Ангара меняет берега

01 января 1972 года, 00:00

С Пихтового хребта виден весь Братск.

Действует Братская ГЭС. Растет город на берегу нового моря. Усть-Илимская ГЭС, Всесоюзная комсомольская стройка набирает темпы. Создается Ангарский энергетический каскад. Масштабность преобразований диктует необходимость сохранения памятников истории и культуры края.

Мы вышли в широкое открытое русло Ангары. Позади осталась плотина Братской ГЭС. Но память цепко держала скалистый разлет берегов, связанных пятикилометровой плотиной-мостом, филигрань проводов и вышек, бело-зеленую клубящуюся воду, глыбы серого льда, застрявшего в шандорах плотины... Реальные, ощутимые связи шли от ГЭС к берегам, где стоял новый город и дымили трубы лесопромышленного комплекса и алюминиевого завода. И где тайга была уже не тайгой, а просто лесом вдоль жаркого асфальтового шоссе, ныряющего вверх и вниз по распадкам, и воды Ангары были уже не просто водами, а потенциальными киловаттами... Все это носило емкое и многозначительное имя Братск. Плотина воспринималась как новая точка отсчета времени, и именно это время требовало от нас сегодня плыть вниз по Ангаре.

Черная стремительная вода несла катер мимо красно-коричневых скальных берегов, каменных осыпей с голубыми пятнами лишайников, мимо плоских, перерезанных протоками островов, где мелькали в траве огненные жарки, — навстречу синим таежным сопкам. Сопки, приближаясь, раздваивались, меняли очертания, превращались в цепь увалов, и все сгущалась, темнела их синева. Река резала эту синеву уже низкими лесистыми берегами...

За островерхими елями мелькнули крыши деревни. Катер приткнулся в устье речки, спускавшейся к Ангаре коричневыми перекатами и топкими берегами.

...Их было много потом на нашем пути от Братска до Усть-Илима, русских сибирских деревень, с названиями такими же старинными, как и они сами. Дубынино хранило память о первых Дубыниных, вожах через ангарские пороги; это они основали деревню в конце XVII века. Подъеланка (елань — поляна, расчищенная под пашни, огороды, выпасы) напоминала о русских переселенцах, что топором отвоевывали у тайги нужный для жизни простор. Да и сам Братск сохранил в своем имени говор русских служилых людей начала XVII века: «браты», «брацкие люди», «брацкая землица» — так твердо произносили первые русские, пришедшие в эти места, непривычные для них слова — «буряты», «бурятская земля». Так вошли эти названия и в старинные официальные документы. «А хотят тоби, великому государю, брацкие люди поколонитися и ясак платить и (со) служилыми людьми торговати», — доносил царю русскому атаман Максим Перфильев, один из тех, под чьим предводительством енисейские казаки проникали в Приангарье, ставили сторожевые посты — остроги на крутых берегах рек, как поставили и Братский в 1631 году на Ангаре.

Через несколько лет Усть-Илимская ГЭС даст ток.

От старого Братска с его приказной избой, церковью, пороховыми и водочными погребами осталась сегодня лишь сторожевая башня. Она стоит среди сосен на мысе Пурсей, на окраине поселка Падун. Башня немногим выше избы: около 20 венцов до облама, до выступающей верхней части, и венцов пять в обламе. Потемневшие бревна рубленных «в обло» (1 Рубить «в обло», или «в угол», — связывать бревна в венец, оставляя выступающие концы. Рубить «в лапу» — соединять бревна, не выпуская их концов.) стен, узкие волоковые оконца (их задвигали, «заволакивали» доской изнутри), крыша с простым узором — словно свешиваются наконечники копий... Суровые линии башни воскрешают далекую жизнь землепроходцев с ее опасными переходами, кровавыми стычками, восстаниями, от которых трещали порой изнутри стены острога, как это было в 1696 году, когда Дмитрий Кириллов и Григорий Бессонов подняли жителей острога против приказчика Кафтырева.

