной из компаний, организующих сафари, и выучил, помимо своего родного дхлуо, еще семь местных языков, а также немножко русский — в последние годы он часто работал с нашими журналистами и географами. Кроме того, он знает назубок все городки, все парки и заповедники Кении. И его повсюду знают. Но здесь, в пустынях вдоль эфиопско-кенийской границы, он не бывал.

Мы, конечно, могли бы попасть в Кению из Эфиопии более легким восточным путем, по дороге через Мойале, где раз-два в неделю все же проходят машины и встречаются селения. Но мне давно хотелось посмотреть самые дикие в Африке места, тянущиеся вдоль берегов озера Рудольф.

— Это Адас-Арборе, страна племени гелубба, — окончив долгие переговоры с важно восседавшим на верблюде старцем, сообщил мне Питер. — Он говорит, что надо держаться восточнее. Если удастся проехать с полсотни миль, вновь появится караванная тропа. А там недалеко и до Илерета.

Илерет — это уже Кения, а Адас-Арборе — еще Эфиопия.

Мы ехали по настолько унылому и однообразному краю, что трудно найти слово для его определения. Может быть, пустыня? Нет, у той есть свои краски, жизнь, своя прелесть. Это же места, не знающие, что такое растительность: плато, загроможденные растрескавшейся черной лавой, скелетные почвы вдоль уэддов, развалы камней — совершенно мертвый, «разрушенный» ландшафт.

К концу второго дня, когда поредели и помельчали осколки туфа и машина, вырвавшись на равнину, понеслась по идеально гладкой соляной корке пустыни Чалби, мы снова увидели людей. Из покрытых шкурами шатров выскакивали полуобнаженные кочевники-габбра; с копьями наперевес они подбегали к обочине и жестом просили остановиться. Когда мы притормаживали, они смущенно улыбались, бормоча: «Маджи, маджи» — «Воды, воды»... Потом припадали высохшими губами к привязанным у нас на капоте пластиковым мешкам с водой и долго, жадно пили.

Раскаленная, испещренная тысячами морщин-трещин, как будто постаревшая земля уже давным-давно забыла, что такое дождь. Ни травинки не попалось нам на шестидесятикилометровом отрезке пути через Чалби. Зато попадались иссохшие коровы, у которых не было уже сил подняться, чтобы уступить дорогу машине, скелеты коз и ослов у обочин. Наверное, никогда не приходилось мне в жизни видеть ничего страшнее, чем два — одно за другим — стойбища кочевников-рендилле. Их обитатели шесть дней не брали в рот воды и, потеряв веру в спасение, легли один к одному на обжигающую землю, подставили головы беспощадному солнцу и начали молить аллаха о смерти Мы отдали им почти всю свою воду, и они, увидав в нас посланцев аллаха, тут же принялись совершать намаз.

Единственное пятно зелени в этом обиженном природой краю — окруженный песчаными дюнами оазис Норт-Хорр. Сюда, к непересыхающему подземному источнику, гонят бесчисленные караваны верблюдов люди габбра с севера, рендилле — с юга, боран — с востока. Верблюды, не дожидаясь, пока их развьючат, бросаются в лужицу-пруд, рожденный источником, и, расталкивая друг друга, стараются хоть на несколько мгновений лечь в воду. Потом долго, истомленно пьют, вытянув к воде длинные шеи.

Завернутые в иссиня-черные покрывала-буибуи женщины (а на кенийском севере только они водят караваны) понимающе ждут, пока животные утолят жажду. Потом снимают укрепленные на верблюжьих горбах огромные калебасы, сплошь оплетенные бечевой, наполняют их водой из той же лужи, навьючивают драгоценный груз на дромадеров и отправляются обратно. Только не у всех кочевников в этих местах есть верблюды, и не всем женщинам всякий раз удается дойти до Норт-Хорра...

Кто был хозяином первой коровы?

