Большая поправка к лоции

01 мая 1972 года, 00:00

Рисунок Э. Табачникова

«Завершить сооружение первой очереди глубоководного порта на Дальнем Востоке, в районе Находки...»

Из Директив XXIV съезда КПСС

В заливе Петра Великого было неспокойно. От самого Владивостока «Норильск» зарывался носом в тяжелую зыбь, дрожал всем корпусом. Неожиданно судно стало выравниваться, палуба показалась устойчивой, и в ногах не стало того напряжения, какое бывает при качке. Капитан, выходя на открытый мостик, отворил дверь в темноту, и вместо рева ветра и стона волн в рубку вошла тишина, будто приоткрыли дверь в соседнюю комнату. Ветер все еще был крепок наверху, в снастях, но перед нами открывалась спокойная вода, резко сменившая штормовую зыбь, словно мы находились все время под перекрестным огнем, но пробились наконец в мертвую зону. В ходовой рубке снова слышно привычное жужжание приборов, щелчки руля за светящейся шкалой гирокомпаса и где-то внизу стук двигателей.

— Залив Америка, — входя, коротко сказал капитан.

Судно сбавило ход...

В океане невидимые глазу границы морей, заливов имеют свои долготы и широты, и определяют их штурмана счислением на ходовых картах. Границей же между заливами Петра Великого и Америка сейчас была тишина.

Судно медленно разворачивалось, оставляя справа темные дальние берега с открывшейся бухтой Врангеля и несколькими тусклыми огнями в ней. Четыре огня были сосредоточены вместе. Два средних чуть выше двух крайних. Я попробовал зрительно соединить эти огни, и у меня получился контур двухмачтового судна. «Норильск» медленно продвигался вперед, продолжая разворачиваться на северо-запад. Прямо по курсу — желтое, рассеянное туманом зарево. По мере приближения это зарево исчезает, словно найдена точка фокусировки, и впереди открывается панорама кораблей, которые расцвечены, как новогодние елки. Их отражение, подвижное от легкой ряби, мерцало в голубовато-зеленой воде и освещало корпуса кораблей, которых было такое множество у причалов, вдоль прибрежной полосы, на рейде и в самой бухте, что казалось, «Норильску» не пробраться до своего пассажирского причала. Было понятно, что Находке уже тесно в этой удобной бухте. И потому-то сейчас начато строительство самого глубоководного в стране порта. Они будут рядом в заливе Америка: Находка и будущий порт в бухте Врангеля.

«Где мы?»

«1859 год. ...15 июня, наконец, и мы на пароходе-корвете «Америка» простились с Хакодате. Все предсказания — и моряков, и японцев, и облаков, и барометра — на этот раз не сбылись: ночью и на другой день был совершенный штиль, и мы, несмотря на плохой хакодатский уголь, плавно и покойно пересекали Японское море от Сангарского пролива по курсу на Поворотный мыс русского берега.

...Счисление показывало, что мы находимся недалеко от берега. Становилось к вечеру, ветер свежел, барометр падал, туман продолжался; надобно было или отходить на ночь в море, или засветло отыскать в тумане берег. В кают-компании пошли толки о том, что лучше делать; вдруг сверху прокричали: «Виден берег!» Все выскочили на палубу и действительно увидали клочок гористого берега, совершенно вовремя показавшийся из-за разорвавшегося тумана. Вскоре берег стал открываться влево все более и более, пока не окончился невысоким скалистым мысом, увенчанным приметным кекуром в виде башни и понижающимся заметной седловиной к стороне материка. Все единогласно решили, что это и должен был быть мыс Поворотный, который со дня выхода из Хакодате сделался предметом наших желаний и помышлений.

Обогнув мыс, пароход «Америка» поворотил к северу вдоль восточного берега открывшегося залива, придерживаясь к нему весьма близко. Лот проносило на 8 саженях, и в сумерках мы заметили два довольно больших углубления, вдавшихся в этот берег, из которых второе показалось нам в особенности длинным. (Это был, как впоследствии оказалось, рейд Врангеля.)

Глубину этих боковых бухт мы не имели времени исследовать, потому что наступившая темнота заставила нас поспешить к северной оконечности залива, где перед нами открылось устье широкой реки, омывающей подошву высокой и крутой сопки, могущей служить весьма приметным пунктом для входа в реку с моря. Далее, вверх по реке, виднелись еще две подобные же утесистые сопки. Мы были довольно близко у берега, на лоте прокричали 5 сажен, наверху скомандовали «Отдай якорь», цепь загремела — и пароход очутился в совершенно тихой воде, несмотря на то, что свист в верхних снастях давал знать, что ветер все усиливался. Но от него мы были закрыты берегом, и только порывы, изредка налетавшие из разлога реки, нагоняли легкую зыбь, будучи не в состоянии развести большого волнения на малом пространстве, оставшемся между нашим пароходом и берегом.