Сторожевую башню спасли во время заполнения Братского моря, спасли и реставрировали, чтобы не канул бесследно XVII век... А в трех шагах от башни плещутся, забегают на низкий берег холодные волны нового моря. На горизонте — синий от леса и туманов хребет, слева — ленточка плотины. Естественно вливается она в берега, легко и спокойно держит воды целого моря...

Два рубежа, две точки истории братской земли. Между ними — триста с лишним лет, наполненных борьбой, трудом и жизнью многих поколений. Протопоп Аввакум, первый политический ссыльный в эти края; Радищев и декабристы; исследователи Мессершмидт, Гмелин, Миллер, Чекановский, Обручев; ссыльные революционные демократы и большевики; герои гражданской войны — Зверев, Бурлов, Дворянов, Якушев — за каждым именем стоит своя история, тесно сплетающаяся с судьбой Приангарья. Один лишь штрих: на поселение в Братск попал декабрист Петр Муханов. Здесь он изучал местные говоры, чтобы составить академический словарь, десять лет вел наблюдения над водным режимом Ангары (кстати, его записи были учтены в наши дни при проектировании Братской ГЭС), выдвинул проект постройки обводного канала в обход ангарских порогов...

Не на пустом месте возник сегодняшний Братск. Хотя тем, кто приехал в 1955 году к Падунскому порогу, приходилось, как и землепроходцам, рубить лес и ставить в тайге опорные пункты — палаточные городки. И были в этой эпопее свои судьбы, и были события, которые останутся в памяти, такие, как перекрытие Ангары зимой. Впрочем, это тоже уже история.

Удивительно ли, что люди задумали создать музей освоения Ангары и тем самым заполнить разрыв во времени между точками-рубежами: башней острога и плотиной ГЭС?

Наша экспедиция, организованная Братским отделением Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры, и плывет за историей. Точнее, лишь за одной ее страницей — памятниками русского деревянного зодчества и народного быта, которые находятся в зоне затопления Усть-Илимской ГЭС.

В шесть утра звонит рында. Над рекой клочьями висит туман. Небо серое. Капитан торопится: предстоит пройти Дубынинский порог. Берега становятся круче. Кажется, что от гула мотора верховые камни отвесных скал колышутся и вот-вот сорвутся с высоты в прозрачную воду. Над скалами, пронзительно свистя, носятся стаи стрижей. По воде идут широкие круги, водовороты сливаются, вода бурлит, закручивает воронки, и серая пена клочьями летит по волнам. Катер идет, петляя между бакенами, пересекая порой реку от берега к берегу. Уже не серая пена, а белые гребни, белые вихри скачут по воде и вдали — белая кипень...

На обратном пути, когда мы поднимались вверх по течению, через этот порог нас тащил туер. Огромная махина, в чреве которой лязгали мощные механизмы, шла, держась за проложенный по дну Ангары стальной трос, а катер цепко держался за туер. Каково же было тем, кто жил здесь когда-то, не зная мотора и стальных тросов? Они выдалбливали лодки из цельного ствола лиственницы — длинные остроносые долбленки или шили их тоже из дерева — шитики и не боялись ходить на этих вертких лодках по быстрой холодной Ангаре. Они рассчитывали только на себя — свое умение и свою силу. Нередко приходилось тащить лодки и суда волоком по тропам, которые и сейчас по старой памяти зовут бичевниками.

Долбленки и шитики лежат теперь на берегу, возле деревень, брошенные, почерневшие от времени. Их заменили моторки, и теперь они нужны разве лишь музею, чтобы рассказать о постоянном единоборстве между человеком и рекой, которое во многом определяло быт приангарской деревни.

...Деревня Подъеланка вытянулась цепочкой домов вдоль Ангары. Избы обращены лицом друг к другу, смотрят окошками на единственную улицу — дорогу. Тропки сбегают к берегу, тропки уходят через поля к лесу, к сопкам, связывая воедино дом с миром воды и тайги. Да, есть в расположении сибирской деревни и красота и целесообразность. С реки приближающаяся деревня открывается тремя цветами: зеленые берега, коричнево-серые избы и синяя стена леса за ними.