К югу от оазиса уже не встретишь таких кутающихся в черные покрывала женщин, неразговорчивых мужчин в тюрбанах, как на исламизированном севере. Теперь встречаешь совсем иных людей — не признающих одежды, смелых до дерзости, вспыльчивых, готовых запустить в вас копьем при малейшей обиде, но необычайно компанейских и разговорчивых, если они увидят в вас друга, хорошего человека и собеседника. Началась земля племен нилотской группы. Два нилотских народа — самбуру и туркана, в последние годы прикочевавшие с юга, все активнее осваивают побережье озера Рудольф. Самбуру облюбовали себе горы Кулал, узкой грядой вытянувшиеся вдоль побережья. Их склоны, разрезанные долинами пересыхающих рек, поросли густым, мшистым лесом.

У себя в горах самбуру предпочитают ходить нагишом, лишь изредка набрасывая на одно плечо ярко-красную тогу. Каждый уважающий себя юноша самбуру носит прическу, состоящую из сотен косичек, в которые вплетают сухожилия диких животных. Самбуру — ближайшие родичи масаев. Как и у тех, мужчины в племени делятся на четыре основные категории: детей, моранов, пастухов и старцев — ойибунов. Парни с замысловатыми прическами — это и есть мораны, юноши, достигшие того завидного — 16—18 лет — возраста, когда, согласно обычаям, им нельзя заниматься физической работой и помогать по дому женщинам. Мораны проводят время, соревнуясь в смелости, ловкости, ходят на охоту и совершают набеги на соседние племена. Обучением их занимаются самые уважаемые ойибупы.

Моранами юноши становятся со дня обрезания, а пастухами — когда подрастет новое поколение моранов и вновь состоится церемония обрезания. После инициации юноши получают новое имя. Это символизирует «смерть души ребенка» и «рождение души воина». Моран не может жениться, но имеет право встречаться с девушками сколько душе угодно. В ночи, когда полная луна выходит из-за священных скал Кулал, мораны устраивают у костров магические танцы-состязания. Часами, пока солнце не прогонит луну, они прыгают на одном месте у костра в высоту, соревнуясь в выносливости и, как объясняют ойибуны, «вытряхивают из себя дух детства». Гулкое уханье, которым подбадривают себя юноши, пропасти ущелий превращают в многоголосое эхо...

Чтобы доказать свою храбрость, моран должен убить в поединке льва. Увы, львов осталось слишком мало, чтобы удовлетворить честолюбие всех моранов; к тому же правительство Кении запретило убивать царей пустыни. Правда, в недоступных горах Кулал нет полиции и еще сохранились львы, поэтому кое-кто из моранов носит на шее ожерелье из львиных когтей. Те же, кому не удается заполучить льва, довольствуются ожерельями из покупного бисера или перламутровых пуговиц. Как уверял меня Питер, подобные украшения ценятся у самбуру даже больше, чем банальные в их местах львиные когти.

Когда наступает засуха и горные пастбища выгорают, самбуру покидают горы и, повесив на шеи своих коров гулкие колокольчики, гонят скот вниз. Спустившись к озеру, пастухи снимают с коров колокольчики: озеро, спасающее эти края от смерти, считается у самбуру священным, и поэтому грешно нарушать тишину его берегов. Днем коров пасут прямо в воде, где они выискивают осоку и ряску. Но к вечеру пастухи прогоняют скот подальше от берега, на черные вулканические равнины, ибо озеро должно отдохнуть. Так говорят самбуру...

Южнее, где кончаются зеленые горы Кулал и вновь начинаются пески и туф, пасут скот туркана — извечные враги самбуру. Туркана утверждают, что сотни лет назад, когда они пришли с верховьев Нила, пригнав тысячные стада коров, коз, овец и верблюдов, у местного населения не было домашнего скота. Поэтому, говорят они, все домашние животные произошли от пригнанного ими скота и по праву принадлежат им. Самбуру же убеждены, что коровий род ведет свою родословную от скота, принадлежавшего в те далекие времена им. И уж во всяком случае, оба племени уверены, что оседлые земледельцы лишены каких бы то ни было прав на любой скот...

