Два молодых лемура проездом

01 ноября 1971 года, 00:00

Рисунки В. Чижикова

Каждый раз, вспоминая старые сказки «Тысячи и одной ночи», я нахожу в них все новые добродетели. На мой взгляд, в этих сказках очень хорошо показано положение журналистов и писателей. Ведь мы, совсем как Шахерезада, должны каждый день поставлять своему властелину-издателю новую историю, если хотим жить. Кроме того, будучи в Африке, я убедился, что это произведение может служить довольно точным путеводителем.

Древняя арабская сказка оживает каждый сентябрь, когда северо-западный муссон гонит флот Синдбада из Персидского залива в «Южное море», и замирает, когда юго-западный муссон уносит хрупкие суда обратно в залив. В наши дни флот, вышедший в Индийский океан, — это самое большое в мире скопление парусных судов, а доу, которые строятся в Кувейте, мало чем отличаются от тех, что плавали здесь задолго до Васко да Га-мы. Эти суда по-прежнему несут с собой дыхание сказки и призрак опасности: изящный корпус из малабарского тика, блестящий от акульего жира; экипаж, состоящий из негров, индусов и рыбаков-арабов из Бахрейна, которыми командует шкипер в широком белом одеянии, с развевающейся бородой и кривым серебряным кинжалом на поясе. Вот на таких судах и рождались морские истории: по ночам ветер доносил с берега звуки тамтамов, рычанье неизвестных зверей смешивалось с гулом прибоя. Где-то впереди были острова, населенные циклопами, злобными карликами и гигантскими змеями... Что и говорить, впечатляющий набор! Что осталось сейчас от «Тысячи и одной ночи» на островах Индийского океана? Заглянем на минутку на некоторые овеянные легендами кусочки суши. Первый из них —

Занзибар

От Момбасы всего час лета до Занзибара. Лететь над коралловыми рифами Индийского океана — все равно что заглянуть сверху в красочный мир диснеевских фильмов. Белые пятна съежившихся пеликанов за полосой прибоя, метнувшаяся из глубины стая рыб, напуганная тенью нашего самолета, и, наконец, сахарно-белые домики, раскиданные среди чего-то похожего на игрушечную мирту — на самом деле это оказывается гвоздикой, источником богатств Занзибара.

Пробыв на острове два дня, я почувствовал себя сбитым с толку, как гимназист, которому нужно писать первое сочинение. Что рядом с Занзибаром — Таити, Бали или Капри? Это добрый и гостеприимный город, пронизанный солнцем и обвеянный муссонами, город, где еще живут потомки Синдбада-морехода, где у индусов, которые во многих городах мира (кроме Индии) похожи часто на сварливых сорок или на раненую лань, открытые и веселые лица, где африканцы перековали свои старые цепи рабов на отливающие серебром браслеты, которые они носят на лодыжках.

...Раха Лео, бесспорно, райский уголок. В переводе «Раха Лео» означает «Отдыхай сегодня». Дети разных цветов кожи играли в крикет и футбол на зеленевшем поле, а взрослые — арабы, индусы и негры — сидели, потягивая свой вечерний кофе, который здесь подают в огромных конусообразных латунных кружках, начищенных до горячего блеска. Рядом с площадкой для игр возвышалось красивое белое здание, напоминающее по архитектуре смесь кафе, родильного дома, мечети и радиостанции; в данном случае, у микрофона выступал толстенький человек. Он сидел на столе, скрестив ноги, и читал коран, а передача шла прямо на репродукторы, развешанные по всему Раха Лео.