Без леса здесь, верно, не было бы жизни. Дом, тепло, пищу, одежду — все давала тайга. Великое понимание и знание леса, традиционные приемы рубки дворов переселенцы принесли из западного Зауралья и северных великорусских областей. Потому-то и кажется, что ты идешь по северной русской деревне...

Кряжистые избы под высокими двускатными крышами. Избы во много венцов, рубленные в обло. Глухие ворота, словно сшитые из дерева полотнища. Амбары, подогнанные друг к другу так, что один продолжает другой, и оттого боковые улочки кажутся коридорами, стены которых выложены бревнами. Тонкие деревянные слеги-струны огораживают загоны для скота и огороды; низкие бревенчатые бани на крутом берегу, плахи-скамейки возле домов, поленницы, сложенные у ворот...

Последний дом на длинной деревенской улице. Дом Федора Шаманского, охотника и приемщика пушнины. Эту усадьбу Октябрь Леонов, шеф нашей экспедиции, заприметил еще в предыдущих поездках. Виктор Ливанцов, архитектор, быстро, привычно набрасывает план-схему усадьбы. Леонов веревочной линейкой производит замеры, сообщает Виктору:

— Длина амбаров — тридцать один метр, ворот — семь с половиной, дома — двенадцать...

Несколько таких изб — вот и квартал! Эта работа еще не окончательная, прикидочная: когда дом будут перевозить, потребуется точность до сантиметра, иначе не соберешь потом, не врастишь в землю, как он врос сейчас.

Художник Игорь Шандро, расположившись на бревнах, переносит на белый лист строгий рисунок усадьбы. Дом в шесть окон (ставни еще с ночи закрыты наглухо), двое ворот под двускатными крышами — слева и справа от дома, амбары, торцом выходящие на улицу, — замкнутый деревянный четырехугольник, острог в миниатюре, отгороженный от мира, независимый от него: все хозяйство внутри крепких стен. Тяжело приоткрылись ворота — к нам навстречу вышли пожилая женщина и двое белоголовых мальчишек. Черно-рыжая лайка лениво высунула нос и тут же спряталась: на улице было знойно. Елизавета Константиновна присела на завалинку, сбитую из досок, сложила руки под выцветшим передником и стала расспрашивать — кто мы и откуда? Вопрос за вопросом, хозяйка разговорилась и рассказала свою нехитрую, но так часто слышанную потом в других деревнях от таких же, как она, пожилых женщин историю...

Родом она из Пашина. Вышла замуж за дубынинского парня и помнит, как проходил через Дубынино Бурлов с отрядом.

— Красивый был Бурлов, ох, хорош был. Все радовались ему. Помню, свекор тогда отдал отряду четырех коней да пять овец зарезал, чтобы накормить всех. А муж мой на гражданской все годы отвоевал. Скольких коней под ним поубивало, а он жив! А в эту войну на трудфронт ушел: рыбу фронту давал старик мой. Да вот лет двадцать как утонул. Я одна с мальцом осталась. Сама тогда с испорченной рукой рыбачить стала. Сын подрастал, кормить надо было. Кончил он пять классов, пошел на тракториста учиться. Сейчас в лесничестве работает, а это, — она махнула рукой на белоголовых мальчишек, — сыновья его. А коль домом интересуетесь, заходите... Лет сто стоит, а может, и более. Хороший был охотник Федор Шаманский, дак и умер в тайге...

Прощаясь, сказала слова, от которых зашлось сердце:

— Спасибо, что поговорили со мной...

Усадьбе действительно лет сто. Дом обшит сосновой дранкой. Так, на городской манер, отделывали дома в конце прошлого века зажиточные крестьяне. Именно своим точным социальным адресом и интересна эта усадьба. На ней появляется первая за нашу экспедицию табличка: «Памятник народного зодчества. Охраняется государством. Братский музей».