Так возникают бесконечные конфликты, племенные стычки, во время которых огромные, в тысячи голов, стада переходят от одного племени к другому. Академический, казалось бы, вопрос: «Кому принадлежала первая корова?» — стал сегодня чуть ли не ключом ко всем внутриполитическим событиям на севере Кении. Почти еженедельно газеты сообщают о кровавых «рейдах» нилотов вдоль побережья озера Рудольф. Иногда в стычках погибают два-три человека, а иногда восемьдесят-сто. Лишь летом 1970 года правительство Кении отменило статус «закрытых районов» для территорий, лежащих вдоль озера. До этого туристов и даже кенийцев, не родившихся в этом районе, в интересах их же собственной безопасности на север не пускали.

Хотя самбуру всего лишь 54 тысячи человек, а туркана почти в четыре раза больше, победа в стычках достается, как правило, первым. Быть может, это происходит оттого, что туркана, большая часть которых обитает на западном побережье озера Рудольф, появились на восточном берегу совсем недавно, а самбуру чувствуют себя здесь уже как дома. А может, еще и потому, что воинственные самбуру, успев захватить горные пастбища Кулал, посадили туркана на голодный паек, оставив их скоту каменистые равнины. Но как бы то ни было, получается, что у самбуру коров и верблюдов становится все больше, а туркана чаще довольствуются козами да ослами. Появились даже туркана-рыболовы, а ведь раньше это занятие считалось позорным для скотоводов.

Главный способ наверстать упущенное и доказать свое превосходство туркана видят в увеличении численности племени — и не просто численности, а численности воинов. Поэтому, совершая набеги на соседей-земледельцев, туркана похищают не только скот, но и мальчиков. Если у всех соседних племен северной Кении число мужчин и женщин примерно равно, то у туркана эта пропорция резко нарушена: на 108 тысяч мужчин 95 тысяч женщин.

Я бы, пожалуй, никогда не обратил внимания на эти данные из последней кенийской переписи, если бы не одна встреча. За оазисом Накве, там, где береговая линия Рудольфа начинает резко поворачивать на запад, Питер вздумал сменить закипевшую воду в радиаторе и направился к озеру. Я, захватив фотокамеру, последовал за ним. Направив телевик на заинтересовавший меня причудливыми очертаниями мыс, я заметил в озере купавшегося парня. Человек здесь — редкость, и мы не могли упустить случая поточнее расспросить о тропе, ведущей к вулканам.

Завидев нас, парень вылез на берег, схватил копье и спокойно уселся на камни — благо в этих местах костюм для купания не отличается от костюма, в котором встречают гостей. Торчавшее из копны курчавых волос страусовое перо и оловянные браслеты повыше локтя говорили о его принадлежности к туркана, хотя черты лица выдавали представителя более южных племен.

— Когда я был совсем маленьким, туркана напали на мою родную деревню племени мараквёт и вместе с другими сверстниками угнали к себе, — ответил он на мой вопрос. — Они дали мне новое имя — Чоконге и выжгли на груди рубцы своего клана, так что теперь даже мараквёт считают меня туркана. Было это, наверное, лет двенадцать назад. Я точно не знаю своего возраста. Думаю, что мне лет шестнадцать, потому что в этом году я должен стать мораном. Нас, взятых из других племен, туркана воспитывают вместе со своими детьми.

Чоконге был голоден. Чтобы выкупаться, он прошел от деревни до озера миль восемь, и теперь ему предстоял такой же путь по солнцепеку, через камни и овраги. Мы предложили юноше перекусить с нами, и это совсем развязало ему язык. То ли четыре года, проведенные в миссионерской школе, то ли подсознательное чувство того, что он все же не настоящий туркана, связанный традицией и клятвами, но Чоконге свободно говорил о том, чего никогда не выудишь из других нилотов. Тем более, что он сносно владел суахили.

По его словам получалось, что главные вдохновители набегов туркана на соседей — ойибуны.

— Старики никак не могут без войны, — говорил Чоконге. — Если бы не было набегов, ойибуны-предсказатели просто были бы не нужны.

— А что предсказывают ойибуны? — поинтересовался я.