Когда появился гость, то есть я, вечерняя молитва была прервана, и я с ужасом сообразил, что мне придется выступать с речью перед жителями Занзибара. Любезный господин в красном, как помидор, тюрбане и сюртуке впихнул меня в стеклянную клетку и на звенящем незнакомом языке попросил включить звук; потом он перешел на английский, и я, к своему удивлению, понял, что, описывая снежный север, где живет «экзотический иностранец», он очень ловко вплетает в свой рассказ рекламу какого-то эскимо. Маленькие занзибарцы с восхищением и завистью смотрели на человека, который, если верить комментатору, проводит значительную часть своей жизни, бродя по колено в мороженом, так что когда мне наконец дали слово, у меня не хватило духу рассказать им правду о ноябрьской слякоти в Швеции — то, что она несъедобна, еще далеко не все... Вторым островом на пути был

Мадагаскар

Синдбад-мореход, рассказывая о загадочном острове Вакиак (в котором исследователь без труда узнает Мадагаскар), утверждал, что остров населен живущими на деревьях карликами, слонами и носорогами. Еще там живет ужасная птица Рох. «Носорог кидается на слона, поддевает его рогом и поднимает в воздух, но, когда кровь слона зальет носорогу глаза и ослепит его, сверху на них бросается птица Рох и — о ужас! — поднимает в когтях их обоих к себе в гнездо, на корм прожорливым птенцам». Здесь, конечно, есть некоторые преувеличения: на Мадагаскаре не водится ни слонов, ни носорогов, а что касается птицы Рох, то хотя она и появляется, но всякий раз оказывается самолетом компании «Эр-Франс».

Рисунки В. Чижикова

Мадагаскар — это не Африка. Мадагаскар — сам себе континент, по величине равный Франции и странам Бенилюкса, вместо взятым. Здесь можно встретить вперемежку образцы самых разнообразных климатов и ландшафтов: пустыню Сахару, саванны Центральной Африки, рисовые поля Дальнего Востока, виноградники Оверни и альпийские озера Шварцвальда и Тюрингии, спрятавшиеся в темных хвойных лесах. За каких-нибудь два часа лета вы перенесетесь из Женевы на Таити, с Явы на склоны Килиманджаро. Кроме этих собранных со всего света ландшафтов, на Мадагаскаре есть и своп собственные, неповторимые: дикие, кроваво-красные утесы, леса баобабов, серых, как глина пли цемент, и похожих на колонны застывших мастодонтовых ног.

Животный мир острова первобытен. Такие биологические новинки, как слоны, носороги, крупные хищники и обезьяны, увы, отсутствуют. Зато в реках и озерах живут двоюродные братья бронтозавров юрского периода, в море, у берегов острова, плавают живые ископаемые — целеканты, а в лесах живут тихие, добродушные лемуры — особый вклад Мадагаскара в мировую фауну. Так же своеобразна и первобытна флора острова. Ботаник может привезти домой в своем багаже 740 различных сортов орхидей; если он по-настоящему любит цветы, в дорогу ему придется взять мясные консервы, чтобы кормить хотя бы самых прожорливых из мадагаскарских растений-хищников. Бродя по острову, он имеет большие шансы встретиться и с каким-нибудь представителем шести тысяч видов жуков, которые здесь водятся. Население живет, по-прежнему разбившись на группы по племенам. Это таналы («Те, что из леса»), они живут охотой и считаются мастерами резьбы по дереву; бецимизарака («Множество неразлучных»), которые возделывают кофе и ваниль на своей части острова; антаиморо («Те, что из долин»), в жилах которых течет арабская кровь. В восточных районах острова живут сакалава («Те, что из низин») — скотоводческий народ, рослый и статный, их женщины когда-то считались жемчужиной любого приличного гарема; махафали («Те, кто держит много запретного») — кочевники, славящиеся бюрократией, которую можно сравнить разве только со шведским крючкотворством. Заключают этот ряд амбанитанитра («Те, что под небесами»), бецилео («Множество непобедимых») и мерина, или хова, — малайцы. Мы приземлились на аэродроме Аривонимамо — для Мадагаскара это очень короткое название, почти как Хью у нас в Швеции. Обычно здесь города называются куда красивее — Амбатофинандрахана и Амбохимахасоанфанадиана, если упомянуть лишь пару из-за экономии места. Заглянув в учебник, мы прониклись глубочайшим состраданием к маленьким мадагаскарцам, которым приходится учить историю и географию своей родины. Сами мы не решились углубляться в славное прошлое острова; дело в том, что каждая страница пестрела такими фразами: «Когда Андрианампойнимерина стал королем, он заключил мир со своими родителями Андрианамботсимарофи и Раворомбатодамбохидратомо...»