Потом такие таблички появились в Подъеланке на доме конца XVIII века, и в соседнем селе Владимировке на избе начала XVIII века, и на типичной усадьбе середняка в Пашине, и в Нижней Шаманке на доме XVII века с подклетью и заплотом. Очень старую избу нетрудно выделить глазом, стоит лишь присмотреться внимательней: «кондовые» лиственничные бревна (каждое — до полуметра толщиной) потеряли свой теплый золотисто-коричневый цвет, потемнели, осели у фундамента; свес крыши поддерживают повалы-кронштейны, или резные выступы, и «курицы» — корень целого ствола ели, выведенный из-под крыши наружу; массивное бревно — охлупень, или конек, — прижимает крышу сверху; на бревнах зарубки, счет венцам велся снизу; изба сработана топором, и концы бревен шершавые, неровные; на одном из верхних бревен по углу дома вырублено углубление — старинный водосток. Ставни простые, без орнамента, гвозди и крюки кованые. Да и внутри избы очень низкие притолоки и маленькие окошки (их затягивали бараньей брюшиной или слюдой — «окончины слюдяные с железом»); печь глинобитная, а не кирпичная, покоится на лиственничной плахе, «корзине»; пол и потолок — из мощных плах, колотых надвое вдоль стволов лиственниц... Порой дом стоит на подклети, словно в два этажа, и подклеть защищает жилой верх от холода. Деревянный заплот, как вторая стена, только наклонная, прикрывает избу снаружи.

Сибирская изба. Хранит ли она еще смолистый запах дерева или уже утратила его, впитав стойкий дух домашнего очага («Я еще маленькая была, а она уж черная стояла» — так частенько датировали старожилы возраст построек), она без слов поведает, как жили здесь люди. Она расскажет, что земли в этих местах испокон веков было много и потому строились свободно, широко. Что края эти в прошлом были неспокойные, «каторжные», и отгороженность от внешнего мира — высокие глухие заборы, два наулочных окошка, а пять во двор — не была лишь следствием сурового и замкнутого характера живших здесь людей; что крытый двор с переходами, по которым можно попасть во все амбары, так же как прочные стены, высокие крыши и небольшие окна были естественной защитой от сибирских морозов и снегов.

Но не только о рациональности зодчих говорит сибирская изба, она передает их понимание красоты. Они клали бревна просторно и видно. Не прикрыты тесом даже конструктивные элементы — торцы слег, углы зданий. Человек ощущал, что тело дерева, когда оно свободно, не зажато, прекрасно, что серый цвет сосны и золотистый лиственницы, таинственное переплетение волокон передают прелесть тайги с ее густыми запахами хвои, светом бьющего сквозь кроны солнца, с ее мрачными буреломами... Сибирские избы просты, лаконичны и строги, как прост и строг был весь быт их обитателей. И если бы не резные подзоры на домах и воротах, если бы не витиеватые наличники, они казались бы суровыми, какими и кажутся самые старые избы. В них ощущаешь одно желание того, кто строил, — иметь крышу над головой, выжить, выжить во что бы то ни стало здесь, в глухой тайге. Но вот научился человек хозяйничать в этих когда-то новых для него краях, богаче и надежнее стала его жизнь — и захотелось ему украсить свой дом, сохранив его прежнюю простоту. И он стал резать топором фигурные повалы — кронштейны, украшать резьбой охлупни и наличники. Позже наличники стали выпиливать. Фантазия художников словно выплеснулась вся, без остатка, в сложное деревянное кружево. И от этой пышности, ажурности наличников еще более заиграл скупой бревенчатый фон стены...

Деревня Гарменка смотрит окнами на Ангару. Так нередко стоят здесь деревни — лицом к водной дороге, к погоде, к удачной ловле. Жарко пахнет полынью и пылью. Ветра нет, и все-таки председатель сельсовета выбрал крайнюю избу, на отшибе. Огонь лижет столетние бревна, трещит сосновая дранка. Языки пламени коснулись веселых наличников, побежали к высокой крыше. Говорят, меж бревен клали раньше деньги на счастье. Был ли счастлив этот дом? Рухнула крыша, искры столбом взметнулись к небу. Пламя гудит, шкворчит. Остов дома серо-черный, графичный, просвечивает насквозь: огонь полыхает внутри. Последней падает матица — балка, что держала потолок. Падает с человеческим стоном...