— Дорогу, по которой надо идти воинам, день, когда лучше всего напасть, и место, где пасется скот самбуру. У них это здорово получается.

— Значит, туркана верят им?

— Люди, которые могли бы быть мне матерью или отцом, верят. Но мои сверстники — почти нет. В школе мне рассказывали, откуда ойибуны все знают. Я присмотрелся и понял, что учителя были правы. В то время как простые мораны и пастухи охотятся или присматривают за скотом, сыновья и племянники ойибунов рыскают по округе, расспрашивая и выведывая, куда самбуру и другие племена перегоняют свои стада. Но ойибуны никогда не скажут, откуда они все узнали. Перед тем как послать воинов в поход на самбуру, старики напиваются пальмового вина и делаются как помешанные. Весь вечер бьют в барабаны, а молодежи положено, расписав лицо красной краской, прыгать у костра, моля бога Нк-хайи о победе. Потом ойибуны убивают в жертву Нк-хайи козу, вырывают из нее еще трепещущее сердце и печень и, вымазавшись кровью, скрываются в ущелье. Там, уверяют ойибуны, они говорят с Нк-хайи, который дает им советы.

Бог Нк-хайи — верховное божество туркана, хозяин неба, туч и грозы. Для скотоводов, вся жизнь которых зависит от состояния пастбищ, главное благодеяние природы — дождь. И поэтому туркана, как и большинство нилотов, считают дождь главной формой проявления Нк-хайи, его сутью. Когда небо посылает редкий дождь, туркана не смеют прятаться от него. Они выходят наружу и подставляют обнаженные тела благодатным струям. «Это Нк-хайи вспомнил о нас. Это он гладит струями дождя землю, скот и людей», — поют туркана, прыгая под дождем.

Будущего пастуха учат обращаться со скотом с детства. Они и растут вместе — верблюжонок и мальчик-туркана.

По словам Чоконге, в маньяте — крупнейшем здешнем стойбище туркана — живут двенадцать семей, всего человек восемьдесят. На каждую семью приходится коров по двадцать пять — тридцать, да еще с полсотни коз. По европейским понятиям вроде бы немало. Но то по европейским понятиям. Здесь же, где животное постоянно недоедает, корова в сухой период дает не больше полулитра молока в сутки, а коза, считай, вообще ничего. Коз можно было бы забивать на мясо, но у здешних нилотов скот — объект почитания, мерило богатства, и потому мясо появляется в трапезе туркана крайне редко. Остается для пищи лишь коровье молоко да кровь, которую пускают, пронзив стрелой шейную вену животного. От этой операции, проводимой над каждой коровой примерно раз в неделю, животные слабеют, а то и погибают от заражения крови, поскольку рану им замазывают навозом. Даже глины нет в суровой стране, называемой Турканаленд.

Как только восходит солнце, стадо гонят из селения к озеру по заваленному острыми черными камнями и начисто лишенному растительности пути. На переход уходит почти целый день. Вечером животные, обессилевшие от жажды, голода и дороги, пьют, ночью отдыхают. На следующее утро тем же путем стадо возвращается в маньяты. Там их ждет скудная колючая трава, которую женщины успели собрать в ущельях. На следующее утро вновь переход к озеру. Так что воду и корм скот получает лишь через день.

Когда же трава начисто выгорает, мужчины гонят стада на юг, в горы Ньиру, где остались еще пастбища, не захваченные другими племенами. Но в горных лощинах пастухов подстерегают самбуру. Взлетают копья, стремительная схватка — и вот уже новые владельцы угоняют скот на свои пастбища. В такие годы туркана теряют большую часть своего стада.

Вслед за мужчинами идут на горные пастбища женщины, на которых возложена доставка воды с озера. Навьючив на верблюдов бурдюки, сшитые из шкур, они вышагивают по извилистым тропам сорок, шестьдесят, а то и восемьдесят километров. Отдают воду мужчинам, проводят с ними ночь и вновь отправляются на озеро.