Тут мы с Хасснером сдались. Позднее я узнал, что мадагаскарцам к середине XVIII века это тоже надоело, и они прибегли к лингвистическому приему, состоявшему в том, что каждый второй слог проглатывался. В полном соответствии с традициями и этой системой аббревиатуры портье в гостинице называл меня и Хасснера «мсье Стран» и «мсье Ас».

Путь от аэродрома к городу идет по красным илистым дорогам между зеленых склонов. Мы приехали на Мадагаскар в период дождей; над землей плыл туман, заползая в ложбины. Люди были одеты настолько одинаково, что это напоминало униформу. Мужчины, женщины, дети — все разгуливали в одном и том же: на плечах белая накидка, на макушке — обычная мужская фетровая шляпа. К тому же у каждого в руке был зонт. (Позже мы открыли, что одной из важнейших статей французского экспорта на Мадагаскар были шляпы и зонты; каждый уважающий себя мадагаскарец имел большой набор зонтов и носил иногда две или три шляпы сразу, чтобы показать свой богатый гардероб.)

Мы приехали в Тананариве (Тана по-местному) в пятницу — день, когда на городскую жизнь кладет свой отпечаток большой базар — зоман. Базарная площадь была полна людей, бродивших под тысячами белых зонтов. На зеленых камышовых подстилках возвышались пирамиды фруктов, овощей, лепешек, цыплят, яиц, а угол, отведенный для торговли цветами, горел золотым и красным от мимозы и бегоний. Я не могу перечислить все те базары, на которых мы побывали за время путешествия, но этот был чем-то не похож на них. Сначала я не мог сообразить, чем зоман в Тананариве отличается от других базаров, но потом вдруг понял: здесь стояла мертвая тишина! Закрыв глаза, я слышал лишь мягкий гул и щебет ласточек, гнездившихся под крышами. Здесь никто не торговался, надрывая горло, никто не ругался, не стучал по пустому жестяному подносу, чтобы привлечь к себе внимание, здесь не ныли нищие и уличные певцы. Зоман — это спокойные люди, которые встречаются для того, чтобы кивком или легким наклоном головы купить пли предложить товар, это случай проявить свое достоинство и выдержку.

Проезжая как-то через город, нам пришлось притормозить па перекрестке: мы встретились с каким-то праздничным шествием. Мужчины и женщины танцевали под звуки флейты и барабана, их накидки мягко колыхались, белея в вечерних сумерках. Впереди шел юноша, исполнявший, как видно, роль ведущего: его глаза горели от азарта, а в руках он нес нечто запеленатое в «ламбо» — так называется накидка. Когда мы подошли поближе, то увидели, что это нечто — мумия с пустыми глазницами. На шее у нее был венок, руки, напоминавшие две сухие ветки, сложены на груди.

Рисунки В. Чижикова

Дело в том, что на Мадагаскаре умерший не считается окончательно умершим, его власть над семьей остается, и у него, как и у живых, есть потребность в перемене мест и развлечениях. Мертвеца помещают в большой и красивый склеп, украшенный деревянными скульптурами и рогами жертвенных быков, и раз в году навещают. Мумию пеленают в новое ламбо и идут с ней на прогулку в поле, навещают старых друзей, а вечером устраивают более или менее скромную попойку.

Мадагаскарцы, кстати сказать, сумели приспособить старый обычай к новым условиям; мумии теперь разъезжают в автобусах и даже летают на самолетах. Случается, что вместе с ними идут в кино на какой-нибудь ковбойский фильм и кончают вечер в бистро.

...В столице открывался Большой туристский конгресс, на который мы с Хасснером были приглашены в качестве почетных гостей. (На другой день местная газета сообщила: «Гость из Швейцарии (!) выступил с коротким докладом о перспективах морского рыболовства в его стране». Я, конечно, знаю, что мой французский далек от совершенства, но чтобы простую благодарность за еду и прием можно было истолковать как доклад о рыболовстве — это уже выше моего понимания.)