Кинооператоры работают метрах в ста от горящей избы. Ближе не подойдешь. На берегу сидят мужики, бабы, дети из соседней Нижней Шаманки и смотрят на огонь. Скоро судьба этого дома станет судьбой многих домов: надо готовить ложе водохранилища. Уже опустело немало деревень. Заброшена и Гарменка. Заросла травой улица.

Забиты двери изб. Забиты окна. Другие, напротив, открыты настежь — из пустого дома на пустую улицу... Люди разъехались — кто, получив пособие, строится на землях новых совхозов, кто перебрался в городские квартиры Братска и Усть-Илима, кто, не пожелав расставаться с домом предков, перевозит его на новое место. Вот увезли дом, и осталась печь посреди деревни...

Молча смотрят люди из Нижней Шаманки на огонь. Изредка перебрасываются словами:

— У нас как пожар был, так полдеревни как растаяло...

— Дом-то строили, когда деду лет десять было, а он, почитай, лет сорок как помер.

— Так уж не проживем, как жили. Поедем на огонь, в большие города, будем на железной дороге кататься.

Фото О. Леонова, Г. Приезжева, Г. Тафинцева

Где-то внутренне для них уже все решено, отрезано, и они, привыкшие к нелегкой таежной жизни, знающие цену своим рукам, не боятся будущего. Может быть, пройдет год-другой, и их дети с любопытством горожан будут смотреть тот фильм, что снимают сегодня Борис Оппельдт, Виктор Никифоров и Геннадий Приезжев. Они увидят костер на берегу Ангары. Силуэты коней. Девчонка с волосами цвета огня вскакивает на коня, и тот уносит ее в белую пелену тумана. Ночное... Увидят женщин, чьи лица закрыты платком по глаза — попробуй поработай в поле, в лесу, где воздух серый от комаров. Увидят рыбаков, что выходили когда-то на ночной лов. Качается лодка, горит смолье в зубьях кованой «козы», освещая реку и стаю рыб над холодным дном; задубленные руки рыбаков перебирают сеть... Возможно, эта жизнь покажется удивительной: на расстоянии то, что невозвратимо, всегда выглядит романтичнее.

Прошлый быт уходит с берегов Ангары под натиском Братска и Усть-Илима. Идея освоения энергетических богатств Ангары и, следовательно, преобразования края нашла свое отражение еще в планах ГОЭЛРО. И когда в 50-х годах была построена первая ГЭС каскада — Иркутская — и потянулись от нее в тайгу, на север, линии электропередачи, — это означало: быть Братску. Интересно взглянуть сегодня с вершины поросшего пихтой хребта на Братск — он начинался с «зеленого городка» у Падунского порога. Море, глубокие заливы, светлая полоса пляжа и неподалеку от берега, среди неоглядной тайги, на расчищенной от леса плоскости, прямые нити асфальтированных улиц, белые черточки домов, квадраты площадей, трубы заводов... Город большой и уже вросший в эту землю. Это ощущаешь по потоку машин на улицах и на шоссе, что связывает в единый организм южную, теперь основную, часть города с поселками Падун, Энергетик, Осиновка... По широким «столичным» витринам магазинов, по часто меняющимся рекламам кинотеатра, по сказочному деревянному кукольному театру и многоэтажному — из стекла и бетона — зданию гостиницы «Тайга». Пляж, закрытый телами загорающих, гул моторных лодок, запах краски и дерева на краю залива, где готовят к плаванию самодельные катера и катамараны. Связки серебристой сороги, вывешенные на балконах; тропинки, пробитые пешеходами в обход дорог, через газоны; яркое цветение петуньи на клумбах. Люди обживают город. Будущий центральный проспект узнается сегодня по шлейфу пыли, что тянется над улицей-просекой; к морю ведет еще наполовину выложенная плитами дорога. По старой памяти один из районов Братска называют Палатки; так и говорят: «Пошли к Палаткам». А там пятиэтажные дома... А через несколько лет архитектурными ориентирами города станут 9- и 16-этажные здания, построенные по современным техническим и эстетическим нормам. Перспективы у города обещающие, да почему бы не быть им, когда земли в избытке, воды, электроэнергии вдоволь. Сегодняшней Сибири нужен братский индустриальный форпост. Осознав себя городом, Братск почувствовал необходимость ощутить себя логическим продолжением всей своей истории, новым ее звеном. Нетрудно понять, сколь серьезна необходимость создания музея освоения Ангары, сколь велик смысл в музейном овеществлении прошлого. Как многое сможет понять человек, если своими глазами увидит Братский острог, эвенкийский и бурятский чумы, сибирскую деревню и рядом — живой, реальный, новый Братск. Если увидит лица (пусть отлитые в бронзе) тех, кто жил ради освоения Приангарья — от енисейского казака Максима Перфильева до строителей Братской ГЭС. Если сам прочтет документы — будь то челобитные или завтрашние строки о родившемся Ангарском энергетическом каскаде и сквозном водном пути через Ангару. Братский музейно-мемориальный комплекс не должен быть аналогом создающегося Иркутского заповедника деревянного зодчества. Это будет музей труда: его главным, самым впечатляющим экспонатом должна стать плотина Братской ГЭС. Ее строила вся наша многонациональная страна, и молодежь держала на этой Всесоюзной ударной комсомольской стройке экзамен на прочность. Десятки тысяч человек приезжают в Братск, чтобы взглянуть на город — символ меняющейся Сибири; 200 тысяч человек 59 национальностей считают его своим домом. Они хотят и должны видеть, знать, понимать, как и почему «брацкая землица» превращается сегодня в Братский территориально-производственный комплекс.