Они длинноноги и статны, эти никогда не унывающие ходоки пустыни. Вся их одежда — скудный передник из козьей шкуры, иногда отделанной куском красной материи. У девушек передники совсем узкие, расшитые бисером, бусинками из раковин и скорлупой страусовых яиц. У замужних женщин фартук чуть подлиннее, но без бус. Шеи их украшают бисерные ожерелья, а на руки и на ноги надеты латунные браслеты — чем знатнее женщина, тем больше браслетов. При каждом движении браслеты звенят, и этот звон сопровождает женщину туркана всю жизнь, ибо вся ее жизнь — бесконечные переходы по пустыне за водой и обратно.

Рыбаки пустыни

Изъездив и исходив все доступные места вдоль сурового северо-восточного берега озера Рудольф, мы обосновались в Сафари-Кэмп — небольшом клочке скудной тени, бросаемой изнемогающими от жары пальмами дум. Пока вода ключевых источников Лоиенгалани пробежит десятикилометровый путь с гор Кулал по лавовому плато до оазисов, она успевает так нагреться, что чуть ли не обжигает. Тем не менее источник исстари привлекает в оазис толпы горластых кочевников.

Маньята туркана стоят на левом берегу Лоиенгалани, стойбище самбуру — метрах в двухстах выше по течению. Туркана и самбуру — добрые соседи в те дни, когда старейшины-ойибуны не толкают их на тропу войны. Вчера еще они мирно разговаривали, танцевали у костра и по-братски делились охотничьей добычей, сегодня забрасывают друг друга копьями, похищают стада, полонят женщин и детей, завтра же вновь пожимают друг другу руки. Иногда начинает казаться, что вылазки за скотом — что-то вроде национального спорта кенийских нилотов. Жертвы, связанные с этим «спортом», рассматриваются ими как нечто неизбежное и не порождают чувств кровной мести.

Туркана называют озеро Рудольф «Бассо-Нарок» — «Черная вода». Под вечер, когда солнце уходит за цепи лиловых вулканов, зеленовато-желтые воды озера делаются черными. Потом сумерки сгущаются, черная вода сливается с черными берегами. И если смотреть на озеро сверху, с вершин гор, по которым самбуру и туркана гоняют свои стада, то Бассо-Нарок видится огромным черным провалом посреди земли. Светится лишь центр провала — гористый островок Нанет, чьи вершины перехватывают последние лучи скрывающегося светила. Островок считается у туркана священным. На нем живет Сила — один из подручных их верховного божества Нк-хайи. По утрам, просыпаясь, Сила начинает дышать. Поднимается ветер — сирата-сабук, который прогоняет ночь и вновь делает озеро светлым и теплым. Так говорят туркана.

Этот ветер, действительно, с поразительной пунктуальностью каждое утро, десять месяцев в году, начинает завывать в лощинах, обрушивается на озеро, поднимая страшные шквалы, словно пытаясь раздвинуть горы, стиснувшие озеро. Наученные горьким опытом местные крокодилы еще с ночи уплывают подальше от бушующего побережья куда-то на острова и возвращаются обратно на берег для приема солнечных ванн лишь тогда, когда ветер совсем стихнет. Да и люди не дерзают спорить с ветром: скорость сирата-сабук достигает полутораста километров в час!

Девушки-туркана носят узкие передники из бус. Когда они выйдут замуж, то сменят эти передники на более длинные, зато менее изукрашенные.

Для человека неопытного эти утренние ураганы иногда оканчиваются весьма трагично. Известен случай, когда палатку, стоявшую на небольшой каменистой площадке над озером, внезапно вместе с хозяином понесло вниз. Спасло то, что обычно омрачает туристам отдых на Рудольфе, — острые, длинные камни. Один из них пропорол палатку насквозь и удержал ее над обрывом. Мы отделались, как говорится, «легким испугом»: раз улетела канистра, в которой было литров десять драгоценного здесь бензина, да подхваченный ветром булыжник наградил Питера здоровым синяком на плече.