«Где мы?..» — спрашивают все друг у друга. Никто не знает. Нет двух человек, которые говорили бы одно и то же! Один указывает на один залив, другой на иной и т. д. Но где же мы в самом деле? Курс был взят прямо на мыс Поворотный, счисление оказалось верно, мы обогнули этот мыс, а следовательно, находились в одной из бухт залива Петра Великого.

Залив, в который мы вошли на ночлег, был очертан на карте только приблизительно, пунктиром, из чего ясно, что сюда не проникало ни одно судно. Поэтому мы назвали это углубление по имени обследовавшего его в первый раз нашего парохода — залив Америка.

...Следующий день, 18 июня, предполагалось посвятить подробному обзору и исследованию всех частей залива Петра Великого. Снявшись с якоря, мы пошли вдоль западного берега укрывшего нас залива и в недальнем расстоянии от места нашей стоянки усмотрели углубление, вдавшееся в берег в юго-западном направлении. Мы обошли кругом вдоль берегов этого новооткрытого залива и везде нашли глубину не менее 4 сажен (6-футовых). Он оказался совершенно закрытым холмистыми берегами, покрытыми густою травою и дубовым лесом. В одном из разлогов мы приметили несколько домиков, у берега большую лодку и несколько жителей, смотревших на первое зашедшее в эти воды европейское судно. Открытый залив не был означен ни на одной иностранной карте (на английской вся эта часть берега означена точками), и потому ему было дано название гавань Находка. Залив этот может служить спокойной и закрытой стоянкой для судов даже и больших размеров; в нем удобно и близко запасаться дровами, а присутствие жителей показывает, что здесь есть пресная вода.

Выйдя из гавани Находка, мы поворотили на юг...»

Из дневника Д. Романова, участника плавания, доверенного лица генерал-губернатора Восточной Сибири Муравьева-Амурского.

Через год, в 1860 году, бухта Врангеля была описана и нанесена на карту экспедицией подполковника корпуса флотских штурманов В. Бабкина и названа в честь русского мореплавателя директора Гидрографического департамента морского министерства адмирала Фердинанда Врангеля.

С корабля на корабль

День я встретил на пристани в Находке, ожидая катер в бухту Врангеля. Облокотившись о контейнер, лицом к заливу стоял паренек. Едва ли он видел, как выходят и заходят суда. Он просто смотрел на воду. Для холодного декабрьского ветра парень был одет очень легко: техасские брюки, удлиненное пальто, похожее на шинель, но из тонкого сукна, из-под вельветовой кепки выглядывали длинные светлые волосы. Коричневый портфель зажат коричневыми ботинками. В его облике и позе была нерешительность молодого человека, который прогуливает лекции и не знает, куда податься. Когда я поинтересовался, ждет ли он катер или стоит просто так, парень как-то вяло обернулся, разглядел меня и, безразлично отвернувшись, сказал:

— А вам как хотелось бы?

Я отошел, подумав, что такой человек может замерзнуть на ветру и не сказать больше ни слова.

Подошел катер, на пристани стало шумно. Люди группами занимали места, бросали в один угол сумки, из которых торчали свечи, электроплитки, красные сапожки. Почти сразу же послышался стук доминошных костей.

Я вышел на палубу, чтобы рассмотреть приближающуюся бухту. Быстро смеркалось, а мне очень хотелось войти в бухту еще засветло. Я пробрался по левому подветренному борту и, пройдя к носу, снова увидел парня. Он все так же, облокотившись об угол рубки, смотрел вперед, на воду. Видно было, что он давно стоит на ветру, продрог, но уходить ему не хочется, да и некуда. К тем, что играют в домино, или к тем, у кого в сумках хозяйственные принадлежности, он привыкнет не сразу. Не сразу интересы и заботы станут общими.

— Это и есть бухта Врангеля? — не оборачиваясь, спросил он. В голосе было не то удивление, не то разочарование. Я не ответил ему. Мое внимание привлекли «ворота» бухты. Они раздвигались, открывая серые сопки. В глубине бухты чернели суда. Одно, покрупнее, стояло бортом к открытому заливу и кормой к берегу. Судя по расположению, оно, вероятно, и было тем судном, четыре огня которого я видел вчера ночью. Открылись серые сопки, и на правом мысу, высоко над обрывом, возник красный двухэтажный дом. Слева по борту прошла шаланда, всем корпусом сидящая в воде, а навстречу двигалось очень знакомое судно. Вглядевшись, я узнал «Капитана Лысенко»...