Деревянная мелодия приангарских деревень.

Складывается любопытная закономерность: масштабная стройка рушит прошлое, но именно благодаря масштабности преобразований возникает необходимость его сохранения. Нельзя, невозможно допустить, чтобы при создании Усть-Илимской ГЭС погибли лучшие памятники народной культуры, как это случилось со многими во время заполнения Братского моря. Они нужны, чтобы глубже осознать настоящее и будущее...

Тело плотины словно вписано в берега надежно и четко: бетонная светлая стена глубоко врезана в темные диабазовые кручи. А внутри плотины, в одном из многочисленных залов, перед пультом управления — огромными светящимися табло — сидят ДИС (дежурный инженер станции) и его помощник. Апельсиновым цветом пылают на столе жарки. Тихо, тепло и уютно. В огромном окне синеет Ангара. Как-то не верится, что отсюда, из этой сосредоточенной тишины, уходят в дальний путь миллионы киловатт энергии...

С рождением второй станции Ангарского каскада и промышленного Братска стала осязаемой судьба Усть-Илима, замелькало в разговорах название — Богучаны, где предполагается воздвигнуть четвертую ГЭС каскада. Заполнение Усть-Илимского водохранилища намечено на 1974 год. Около 2 тысяч квадратных километров земли станет дном моря. Поэтому торопятся, спешат экспедиции, работающие на берегах Ангары от Братска до Усть-Илима. Торопятся лесоустроители дать рекомендации, какой лес необходимо вывезти в первую очередь. Торопятся гидрологи, исследуя пороги и стараясь предугадать, как изменится их характер с образованием нового моря. Торопятся биологи, изучая ангарские породы рыб, которые смогут акклиматизироваться в морских условиях. Торопится и наша экспедиция: слишком близок срок заполнения водохранилища, да и атмосфера в деревнях, где дома бросают, разбирают, сжигают, перевозят, не способствует сохранению памятников.

Бакены плясали в кружеве водоворотов. Мелкое злое кипение воды подгоняло катер. Мы проходили Закурдаевскую шиверу. Вдруг береговые сопки расступились — гигантский корабль, рассекая скальным носом уже широкую воду, двигался нам навстречу. То был остров Кораблик. Уткнувшись в его каменную корму, мы простояли ночь: радист долго запрашивал туер Ершовского порога, который нам предстояло миновать, — свободен ли фарватер. С туера ответили — завтра утром, сейчас через порог, вверх, шли суда из Усть-Илима.