Я тщетно уговаривал туркана и самбуру свозить меня на остров Силы, рождающий сирата-сабук. Они лишь качали головами и говорили, что, если духа потревожить, он может перестать дышать, и ночь навсегда поглотит озеро.

Иногда в наших скитаниях по побережью нам попадались деревни эльмоло. Я фотографировал, Питер пытался объясниться. С таким же успехом, как и на кисуахили, мы могли говорить с эльмоло по-русски, по-исландски или на языке инков.

О существовании эльмоло ученые узнали лишь полвека назад со слов побывавшего здесь колониального английского чиновника. Да и тот не видел, а лишь слышал от туркана и самбуру о маленьком странном народе, который в этих пастушеских местах занимается рыбной ловлей и охотой на крокодилов. Лишь в 1934 году экспедиция Вивиана Фуша смогла сказать что-то определенное об эльмоло.

И у самих эльмоло, и у их соседей ходила легенда о том, что над эльмоло висит рок: согласно предначертанной им судьбе численность этого народа никогда не достигнет ста человек. В 1962 году, когда в Кении состоялась первая всеобщая перепись населения, их было девяносто девять. Но потом с севера, из Эфиопии, пришли воинственные красавцы всадники боран — пираты пустыни, браконьеры и грабители. У них были быстрые лошади, способные жить без воды по нескольку суток, и винтовки времен войны с Муссолини. Рыбаки метали в них свои гарпуны, но что такое гарпун против пули? Так эльмоло стало восемьдесят.

Через два года туркана, воспользовавшись слабостью своих соседей, отняли у эльмоло и без того жалкие стада коз и коров. Старики эльмоло — их было всего пятеро, — собравшись у костра, обсуждали, что надо сделать для спасения племени от полного вымирания. Решили разделиться, и, если враги нападут вновь, удар примет на себя одна половина, а другая останется в безопасности. Так 35 человек покинули материк и перекочевали на каменистый остров Моло. От берега его отделяют не больше двух километров, но этого оказалось достаточно. Ни самбуру, ни туркана, не говоря уже о скитальцах пустыни боран, не имеют ни лодок, ни плотов. К тому же вокруг Моло существуют довольно сильные противотечения, лодки сносит на юг, и, чтобы добраться до маньяты на каменистом островке, надо брать лоцмана-эльмоло.

— И вот теперь нас 263 эльмоло, и вряд ли мы все умрем. Власти подарили нам немного коров и несколько верблюдов, а скоро создадут рыболовецкий кооператив, — подытожил вождь эльмоло Лен-татук Итэ.

По случаю приезда на остров гостей он облачился в выцветшую желто-зеленую ковбойку и уселся на крохотную табуретку — его трон, символ власти. Все остальное мужское население расположилось вокруг нас прямо на камнях — некоторые в набедренных повязках, а больше без них. В беседе принимает участие только Лентатук. Он единственный во всем племени пожилой человек, говорящий на суахили. И наверное, поэтому власти Кении решили назначить его вождем.

Раньше у эльмоло не было ни вождей, ни старейшин. Крохотный мирный народ не нуждался в предводителе. Потому-то, когда власти предложили его признать вождем эльмоло, те отказались. Не от Лентатука именно — из-за своего знания суахили он все равно был посредником между соплеменниками и властями. Отказались от вождя вообще. Препирательство между правительством и племенем, продолжалось два месяца. Потом был достигнут компромисс: власти преподнесли эльмоло лодку, а те согласились иметь вождя. Но с испытательным сроком.

— Три месяца народ присматривался ко мне, — говорит Лентатук. — Потом состоялось собрание — бараза, и взрослые эльмоло решили, что я им не помешаю. Я и сам не стремлюсь доказывать всем свою власть. Так делают только начальники в городах. Если я не понравлюсь людям, они меня просто выгонят из племени.

Для ребятишек эльмоло, детей и внуков рыбаков, этот гигантский нильский окунь — самая обычная вещь.