Среди ораторов на этом конгрессе мне понравился господин Леблон, произнесший доклад «Родственные острова, или Потерянный рай. Героизм и динамизм во франко-английском альянсе Индийского океана». Месье Леблон был из тех ораторов, которые настолько хорошо владеют словом, что мысль уже не имеет никакого значения. Его описание родственных островов, то бишь Реюньона и Маврикия, начиналось так: «Посредине, нет, почти в центре, чтобы не сказать, в самом сердце моря очарования и загадок, которое мы зовем Индийским океаном, из волн вздымаются два острова. О! Они уж видны!»

— Не вздумайте туда ехать, — тихо сказал мне мой сосед. — Я могу вам рассказать об этом острове такое, что вы ахнете.

Конечно, этого было для нас достаточно. Мы с Хасснером сочли, что посетить этот своеобразный остров — наш журналистский долг. Итак, следующим был

Реюньон

Мы приземлились в аэропорту Сен-Дени ночью на посадочной полосе, зажатой между морем и крутой стеной гор. Стояла изнуряющая жара, океан вздыхал и стонал, как больной зверь. Мы долго бродили по темному городу, где воздух был липким и пах жженым сахаром, пока наконец не разыскали «Отель Кольбер».

Нас с Хасснером уж никак не назовешь привередами, нам приходилось ночевать по-разному, но тут даже мы заколебались. Причиной этому была не грязь и даже не курицы, которые кудахтали в пустых номерах, охотясь за тараканами, — а запах. Я в жизни не встречал такого воздуха — опьяняющего в самом прямом, буквальном смысле слова. Как будто нас засунули в бочку из-под рома и закрыли крышкой. Казалось, если выжать влажную простыню, то набежит добрая порция того, что так красиво называется «водой жизни». В баре висело объявление, которое возвещало:

Средняя продолжительность жизни

57 лет — для пьющих воду

70 лет — для пьющих вино

ВЫБИРАЙ!

Нам с Хасснером не оставалось иного, как прожить на тринадцать лет дольше.

Рисунки В. Чижикова

Утром история повторилась: наши попытки заказать что-нибудь безалкогольное воспринимались как плохая шутка или как следствие наших скверных характеров.

Другой особенностью Реюньона оказалась система кредита. Очень трудно было заплатить :— деньги не хотели брать. «О, мсье наверняка зайдет к нам еще раз и купит еще что-нибудь...» Получать наличными считается и невежливым, и неумным: покупателя нельзя выпускать из рук с такой легкостью, он еще пригодится! Конечно, и здесь есть свои исключения — в этом я убедился.

Остров не колония, а французский департамент; он имеет такую же социальную организацию, как французский провинциальный город во времена Наполеона. Здесь есть своя маленькая академия и «Общество поощрения наук и искусств». А слово «креол» по-прежнему значит «белый, родившийся в колонии» (как, например, наполеоновская жена Жозефина).

Обо всем этом нам рассказал любезный хозяин нашей гостиницы; в его автомашине мы немало поездили по Реюньону. Хотя площадь острова всего-навсего в шесть раз больше площади Парижа, здесь есть горы высотой с Монблан. У подножия одной из них мы встретили «пети блан» — «маленьких белых». Они сидели возле узкой горной тропы, по которой не могла пройти их тележка с овощами, и обедали. Черный хлеб и вода — классический обед нищего. У куста ежевики стоял стреноженный тощий осел, судя по виду — больной. Когда мы подошли, мальчик и его взрослый спутник встали и низко поклонились.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Флер д'Амур, — прошептал мальчик. В переводе это значит «Цветок любви». — Мы живем на Илет-де-Малёр («Островке несчастья»), там, наверху. — Он показал на маленький зеленый выступ где-то у самой вершины горы.