Мне показалось, что парень что-то сказал, и я обернулся. Он неожиданно протянул руку:

— Сергей, — и вдруг быстро заговорил: — Маялся, маялся после окончания школы, думал, куда бы податься, и вот приехал!

Он смотрел на меня так, словно искал утешения и, казалось, ждал, чтобы я сказал ему, что его первое впечатление обманчиво, что здесь райская жизнь... Наверно, он впервые уехал от родителей так далеко и еще не разобрался, верно ли он поступил, оставив родительскую опеку. Ему трудно перед встречей с реальностью, которая даже не началась, а лишь приближалась в виде открывшейся бухты и серых сопок. Вся романтика осталась позади. Позади первое сообщение родителям о своем дерзком решении, разговор с друзьями, среди которых он чувствовал себя взрослым мужчиной, уезжающим через всю страну, на Дальний Восток, с тем чтобы начать самостоятельную жизнь далеко от Москвы, где окончил школу и освоил московские кафешки на Калининском проспекте... Когда я сказал ему, что тоже из Москвы, он смутился и не поверил, не ждал, что так быстро встретит в этих краях москвича. Он даже решил проверить, не обманываю ли я, и поинтересовался, в каком районе я живу и какой вблизи кинотеатр. Когда ответ сошелся с его представлениями о московской географии, он смутился еще более от своего недоверия, но было видно, что теперь он готов говорить со мной о чем угодно...

Катер все глубже входил в бухту. Сопки были покрыты почерневшей травой и редким лесом. Появились причальные строения...

Весь этот клочок земли казался сейчас серым, неуютным. Конечно же, Сергей рассчитывал увидеть зеленые сопки, покрытые виноградниками, теплое море. Прежде чем ехать, он наверняка узнал, что эти места находятся на широте Ниццы, Сочи, Флоренции, Алма-Аты. И конечно же, не думал, что зимой этот край может так измениться. Сергей вглядывался в берега и пытался увидеть хоть какие-то признаки южных широт, но для этого надо было побывать здесь летом или хотя бы осенью, чтобы по едва заметным теперь штрихам восстановить в памяти действительно экзотическую природу этих мест.

Катер подошел к судну, ошвартованному кормой к берегу. Это было многопалубное пассажирское судно «Приморье», которое служит для приезжих гостиницей, для строителей общежитием.

Несмотря на молодость, капитан «Приморья» Александр Евдокимович Бакалин оказался человеком опытным. Таких, как Сергей, он встречает не первый раз и, конечно же, сразу уловил ситуацию. Со стороны можно подумать, что «Приморье» было специально пришвартовано к берегу перед приездом Сергея и именно его давно ждут.

— Вахтенный! — громко позвал капитан и, обращаясь к нам, пояснил: — Сейчас вас устроят, а пока можете спуститься в кают-компанию. Сейчас начнется фильм. У нас новейшая аппаратура, и мы одними из первых получаем новые кинофильмы.

Сергей принял все это с кислым видом, взял свой портфель, давая понять, что ему скучно, и, вздохнув, иронически сказал:

— В кино так в кино...

— Ничего, — хитро улыбнулся Александр Евдокимович, когда Сергей ушел, — через неделю вы его не узнаете...

Оставив в каюте вещи, я вышел на самую верхнюю палубу. Сопки вокруг бухты сгущали темноту. Одинокие огни разбросаны по берегу и в бухте. Слышно, как лязгает цепь ковшей землечерпалки. В свете прожектора выхвачен трап, по нему скользнула пара и исчезла в ночи. Слышно, как на берегу из динамика вырывается громкая песня. До судна долетают лишь обрывки звуков. Ветер срывает их на лету и швыряет в сопки. Близко залаяла собака. Берег не кажется пустынным...

Запах полыни

Рано утром, еще до начала работ, ребята спешат позавтракать в столовой. Вечером в кают-компании они были похожи на пассажиров прогулочного катера: девочки с длинными волосами, в разноцветных брючных костюмах, парни в джинсах, в ярких рубашках. А сейчас по трапу они сбегают в телогрейках, сапогах, ватниках. Один за другим поднимаются ребята по бетонной дорожке к своей «главной улице». Эта часть дороги заасфальтированная, и по обе стороны стоят несколько домов, магазин, столовая, а в центре «пятачок», где лежат гранитные глыбы с адмиралтейским якорем и высится флагшток. Здесь, на «пятачке», собираются мастера, бригадиры, рабочие, инженеры, начальники участков. Это своеобразная производственная пятиминутка, где распределяются задания на день. Здесь же стоят автобусы, чтобы отвезти рабочих на объекты. Постепенно на «пятачке» становится тесновато. Подходят парни и, еще не успев дожевать завтрак, просят друг у друга покурить... Утренний автобус из Находки привез тех, кто на ночь уезжал домой. Среди них начальник строительства Тлушко. Едва он появился, как начальник участка Олег Таран быстро направился к нему. Слышны голоса мастеров, бригады собираются островками на «пятачке». Среди рабочих ходит какая-то женщина и что-то спрашивает, кого-то ищет.