Это была самая короткая ночь в году, и она так и не наступила. Сумерки, не успев спуститься, часа в два-три ночи начали таять. Дым костра уходил столбом в серое небо, небо без звезд, с одной лишь зеленоватой Венерой. Плыли над рекой темные облака, полыхала красная зарница, и река, широкая, такая же серая, как небо, с черными берегами и черными пятнами островов, казалось, спала не засыпая... Шумела вода на пороге, но — странно — ее ровный гул сливался с тишиной, не нарушая ее. Изредка всплескивала рыба да коростель едва слышно скрипел в березняке... В такую ночь легко вспоминается.

...Какая славная баня была у бабки Пелагеи, у Пелагеи Дмитриевны, в селе Аникино! С березовыми вениками, пропаренными в кипятке, с густым горячим паром на скользком полке (плеснешь воды на раскаленные камни — и пар перехватит дыхание), с холодными сенями и ледяной водой Ангары, на берегу которой — только сбеги по тропке — и стоит бревенчатый сруб баньки с волоковым оконцем.

А водяная мельница, что спряталась в густом ельнике неподалеку от деревни Закурдаево? По желобу, выбитому в целом бревне, течет прозрачная сильная струя-ручей, крутит деревянное колесо, и его движение передается другому колесу, скрытому внутри сруба. Гигантские, ослизлые от воды бревна, рубленные топором и уже обросшие мхом колеса, мощные жернова — эта мельница под стать тем, кто здесь работал.

Хорошо представляешь быт сибирской деревни по таким вот черным банькам да мельницам, по сработанным руками предметам быта — будь то туес из бересты или острога кованая, с которой ходили на тайменя да осетра, прялка, резанная из дерева, или паняга, деревянная пластина с ремешками, — ее надевали на спину охотники, привязывая к ней мешок с едой, белку или соболя, добытого в тайге.

Как любопытно было постучаться в тяжелые ворота приглянувшейся избы и ждать, когда их откроют и впустят тебя в прошлое столетие... Просторный двор, поделенный обычно домом на две части. С правой стороны двухэтажная стайка, сложенная из слег: внизу стоял скот, вверху хранили сено; задняя стенка двора с навесом, а под навесом — и ступа деревянная, в пояс человеку, и морды, плетенные из лозы, — рыбу ловить, и корыто, из дерева долбленное. Хорошо летом под навесом хозяйничать — прохладно и места много. А с левой стороны двора амбары...

Легко расставалась Агафья Егоровна Шаманская из Подъеланки с содержимым амбаров. В музей на постоянное хранение отдала она (получив в обмен бумагу — акт приемки номер один) два кованых огромных — в руке не удержишь! — ключа от «анбаров», седло деревянное, грабли кованые, биток из бересты, чтоб голубицу с кустов как совком снимать, мездрилку — нож на длинной ручке — шкуры скоблить... Да всего и не перечислишь, что погрузили мы на катер, который сразу стал походить на запасники музея. С пониманием, без насмешки относились люди к тому, что мы собираем ненужную уже утварь. В глубине души, может, и было удивление: и кому интересен валек деревянный, которым всю жизнь белье гладили? Верно, льстило самолюбию: все это наши отцы и деды делали, своими руками, сильные и умелые люди были. Но главным было понимание: не вернется на эти берега жизнь, когда в тайгу на зверя ходили и тем лишь кормились да губой (наростом с лиственницы) вместо мыла домотканые рубахи стирали... Пусть хоть люди узнают, как жили на этих землях раньше. А для ребятишек вся эта утварь, хоть и лежит еще в амбарах, уже точно экспонаты музейные. И с радостью, с готовностью тащат они к нашему катеру кто икону полустертую, кто самолов с крючками, кто турсучок, еще брусникой пахнущий...

Хранительницы этого быта — крепкие, белозубые старухи с темными мозолистыми руками.