Человека, который мешает всем, не терпят среди эльмоло. Вождь в нынешней Кении — всего лишь подспорье правительственным чиновникам. Кое-где в Африке с вождями борются, считая их пережитком прошлого, оплотом феодализма, помехой центральной власти. А у эльмоло, до наших дней не знавших даже старейшины, пришлось для начала искусственно создать институт вождей. Лентатук — пока единственное связующее звено между веком каменным и веком современным.

У сплетенных из тростника хижин, напоминающих птичьи гнезда, сидели старики. Мужчины точили камнем гарпуны или курили чубуки из рыбьих позвонков. Женщины тоже курили и иглами из рыбьих костей сшивали какое-то тряпье. У всех искривленные, скрюченные руки, больные ноги. У взрослых почти нет зубов, у молодежи кровоточат десны. Озеро здесь единственный источник воды, а в ней много солей, разрушающих костную ткань. Это уже не рок, а суровость бытия, она-то и объясняет малочисленность эльмоло.

Другая причина — браки между родственниками, которые неизбежны в крохотном, почти изолированном племени. Эльмоло понимают это. Но смешиваться со скотоводами не хотят, ибо не хотят исчезнуть с лица земли как самостоятельное племя.

Кое-кто и так ворчит на молодежь: повадились ходить в Лоиенгалани, переняли у самбуру замысловатые прически, научились плясать их танцы. Один юноша даже достал транзистор и теперь оглашает остров музыкой. Почти все дети ходят в миссионерскую школу. А кто будет ловить рыбу и бить крокодилов? Кто будет защищать маньяту, если боран или туркана вновь начнут воевать?

Лентатук не спорит с ретроградами. Он вместе с юношами слушает транзистор и уговаривает парней ходить в школу.

Лентатук обеспокоен: на подаренных властями верблюдах мужчины на днях ездили в Эмбу, где открылась сельскохозяйственная выставка. Но в горном селении Эмбу холодно и сыро. Верблюды заболели. Многие мужчины с непривычки простудились. А поскольку жизнь каждого здесь — ценность для всего племени, Лентатук волнуется. Ему не хочется начинать свое правление с новых смертей среди эльмоло.

Верблюдов лечить я не берусь, но мужчин вот уже третий день кормлю найденным в багажнике пенициллином. Благодарный Лентатук, и без того много нам помогавший, теперь готов на все.

Единственное, от чего он отказался, — свозить нас на остров Силы. Он боялся навлечь на себя гнев воинственных и многочисленных туркана, которым, конечно же, придется не по душе мое появление на острове.

Утром мужчины обнаружили на берегу молодого трехметрового крокодила. Племя почти в полном составе вышло на охоту. Причем ни копий, ни стрел не понадобилось: эльмоло преграждают путь крокодилу к воде и забрасывают его камнями, благо такое оружие здесь всегда под рукой. Крокодил после этого превращается в отличную отбивную. О том, чтобы сохранить шкуру, нет и речи.

— Почему вам не завести скот, как у туркана или самбуру? — спросил я у Лентатука, когда мы сидели с ним на берегу, у костра, на котором женщины пекли крокодила.

— Власти тоже советуют держать нам скот. Но наши деды и отцы жили без коров, и мы не хотим менять их обычаи. Тем, что у нас нет больше стад, мы, эльмоло, и отличаемся от других людей. Разве вместо того, чтобы драться из-за коз и коров, не лучше жить в мире и ловить рыбу? Рыбы в озере много, больше, чем коров и ослов у самбуру и туркана. И пока она есть, мы никуда не уйдем отсюда. Многие племена шли мимо этих берегов. Все они имели стада или искали хорошую землю для своих полей. Поэтому они ушли на юг. А мы рыбаки, и нам незачем уходить отсюда.

Женщины племени туркана не снимают свои многокилограммовые ожерелья ни днем, ни ночью.

...Как-то вечером, когда вода озера, которое эльмоло называют по-хозяйски «Эль-Кадиш» — «Наша вода», стала розово-лиловой, мужчины столкнули свои плоты и поплыли вдоль берега. Я бежал по берегу, спотыкаясь о камни, и любовался ловкостью их движений.