— Тебе кто нужен, мать? — окликнул ее рыжий высокий парень.

— Где тут дядечка, который стекла вставляет?

«Дядечка» — это Владимир Александрович Савельев, плотник, человек, известный на стройке своей основательностью, спокойствием. Савельич приехал сюда из Норильска еще в 69-м году, когда здесь ничего не было. Прочитал в газете маленькую заметку, что в его краях порт будут строить, и приехал. В этих сопках его дед, а потом и отец резали гранит, брусчатку, а потом везли во Владивосток и там мостили главную улицу. Вернувшись в родные места, он первым делом поехал во Владивосток посмотреть на дело рук отца и деда, но улицу покрыли асфальтом, и Савельич первое время сокрушался об этом. Он сам сколотил себе жилье, а когда стали строить ЛЭП, начал со всеми тянуть из Сучана высоковольтную линию в бухту Врангеля, а затем закладывал фундаменты первых домов. Теперь он снова достал свой плотницкий ящик с личными инструментами, и дел у него предостаточно.

Сухой и высокий, с деревянным ящиком в руках, он подошел к «пятачку», и ребята сразу оживились.

— Ты с нами едешь, Володя? — спросила Савельича Люда — мастер участка, и, когда тот кивнул, кто-то из ребят заключил:

— Значит, порядок.

Женщина нашла наконец «дядечку, который вставляет стекла», и, показывая на один из домов, о чем-то говорила с Савельичем. «Ладно, — сказал мастер. — Сделаю вечером».

Бригады рассаживались в автобусы. Кажется, Савельич сразу приметил новенького. Сергей выделялся среди остальных чистой спецодеждой, без складок, куда ветер вгоняет пыль, своей молчаливостью. Две подружки на переднем сиденье, перешептываясь, поглядывали на него.

Обогнув бухту, автобус мчался по равнинному берегу на дальнюю сопку. Проехали маленький мост через речку Глинку и вскоре, свернув с дороги, въехали на строительную площадку подстанции. Пока это лишь бетонный фундамент и торчащая из него арматура, доски да деревянные столбы вокруг. Предстояло подстанцию обшить тесом.

Савельич сразу занялся делом. Вытащил из своего ящичка рулетку, измерил расстояние между столбами, затем высоту столбов и сказал:

— Начали.

Одних ребят поставил распиливать тес по размеру, вторую группу — прибивать распиленные доски к столбам, и сам, взяв тес и гвозди, ловко вколачивая доски между столбов, начал двигаться навстречу.

— А ты начни с костра, парень, — сказал Савельич. — Бери отходы.

Сергей быстро наколол дров, сложил костер из коротких полешек, достал из кармана какую-то бумажку и зажег, но на сильном ветру бумага в момент сгорела. Сергей встал на колени с подветренной стороны, что-то еще зажег и долго и бесполезно пытался выдуть пламя. Савельич наблюдал некоторое время, затем подошел, молча нащепал лучины, поджег и сказал:

— Рви полынь. Стебли сухие, хорошо горят.

Пока Савельич поддерживал огонек, Сергей нарвал охапку полыни, накрыл костер, и сушняк вспыхнул, обдав сухой и морозный воздух горьковатым теплом. Сергей глотнул этот дымный воздух и вдруг заторопился, бросился к сопке, к траве и начал быстро-быстро рвать охапками и все подкладывал, подкладывал в костер, впервые, наверное, почувствовав настоящий запах земли и весело оглядываясь на ребят, на Савельича; все носил и носил в костер, и слушал треск пламени, и подставлял всего себя дыму, словно хотел, чтобы все тело прокоптилось и чтобы даже ночью, в постели, радоваться этому неожиданному и простому аромату полыни.

Семь дефектов

Несмотря на то что «Приморье» ошвартовано к берегу и здесь живут строители, на судне неукоснительно соблюдается корабельный устав. Несут вахту, работают в машинном отделении, драят палубу... Ребята не хотят жить на берегу. На судне лучше. В каютах свет, вода, тепло, а на берегу надо топить печь, греть воду. А здесь и душ, и кают-компания, и шахматы, книги...

В коридор из кают-компании доносятся фортепианные звуки и голоса. Чтобы не прерывать разговора, осторожно вхожу, неплотно закрываю дверь.