Вот сидит Мария Капитоновна со своей подругой Катей в доме с заплотом, что отметили мы табличкой в Нижней Шаманке, и, толкуя без умолку, работает на кроснах. Мелькают детали ткацкого станка — набилки, сережки, подножки, — мелькают сморщенные старушечьи руки с медным колечком, протягивая челноком поперечные нити. Они ложатся вплотную друг к другу между верхней и нижней нитями основы, пропущенными через набилку как через гребешок. Малиновая, с зелеными полосами дорожка бежит в руки мастерицы. Катя занята прялкой: пальцы вытягивают из кудельки нить и наматывают ее на веретешку. Из маленьких оконцев льется свет, он ложится на кроены, на пол, застланный домоткаными половиками, на глиняную печь, что делит избу на две половины. Длинные прохладные сени, низкая притолока дверей, стол и лавки, рубленные топором, — хорошо в этих стенах слушать незамысловатые рассказы Марии Капитоновны...

Яркие голубые глаза под цветастым платком смеются, радуются, когда вспоминает она истории разные про охотников и рыбаков, да про попа «командировошного» из Карапчанки — как возили его на крестины, свадьбы и похороны аж за сто километров по Ангаре; мало в каких деревнях свои церкви были...

С церквами мы действительно встретились только после Ершовского порога, после Боярских ворот — низких холодных берегов, прикрытых серым пористым снегом. Казалось, что весна здесь только начинается. Но у деревни Воробьево, в устье Эдучанки, притока Ангары, снова было лето. Пахло пылью разъезженных дорог и смолой: лесовозы уходили один за другим по проселочной дороге куда-то за деревню, видно, на трассу Братск — Усть-Илим.

На деревенской улице, продолжая ряд бревенчатых изб, стояла церковь. Она удивляла простотой: казалось, к длинной избе пристроили высокую колокольню, заканчивающуюся скромной луковичной главкой. Никаких украшений, только легкие фестоны над окнами да узорно положенная дранка на шейке луковицы. И тем не менее церковь была по-северному красива, и секрет ее красоты заключался, наверно, в точно найденной пропорции — длины прируба и высоты трехъярусной колокольни, — и в видимой, не прикрытой ничем фактуре серых бревен. Этой церкви было лет шестьдесят, а той, которую мы увидели в деревне Карапчанке, лет сто пятьдесят, и она, пожалуй, была еще проще, словно связали воедино несколько изб с двускатными крышами и одна из изб, средняя, была выше других. Неровную линию крыш, должно быть, подчеркивал и уравновешивал бревенчатый сруб звонницы, стоявший на крайней «избе». Но сейчас звонницы не было — были только глухие бревенчатые стены и одно-единственное окно посередине. Звонницу мы нашли на другом берегу Ангары, напротив Карапчанки: ее приспособили в свое время под зимовьюшку...

Да, надо торопиться с вывозом памятников. Это стало осязаемо ясно, когда, миновав Бадарминское сужение, мы остановились у Толстого мыса. Рядом с нашим катером, над палубой которого, как древко знамени, торчала ржавая острога, швартовались баржи с металлоконструкциями: они тоже шли из Братска. Плыли невдалеке Лосята — три острова, и никак не могли уплыть. Одного из них, того, что ближе к правому берегу, прочно привязала к плотине ленточка перемычки. Конструкция эстакады просвечивала насквозь, и можно было представить реально, какая металлическая сила нужна, чтобы противостоять Ангаре. На левом берегу, долгий, разбросанный в пыли дорог и грохоте стройки, лежал новый город. Гул стоял над шоссе: один за другим шли цементовозы. На Всесоюзной ударной комсомольской стройке стояли горячие дни. Но в скором времени они обещали быть еще жарче: на левый берег, на строительную площадку, вот-вот должна была прийти железная дорога Хребтовая — Усть-Илим, а вместе с ней новый цемент, новое оборудование...

Усть-Илим был последней точкой нашей экспедиции.

Проплыла, прозвучала деревянная мелодия приангарских деревень. Она нужна всем, кто живет сегодня и будет жить завтра...

Фото О. Леонова, Г. Приезжева, Г. Тафинцева

Л. Чешкова, наш спец. корр.

Просмотров: 8690