Когда мы поехали дальше, я услышал печальную и странную историю «маленьких белых». В 1642 году губернатор Фор-Дофина на Мадагаскаре отправил несколько судов с мятежниками, политическими заключенными и распутными женщинами на необитаемый остров — тогда он назывался Иль-Бурбон. На острове было великое множество морских черепах, которые и стали спасением колонистов. Затем на остров привезли африканцев. Они не страдали от тропической жары, полевые работы в таких условиях были для них делом обычным, и с годами они стали жить все лучше и лучше, тогда как бывшие матросы и солдаты бедствовали — черепах больше не стало. Кончилось тем, что французы перебрались в горы: там им было привычнее, и многое напоминало родину. Они обосновались на «идет» — полянах на склонах гор, где можно было жить и выращивать овощи. Здесь они и живут до сих пор — осколок народа Франции времен «Короля-Солнца», забытые, вырождающиеся, больные... Внизу жизнь идет своим чередом, не задевая их, до них не доносится эхо революций и войн, они по-прежнему говорят на языке эпохи Людовика XIV, у них есть свои церкви и священники, свои песни и свои обычаи. Они — «маленькие белые», оставшиеся в стороне от прогресса; они живут в мире, где время — не река, текущая вперед, а застойное болото.

Маврикий

Реюньон и Маврикий — рядом. В ясные дни с берегов одного острова видно другой — дрожащее марево в зеленой, как перно, дымке Индийского океана.

Маврикий выдержал тяжелую борьбу с нашествием людей. К концу XV века это был еще неоткрытый остров с огромными лесами черного дерева и потухшими и выветрившимися вулканами, настоящий рай для дронтов, или «додо», как их еще называют. Дронт — это создание, меньше всего приспособленное к борьбе за существование: медлительная и добродушная птица не умела ни летать, ни кусаться, ни брыкаться, а мясо ее было на редкость вкусным. Дронт стал любимцем моряков, и морякам потребовалось не так уж много лет, чтобы полностью его истребить. К началу XVIII века последний дронт уже успел угодить в котел. После дронта хозяевами острова стали корабельные крысы, завезенные голландцами. Голландцы, ввезшие на остров еще и оленей из Вест-Индии, занимались в основном тем, что систематически вырубали леса черного дерева. В 1712 году голландцев выставили французы, назвавшие остров Иль-де-Франс. Здесь начали выращивать сахарный тростник и табак, черные рабы поднимали целину и разбивали парки, в которых колонизаторы могли прогуливаться, философствуя о близости к природе.

Иль-де-Франс входил в составленный Наполеоном список имущества несостоятельного должника и достался англичанам. После отмены рабства земледелие стало держаться на импорте индийских кули, которые тоже неплохо выдерживали жару и довольствовались нищенской оплатой.

История острова, таким образом, напоминает сказку «дедка за репку, бабка за дедку» и так далее; начинают ее дронты, кончают индусы, а где-то посредине — англичане и французы. Маврикий — двуязычный остров, но говорить по-английски считается неприличным. Это язык бизнесменов, а не аристократов, проводящих жизнь в замкнутом мирке клубов «Додо», где они обсуждают мировые проблемы и женщин. Такова ирония судьбы: беспомощная птица, не умевшая летать, дала имя самой замкнутой группе на острове — клубу сахарных баронов и рантье.

Рисунки В. Чижикова

Наши последние дни на Маврикии мы проводили не на самом острове, а на воде и под водой около Ле Морна. Ле Морн — «Одинокий» — это огромный величественный утес, встающий из моря почти вертикально, но у его подножия все же есть узенькая полоска белого песка, на которой посажены деревья касарина. Как-то после обеда я решил поохотиться под водой в одиночку. У меня было гарпунное ружье, и, к своему удивлению, мне удалось загарпунить большую рыбу-попугая, красную, как кардинальская мантия. Я был метрах в двухстах от берега и раздумывал, куда бы положить свой трофей; внизу, на дне, виднелся выступ, который показался мне подходящим. Я нырнул, держа рыбу в руке, и стал искать щель, в которую ее можно было бы пока сунуть, как вдруг — фьюить! — мимо меня молнией пронесся какой-то снаряд, и моя добыча исчезла. Удивленно осмотревшись вокруг, я увидел метрах в десяти от себя барракуду длиной метра два с половиной; она жевала рыбу-попугая, мрачно косясь на меня. Похолодев от страха, я быстро двинулся к поверхности, по дороге вспоминая рассказы о свирепости и прожорливости барракуд. Вынырнув, я увидел, что барракуда выплюнула хвост, оставшийся от рыбы-попугая, и тихо скользнула вслед за вторым мясным блюдом, то есть за мной. Я мгновенно нырнул за коралловый утес, стараясь держаться вне поля зрения барракуды, но она принялась описывать круги, разыскивая меня, а мне оставалось только держаться подальше. Помните сказку об охотнике, который бегал, вокруг дерева, спасаясь от медведя? То же самое было и здесь: я прятался за утесом, а она раз за разом проносилась мимо, как взбесившаяся торпеда. Время от времени мне приходилось всплывать, чтобы глотнуть сквозь, трубку немного воздуха, но позвать на помощь я не мог — маска плотно закрывала лицо. Наконец, я начал уставать, меня разбирала злость из-за того, что приходится кончать свои дни от зубов какой-то поганой рыбы, но в это время, к счастью, забеспокоился Хасснер. Он загорал на берегу и смотрел, как я ныряю, удивляясь моей игривости. В течение получаса я болтался вверх-вниз, как поплавок, но потом стал слабеть. Хасснер в конце концов заподозрил неладное, сел в лодку и неторопливо поплыл выяснять ситуацию.