Ребята полукругом стоят у инструмента с открытой стенкой, за которым сидит седой старичок в тельняшке.

— Все смотрят кино, но я, конечно, не выдерживаю и в темноте подхожу к верзиле. «Ты что делаешь?» — спрашиваю. «Сижу», — говорит. «Нет, ты, во-первых, не сидишь, а лежишь, а во-вторых, ты лежишь на «Блютнере».

Было неожиданностью встретить здесь, на строительстве, настройщика пианино. Он ловко орудует пальцами, разбирая молоточки, а ребята смотрят на него, как, бывает, собираются вокруг живописца на улице.

Настройщик поглядывает поверх очков на парней и продолжает объяснять:

— Это последний Блютнер. Сейчас он живет в ГДР. Он коммерческий директор фортепианной фирмы. ...Чугунные рамы у них остались от старых «Блютнеров». Самый старший, Адольф Блютнер, жил во Франкфурте-на-Майне.

Он так увлечен своим делом и рассказом, что, наверное, и сам не замечает, как объединяет живого Блютнера и инструмент в одно целое.

— Правда, у современного «Блютнера» все время в молоточках оси выскакивают.

Он осторожно снимает фетровый молоточек, чистит щеточкой и, понимая, что все следят за его руками, поясняет:

— От пыли и ненужных зазоров — посторонний звук...

Настройщик для ребят как иллюзионист. Он открывает перед ними тайны гармонии, чистоту звуков и, чувствуя благодарную аудиторию, как актер, заражается сам и заражает зрителя. Иногда он меняет инструменты, перекладывает отвертки и щеточки по рангам в той последовательности, в какой они ему надобны.

— Ну куда они смотрят? — говорит он о молоточках, призывая ребят в свидетели, и берет несколько аккордов. — Вот тут надо чуть отпустить, здесь не надо, — и, коснувшись басов, уточняет: — А здесь тоже чуть-чуть... Достань-ка мне ключи из футляра, — просит старичок одного из ребят.

На диване лежит футляр от гобоя и в нем инструменты и пузырьки с лаком.

Один из парней закуривает сигарету и деликатно кладет всю пачку перед настройщиком. Тот взглядом поймал этот жест, оценил, но промолчал.

— Прошу на обед, Авдий Иванович, — громко сказал боцман, войдя в кают-компанию, и презентовал настройщику пачку «Столичных».

— Я сигареты не очень... Курите, ребята, — проговорил старичок, протянув ребятам обе пачки. — Я другой сорт... — Он оторвал клочок газеты, достал махру, ловко свернул самокрутку и закурил.— Как в Севастополе... Да-а-а. Вот соберу, отрегулирую и дальше поеду.

Взяв ключ, настройщик протянул руку к невидимой гайке на чугунной раме и, осторожно подвинчивая, обругал не то новый «Блютнер», не то другого, до него работавшего настройщика:

— Вот недотепа... надо здесь колки менять... А знаете ли вы, что сила натяжения струн от «ля» до «до» достигает 375 килограммов?

Покончив с гайкой, улыбнулся:

— А ведь я этот инструмент знаю. Еще в пятьдесят втором году работал с ним.

Кто-то из ребят засомневался. Еще бы, ведь некоторые из них еще и не родились в этом, пятьдесят втором.

— Не верите? — он взял несколько клавишей и протянул парням. — Смотрите, мое клеймо стоит.

Забыв об обеде, Авдий Иванович устроился на диване, возле футляра, сделал глубокую затяжку, и в легкий сигаретный дымок кают-компании вплелась густая махорочная терпкость.

В дверь заглянул вихрастый парень и, отыскав глазами приятеля, крикнул:

— Обедать...

Никто не ответил, и только настройщик сказал:

— Зайди, одессит. Говорят, драпаешь отсюда... Я бы мог тебе многое рассказать за Севастополь и за Одессу, но ведь ты бежишь. Чтобы понять, что такое Одесса, надо много пожить вдали от нее.

— Я свое отработал честно, — отчеканил вихрастый парень. — Приехал на год, и год прошел.

— Говоришь, отработал? А какая тебе польза от этого? Год... Да что ты знаешь о времени, — взорвался вдруг старичок. — Я с двухклассным образованием настраиваю фоно и настраивал многим знаменитостям... — Он так расстроился, что, не вынимая изо рта самокрутку, подошел к пианино, сел на стул, и пальцы его побежали по клавишам. Он хотел сказать что-то еще, но услышал фальшивый звук, несколько раз ударил, послушал и снова к одесситу: — Ты хоть знаешь Рихтера? Это величайший пианист. Если бы он поработал за инструментом всего один год и бросил, кем бы он стал?!!