На промысел вышло пять плотов, на каждом из них по одному человеку. Балансируя на трех шатких скользких бревнах, рыбак стоит на носу плота, медленно работая шестом. Стоит и пристально всматривается в мутную воду, в которой мои глаза отказывались что-либо разглядеть. Вдруг он взмахивает шестом и сильно пускает его в воду. Привязанная к шесту бечева натягивается и стремительно тянет плот то влево, то вправо. Рыбак становится похожим на любителя водных лыж, проходящего сложную трассу с препятствиями, но на бревна при этом не ложится, хотя, казалось бы, это удобнее. Ложиться нельзя, иначе эльмоло скажут: рыба победила человека.

Плот несется все медленней, бечева ослабевает. Теперь рыбак начинает подтягивать свою жертву. И вскоре она появляется из-под воды — огромная золотистая рыбина, нильский окунь, предел мечтаний всех рыбаков. Нужен точный глаз и твердая рука, чтобы с утлого плота, в мутной воде угодить добыче в голову, в самое уязвимое место. А если не угодишь — охота пропала. Окунь порвет бечеву, перевернет плот, уволочет человека под воду.

Рыболов вытаскивает рыбу на плот, гордо выпрямляется и издает отрывистый гортанный звук. Это знак другим: «Ловля окончена. Больше рыбы не надо». В окуне килограммов семьдесят — достаточно, чтобы поужинать двум соседним маньятам.

Женщины и старики ловят в прибрежном мелководье рыбу поменьше, а занятие мальчишек — добыча черепах. Их ловят не столько ради мяса, сколько ради панциря, из которого изготовляют тарелки, сосуды для зерна и муки, бусы и ожерелья. Все мужчины эльмоло носят черепаховые серьги. Их вырезают из панциря первой черепахи, пойманной еще в детстве.

Ко мне в Сафари-Кэмп прискакал сын Лентатука и, не слезая с верблюда, объявил:

— Приехал большой начальник из города. Будем собирать баразу в Лоиенгалани. Если хочешь, бвана, приходи.

Конечно же, я хотел. На пыльной пустоши посреди Лоиенгалани уже сидело человек триста. По случаю баразы кое-кто из туркана даже прикрыл бренное тело домоткаными накидками из шерсти. Боран надели белоснежные тюрбаны и намалевали на щеках ярко-красные полосы. С севера на верблюдах пожаловали молчаливые люди племени рендилле. Все внимательно слушали.

«Большой начальник» оказался господином Ф. Рантари, главным чиновником департамента образования из города Исиоло. Он призывал кочевников и рыболовов посылать детей в школу.

— Чем чаще дети будут ходить в школу, тем больше они будут знать, — говорил он. — Ни для кого не секрет, что старый рыболов ловит больше рыбы, чем ребенок. Это потому, что старик узнал жизнь, знает, как ловить рыбу. Но на это ему понадобилась вся жизнь. В школе же получить необходимые знания можно куда быстрее. Скоро дорога, которую правительство начнет строить, подойдет к противоположному, западному берегу Бассо-Нарок, и тогда даже на ваших лодках можно будет достичь начала того пути, который поведет в большие города, где живет много людей. Они любят рыбу. Ее будут возить в эти города набольших быстрых машинах, внутри которых очень холодно. Поэтому ваша рыба не будет портиться. Скоро надо будет ловить много рыбы. За нее вам будут платить деньги. И вы начнете жить, как и все племена в нашей стране. Настанет время, когда эльмоло будут считать не сотнями, а тысячами.

Потом я долго разговаривал с Ф. Рантари. Он говорил о том, как трудно изменить психологию местных первобытных племен, приобщить их к новым формам жизни. И о том, что, несмотря на все трудности, это все же необходимо сделать.

— Я думаю, что власть над самым маленьким и самым отсталым племенем в Африке не делает Кении много чести, — сказал он. — Честь Кении в том, чтобы эльмоло выжили и нашли свое место в двадцатом веке...

С. Кулик, корреспондент ТАСС в Восточной Африке — для «Вокруг света»

Найроби

Просмотров: 7525