Я увидел вдалеке тень лодки за секунду до того, как решил сдаться. Я нырнул, содрал с себя маску и из последних сил поплыл к лодке. Когда я переваливался через борт, мимо моих ног пронеслась барракуда.

Наверное, пройдет немало времени, прежде чем я снова отправлюсь с гарпуном под воду. Когда я рыбачу, мне хочется быть рыбаком, а не уловом. Такой у меня принцип.

Домой

С островов Индийского океана мы вернулись не с пустыми руками. У нас было живое свидетельство того, что диковины там есть: мы везли с собой двух лемуров — священных полуобезьян Мадагаскара.

Я всю жизнь мечтал о лемуре, с тех самых пор, когда еще ребенком прочитал легенду об этом симпатичном зверьке. Звучала легенда примерно так.

На пятый день творения бог стал создавать животных. Он сидел на берегу большой реки и, улыбаясь в бороду, лепил из глины зверей самого причудливого вида. Фантазия его работала вовсю. Бог рано кончил работу в тот день (ведь на следующее утро ему надо было создавать человека) и уже собирался идти спать, как вдруг заметил, что у него остаются кое-какие лишние детали: лисья мордочка с черным носом и желтыми глазами, тело, которое по идее предназначалось кенгуру, но потом было заменено другим, четыре черные обезьяньи лапы и черно-белый хвост длиною в метр. Бог осторожно сложил все это вместе, но вид у нового создания оказался настолько странным, что он долго колебался, прежде чем вдохнуть в него жизнь.

— Как же мне его назвать? — бормотал он про себя. — Лемминг? Нет, это уже было. Лем-лем-лем... Лемур! Вот это, пожалуй, годится.

И бог вдохнул в эту глиняную фигурку жизнь и сказал:

— Стань, лемур!

И лемур стал. Он посмотрел на бога ясными янтарными глазами и спросил:

— А почему у меня должен быть такой вид? Не так уж это весело — быть скроенным из остатков. К тому же хвост, хоть и красивый, будет волочиться по земле и весь облезет.

Тогда бог улыбнулся и сказал:

— Другим я дал силу, хитрость и злость. Тебе же дам кроткий прав, добрые мысли и спокойную доверчивость. А насчет хвоста не беспокойся: я наделю тебя способностью держать его кверху, так что все будут завидовать тебе и говорить: «Ах, если бы я мог носить свой хвост так же гордо, как лемур!»

Лемуру стало немножко легче, но он все же подозрительно спросил:

— А как я буду говорить?

— Хэ? — переспросил бог. (Он стал туговат на ухо после того, как сотворил грохочущие небеса.)

— Хэ-хэ, — повторил лемур. — Что ж, звучит неплохо.

С тех пор лемур и говорит только «хэ-хэ».

Это рассказ о происхождении лемуров. Дальнейшая их история изобилует провалами и темными местами. Известно только, что после грехопадения лемурам пришлось уйти из рая — хищники там стали показывать зубы, а люди — бросаться камнями. В конце концов лемуры очутились на пустынном морском берегу, построили плот и отправились на нем в неизведанные дали. Пушистые, торчащие кверху хвосты служили им парусом, а в один прекрасный день на рассвете времен они причалили к зеленому цветущему острову.