И вдруг совсем неожиданно старик прикоснулся к клавишам, и зазвучал Скрябин. Ребята слушали музыку и смотрели не на руки старика, а на удары молоточков по струнам. Перед ними стоял открытый «Блютнер», и они видели тайну звука. Когда он кончил играть, кто-то заметил:

— Чувствуется, что теперь настроен.

Старик встал, снял очки и заметил:

— Еще семь процессов надо отработать. Семь! — И снова опустился на стул и заиграл. Он играл, выпрямив спину, откинув голову, закрыв глаза. Стремительно бегали молоточки по струнам, тихо стояли боцман, ребята, и звучал двенадцатый этюд Скрябина.

Вдруг молоточки остановились, звуки исчезли, а старик поглядел поверх очков на «Блютнера», словно продолжая слушать звуки, и с профессиональной беспристрастностью подытожил:

— Я же говорил вам, еще семь дефектов осталось...

Нулевой цикл

— Сейчас будем пить чай. Обещайте, сегодня больше ни слова о работе, — сказал Олег Таран и встал, отчего в его каюте стало тесно. — Будем есть пряники и пить чай, — улыбнулся он. — Ты будешь говорить, а я молчать.

Помолчали. Когда я шел к нему, то ожидал, что будет наоборот: он будет говорить, я молчать... Поэтому я упорно жевал пряники, запивал чаем и ждал...

— Вот ты встретил «Капитана Лысенко», — начал Олег, уходя от разговора о стройке, — старого знакомого. Я думаю, что не случайно многим кораблям дают человеческие имена. Корабли при встрече обладают свойством человеческого тепла: пока они плавают, они живые. Ты пробивался с ним от Архангельска до Охотского моря. Разве это было не трудно?.. Да ешь же ты пряники, — не выдержал Олег, чувствуя, что его все равно заносит и он вот-вот заговорит о работе. Он долго и громко размешивал ложкой сахар в стакане и вздохнул: — Да, непросто все... Тем, кто приехал на стройку сейчас и кто останется, надо памятник ставить. Они начинают с «нуля», а «нуль» — это сложный и непрерывный процесс, когда даже в воображении не всегда возможно представить себе картину уже построенного порта. Люди работают недели, долгие месяцы, а оглянутся — еще только начало. Мы работаем год, начали с дороги и построили. Но дороги — это не причалы. Когда порт будет выстроен, кто вспомнит о дорогах?.. А жилье? Строить? Надо! Молодежь все прибывает, и нужно было бы ее принимать со всеми почестями. Люди приезжают на работу и хотят иметь жилье, магазины, кафе — и это естественно. Но сделать это могут лишь первые. Построили магазин, а буквально на следующий день в него привезли все необходимое, даже столовый сервиз. Вот и в Находку ехать не надо. Вроде дело обычное, но с той лишь разницей, что здесь, прежде чем отправиться в кафе и парикмахерскую, надо сначала их выстроить. Это издержки «нулевого цикла». Вероятно, началом можно считать тот момент, когда из Архангельска вышли первые шаланды в бухту Врангеля или когда начали строить ЛЭП или бетонный завод. Можно. Но конкретно порт и причалы начинаем мы. В основном молодые парни и девушки. Одни со школьной скамьи, другие из армии. Их надо учить, причем в процессе строительства; многие не знают этой работы. И наверно, одни из них приехали начинать самостоятельную жизнь, другие — на заработки, и в этом тоже, свои издержки «нуля». А ведь кто-то из них должен остаться, составить будущий костяк строителей...

Подлить чайку?.. У нас из молодых есть две хорошие бригады: «моряки» и «пограничники». Их так прозвали: они после демобилизации. Казалось бы, их надо особенно поддержать. Надо, чтобы они видели результат своего труда. Например, дать им построить дом от начала и до конца. Но не можем. Приходится одних посылать на подстанцию, других — на пирс, третьих — выгружать стройматериалы... Только начнем объект, приготовим фронт работ, а нужды все новые и новые... Тоже издержки... Да! — вдруг спохватился Олег Таран и снова улыбнулся, но как-то сдержанно, не по-юношески, а скорее как начальник участка. — Семнадцатого один из «пограничников» идет расписываться... Да ты, наверное, знаешь его, такой рыжий — Вася Нелюбин. Он с Алтая, а она из Белоруссии. Надо выбить им отдельную каюту... Долить чаю?

«Сопка встреч»

Голубые в дымке издали и коричневые вблизи сопки по южному берегу бухты приобрели свои приметы. У одной на склоне белой змейкой струится дорога; на другой виден вертикальный срез от взрыва, а дальше ровная площадка, ожидающая строителей; вдалеке из-за деревьев выглядывает крыша построенного дома. Я знаю, что это общежитие, а за ним заканчивают второй двухэтажный дом — столовую. Чем ближе подходишь, тем отчетливее дымок над ольховой рощей и вокруг домов. Рядом с будущей столовой над огнем дымится огромный котел. Два парня смотрят на огонь, на кипящий вар в котле, иногда подбрасывают в костер полено, греют руки. Неподалеку работает подъемный кран. Пока он переносит стрелу с крыши к земле, из дома выбегает Вася Нелюбин и успевает как раз к тому моменту, когда крюк с деревянной тарой опускается вниз. Вася накладывает в тару строительную вату, и, едва кран начинает движение вверх, он убегает в дом и появляется на крыше в тот момент, когда вата опускается на нее. Не дожидаясь, когда ящик с ватой остановится и замрет, Вася ловкими движениями выбирает вату, расстилает по крыше и, едва кран начинает движение вниз, стремглав бросается по лестницам и выбегает наружу. Это похоже на игру «Кто быстрее?», и столько задора в этом высоком, обаятельном парне с рыжей шкиперской бородкой, и столько нерастраченной энергии, желания все сделать самому. И кажется, два парня, стоящие у костра, только дозволь им, тоже включились бы в эту гонку, скинули шапки, как Василий, взмокли бы, устали, лишь бы не стоять на месте, лишь бы скорее построить весь порт, лишь бы скорее, скорее, чтобы потом забраться на самую высокую сопку, осмотреться и увидеть огромный город, океанские корабли в бухте и море огней... Один из парней неожиданно улыбнулся, посмотрел вслед убежавшему на крышу Василию, словно говоря: «Ну, теперь моя очередь!» — и взглядом указал приятелю на идущую по дороге девушку. На ней была желтая нейлоновая курточка; синий в горошек шелковый платочек туго и весело перевязан под подбородком, и концы озорно торчат в разные стороны.

— Старается, — как-то очень по-доброму выговорила Ирина, невеста Василия, еще издали наблюдавшая за его работой. Вася, выбежав из дома и накладывая вату в тару, почувствовал ее взгляд, обернулся, смутился, и движения его стали небыстрыми, неловкими.

Большой, с крепким торсом, не обделенный природой, Василий был на редкость стеснительным человеком. Однажды подружки Ирины решили разыграть Васю и выкрасили ему волосы и бороду хной, сказав, что это для гигиены. Василий уснул с обвязанной головой, а проснулся совершенно рыжим. Когда с ним говорят даже незнакомые люди, ему кажется, будто все знают, что он на самом деле блондин. Василий краснеет, у него пропадает дар речи.

— Идите, ребята, — дружелюбно сказал паренек у костра. — Мы закончим сами...

Сегодня субботний день, и Василий с Ириной обещали побродить со мной, показать «Сопку встреч».

Мы прошли заасфальтированную часть дороги мимо «пятачка», нескольких домов, и за углом последнего дома я увидел со спины знакомую фигуру в джинсах. Парень держал за руку девушку, и оба, прислонившись к стене, тихо смотрели друг на друга.

— Это Серега, — сказал Василий, и у него получилось чуть громче, чем следовало, и Сергей, услышав, выпустил руку девушки. Ирина мгновенно оценила ситуацию и громко, чтобы Сергей услышал, твердо сказала:

— Нет, это не он... — А когда мы отошли, она подмигнула: — Осваивается парень...

Дорога сворачивала вправо от «Сопки встреч», похожей на спину окаменевшего кита, лежащего хвостом к бухте. «Сопкой встреч» ее назвали ребята. Это было место свиданий и отдыха. Под ногами пружинит сухая трава, все выше и выше идем мимо редких деревьев и кустарников. Дикий виноград вьется и стелется по земле на редких полянах и тянется к солнцу. Кажется, что холодные ветры пришли неожиданно, вдруг, и стебель остановился в своем росте, замер, и я вижу этот миг. Еще немного вверх, и начался дубняк. Не рослый, с крутыми, в два обхвата, стволами, как в средней полосе, а с причудливо изогнутыми ветвями, похожими на корни. На одной ветке я увидел пакет из-под молока. Одна сторона пакета срезана. На дне замерзшая крупа. Заледеневший, он покачивается на ветру и, ударяясь, издает деревянный звук. Только сейчас я сообразил, что кто-то повесил его для птиц. Мне подумалось, что тот, кто повесил эту кормушку, возможно, приоткрыл себя с неожиданной для приятелей стороны. Все эти ребята начинают самостоятельную жизнь и вот так, постепенно, открывают себя в мелочах — познают жизнь, себя в ней и друг друга.

— Э-э-эй! — услышал я голос Ирины. — Спускаемся вни-и-и-з.