— Хэ-хэ! — сказал капитан лемуров, что в данном случае означало: «Здесь растут бананы. Здесь мы будем жить».

Размахивая полосатыми хвостами, лемуры выпрыгивали на берег. Они шли по острову, раскачиваясь, как старые моряки, жевали бананы и кузнечиков, а когда солнце село, разбились по парам. «Хэ-хэ...» — шептали они друг другу, глядя на яркую блестящую луну.

Скоро в лесу уже трудно было найти дерево, на котором бы не было маленьких добродушных лемурят. С той поры остров стал называться Лемурией.

Однажды лемуры услышали чужие шаги, треск сучьев и увидели существо, созданное богом по своему образу и подобию, только без бороды и с черной кожей. Это был человек, который пришел в лес за медом. Он ловко вскарабкался на огромный баобаб и у самой вершины нашел дупло, из которого пахло медом. Приложив ухо к дереву, он услышал, что внутри все гудит и звенит, будто ветер бьет по тамтаму, оставленному у хижины, и сунул в дупло руку, чтобы выгрести мед диких пчел. Но этого ему делать не стоило: в него тут же вонзились тысячи алых жал, и, не удержавшись на ветке, он полетел вниз. И вдруг из листвы баобаба высунулись сотни лисьих носов, меж ветвей замелькали сотни полосатых хвостов, сотни маленьких черных рук подхватили человека и бережно опустили его на землю. Когда сквозь щелки глаз, запухших от пчелиных укусов, он разглядел опечаленные черные мордочки и почувствовал, как черные морщинистые пальцы ласково гладят его по лицу, он вспомнил своего старого дедушку и сказал: «Бабакуте!», что значило «дедушка снова стал маленьким мальчиком». Так их зовут на Мадагаскаре.

Рисунки В. Чижикова

Теперь вы понимаете, почему я так хотел иметь лемура — этого доброго зверька из сказки. Когда я приехал в старую Лемурию, которая теперь зовется Мадагаскаром, я всеми возможными путями пытался познакомиться с этими существами, но они оказались заповедными. Дело в том, что по древним поверьям мадагаскарцев в лемурах живут души их умерших предков, а разве можно допустить, чтобы почтенные предки трясли прутья решеток в чужеземных зоологических садах?

И вот (судите сами о моей радости) я с помощью шведского консула стал владельцем лемура. На аэродроме нас с Хасснером ждали две клетки, в которых сидели два желтоглазых красавца. Один предназначался губернатору Джибути, другой — самый красивый — мне. Нам удалось незаметно протащить клетки в самолет и кое-как спрятать их, прикрыв плащом.

Все шло нормально. Но в полете хорошенькая стюардесса почему-то смотрела на нас с неприкрытым любопытством. Не успел самолет взлететь, как она поставила перед нами две бутылки шампанского и блюдо слив, и потом безостановочно носила нам вино, фрукты и какие-то сушеные сласти. Время от времени она заглядывала в бумагу, после чего доставала какой-то шуршащий мешочек; ее поведение было настолько странным, что в конце концов мы спросили, что это значит. Она протянула нам бумагу. Это было официальное письмо на бланке Мадагаскарского научно-исследовательского института:

Стюардессе самолета линии «Эр-Франс»

Вашим рейсом отправляются в Париж два молодых лемура. Прошу учесть, что они много и часто пьют. Кормить их можно фруктами и кусочками хлеба, смоченными в молоке, однако на всякий случай я посылаю вместе с письмом мешок сушеных кузнечиков, их любимую пищу.

Заранее благодарю за помощь.

С уважением

(Подпись неразборчива.)

До сих пор я считаю для себя большой честью, что меня приняли за лемура — этого доброго, простодушного зверя из лесов Мадагаскара. Если вы мне не верите, спросите самого Бабакуте: он живет теперь в зоопарке на Скансене, смотрит на посетителей прозрачными солнечными глазами и согласно говорит: «Хэ-хэ».

Олле Страндберг, шведский писатель

Перевел со шведского Ю. Поспелов

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 5890