Мы разбрелись по лесу, и я пошел вниз на голос. Неожиданно в нескольких шагах от себя увидел косулю. Серая с белыми пятнами, она настороженно подняла голову и застыла. Замер и я, боясь пошевелиться. Я слышу учащенное дыхание косули и, кажется, ее пульс: сотня ударов в минуту. В глазах животного страх, страх перед человеком. Привыкшая к своим тропам, она нежданно-негаданно, повинуясь любопытству, пришла на звуки отбойных молотков, пулеметную очередь бурмашины.

Когда-то этот склон спускался к самой воде, но теперь внизу лежала дорога. Извилистой лентой она огибала всю бухту, выныривала у сопки, исчезала за поворотом и вновь появлялась у дальних сопок. Высота как бы собирает в фокус всю бухту, и она, освещенная солнцем, видна со всеми строениями: на воде черный силуэт временного пирса, маленькие суденышки и словно притопленное, с глубокой осадкой «Приморье», намечающиеся контуры первого причала и где-то в голубоватой дымчатой дали мысы Петровского и Каменского — вход в бухту Врангеля. С каждым днем берега наращиваются, а сопки отступают.

Как грустно замечают ребята о «Сопке встреч», она тоже «подлежит сносу».

— Э-э-эй...

В ушах только шорох сухой травы, и на месте, где стояла косуля, легкое дрожание ольховой ветки.

В том, что природа отступает, уходит вглубь, есть что-то закономерное, хотя и грустное. Но хочется думать, что рядом с островами, созданными руками человека, всегда найдется место для островов природы, как самого совершенного и прекрасного, без чего нет жизни на земле.

— Мы зде-е-есь...

Я выхожу на дорогу, и втроем мы идем вдоль улицы будущего большого порта.

Лоция Японского моря

Приходя по вечерам в свою каюту, я листал лоцию Японского моря, подаренную мне моряками. Это книга в красном переплете с золоченым тиснением. В самом начале лоции есть «Обращение к мореплавателям», в котором гидрографическая служба флота просит для поддержания лоций и карт на современном уровне сообщать «о случаях расхождения карт, лоций и других руководств для плавания с местностью...». В этой книге четким морским языком написано все, что нужно знать капитанам о заливах, проливах, бухтах, очертании берегов и т. д. Но самое любопытное в лоции — это поправки. Узкие полоски бумаги, приклеенные у корешка, на которых напечатаны происшедшие изменения; например, на странице, где коротко написано о соседнем с бухтой Врангеля рыбацком поселке Козьмина, вклеена поправка: «У берегов вершины бухты Козьмина сооружен небольшой пирс с глубиной у его оконечности 3,5 метра». И чем чаще я перелистывал страницы лоции, тем дольше останавливался на описании бухты Врангеля. «Бухта Врангеля вдается в восточный берег залива Америка между мысом Каменского и находящимся в восьми кабельтовых от него мысом Петровского. Северный и северо-восточный берега бухты возвышенные. К восточному берегу подходит покрытая травой обширная низменная долина, по которой протекают впадающие в бухту речки Хмыловка, или Тахангоу, и Глинка. Южный берег бухты образован пологими, а юго-западный более крутыми склонами прибрежных гор. Склоны гор покрыты кустарником и лесом». Вот и все. Но капитаны уже видят временный пирс и первую причальную стену! Знают и видят, как почти ежедневно меняются очертания берегов и глубина в бухте. На берегу виднеются строения и дорога, бегущая между сопок и огибающая почти всю бухту. Но пока поправок в лоции нет. И это понятно, иначе пришлось бы вносить эти поправки ежедневно. Сейчас в бухте Врангеля время больших перемен, и, пожалуй, лишь через несколько лет, когда бухта откроет свои ворота всем кораблям — большим и малым, в лоции появится поправка. Она будет выглядеть приблизительно так: «В бухте расположен самый глубоководный и самый крупный порт в СССР. В бухту могут входить суда водоизмещением более ста тысяч тонн. 69 причалов оборудованы самыми совершенными механизмами, автоматикой. Глубины у причалов 16 метров. Длина причального фронта 12 километров. Вдоль причалов проложены железнодорожные пути, связанные с железнодорожной сетью страны. Порт Врангеля открыт для захода иностранных судов и имеет регулярное сообщение с портами всего мира...»

Может быть, характеристики будут даны более емко и точно, а информация будет подробнее, но одно бесспорно: в лоцию Японского моря, в раздел бухты Врангеля, будет внесена одна БОЛЬШАЯ ПОПРАВКА.

Надир Сафиев, наш спец. корр.

Владивосток — Находка — бухта Врангеля

Просмотров: 6333