Последнее задание

01 ноября 1971 года, 00:00

Рисунки Г. Филипповского

1 августа 1918 года В. И. Ленин писал: «Сейчас вся судьба революции стоит на одной карте: быстрая победа над чехословаками на фронте Казань — Урал — Самара. Все зависит от этого».

Эти слова В. И. Ленина могли бы стать эпиграфом к повести «Первые шаги» Вячеслава Арсеньевича Тимофеева, бывшего сотрудника военной разведки. Место и время действия повести — Поволжье, лето 1918 года.

В то время в Поволжье (я сам участвовал в борьбе с белогвардейцами, а позже был одним из секретарей Самарского губкома партии) обстановка была сложной и трудной. Антисоветские заговоры и мятежи разного масштаба, явный и тайный саботаж — все пускалось в ход для борьбы против революции. Контрреволюционные организации, как правило, действовали в тесном контакте и по указке иностранных миссий. В качестве ударной силы контрреволюцией был использован чехословацкий корпус. Советскому командованию для успешной борьбы были необходимы достоверные сведения о планах, замыслах и, разумеется, силах белогвардейцев.

Основная сюжетная линия повести — рассказ о первых шагах молодого советского разведчика, который под видом коммерсанта проникает в глубокий вражеский тыл и добывает ценные данные для командования Первой революционной армии. Стойкость, мужество, революционная убежденность помогают ему решать сложные по тому времени задачи и часто выходить победителем из острых и драматических ситуаций.

В журнале печатается заключительная глава повести. В ней, как и во всей книге, нет вымысла, автор рассказывает только о том, что сам видел и пережил.

Александр Сиротин

На пристанционной площади, где раньше стояли легковые извозчики, ни души.

От вокзала до ревкома две версты пришлось отмахать марафонским бегом. Но там, несмотря на середину дня, не было не только руководителей, но и служащих.

— Что произошло? — спрашиваю уборщицу. — Куда девались члены ревкома?

— Да ничего не произошло, — отвечает старуха, подслеповато глядя на меня. — А ты, часом, не Кузьмичов?

— Нет, не Кузьмичов, а что?

— Коли не Кузьмичов, так и не спрашивай.

— Так где же начальство, мать?

— Знамо дело где. На митине. Это у них так заведено, утром митин, в обед тоже митин.

— А где сейчас митинг?

— Поди, в биоскопе аль на церковной площади.

Зрительный зал театра переполнен. Дым, духота. Кому не хватило стульев, стоят в проходах, сидят на полу перед авансценой, на подоконниках. Я начал пробираться к трибуне, за которой стоял Валериан Куйбышев. «Легче перейти линию фронта, чем пробраться к сцене», — подумал я, усиленно работая локтями и наступая людям на ноги. На полусогнутых пробежал перед столом президиума и только за спиной председателя собрания встал во весь рост.

— Мне бы словцо сказать Валериану Владимировичу. Разрешите.

— Нельзя! Закончит доклад, тогда валяй сколько угодно, — не глядя на меня, ответил председатель и, облокотившись о стол, продолжал слушать.

Куйбышев кончил, и я тут же коснулся его плеча:

— Неотложное дело, Валериан Владимирович!

— Что случилось?

Куйбышев недовольно смотрел на меня. Нашел, мол, время...

— В любую минуту белочехи могут ворваться в город!

— Каким образом? От Мелекесса до линии фронта...

Но я перебил его:

— Они обошли наш левый фланг и идут на Мелекесс.

— Откуда такие сведения?

Куйбышев был явно смущен и озадачен.

— Я только что приехал с передовой, разговаривал там с перебежчиками.

Куйбышев оглядел зал, подумал, пятерней поправил шевелюру и повернулся к президиуму:

— Предлагаю перерыв минут на пяток.

Председатель поднялся, стукнул карандашом по графину, спросил:

— Возражениев не будет? — И, получив согласие, предупредил: — В таком разе с местов не сходить!

— Как это случилось? — отойдя в глубину сцены, спросил Куйбышев.

Выслушав мое сообщение, твердо сказал:

— Чтобы не оказаться в ловушке, придется собрание закрыть и всем разойтись по своим местам.

Ко мне подошел связной Якова Кожевникова бородач Дубинин и увел меня в домик с вывеской «Бакалейные товары», который служил пристанищем для разведчиков.

— Для тебя получено новое задание, и знаешь какое?

— Откуда же мне знать?

— Тебе предстоит добыть новые сведения о численности войск на Волго-Бугульминской железной дороге. — Дубинин оглядел меня с головы до ног. — Прежде всего тебе надо сменить одежонку. В этой куртке ты уже появлялся на глаза белым. Только глупец не обратит на тебя внимания. А так как в контрразведках дураки не водятся, облачайся в солдатскую рвань...

С этими словами он достал из-под стола вещевой мешок и бросил его к моим ногам.

Пока я перешивал пуговицы, Дубинин одним пальцем отстукал на машинке удостоверение на имя выписанного из госпиталя ефрейтора. Захлопнув папку с бумагами, он отнес машинку и, повеселев, вернулся в комнату.

— С этой липой не пропадешь! — сказал он, размахивая бумагой. — А на всякий случай мы тебе подыщем еще и подходящего напарника. И ты сейчас же двинешься добывать достоверные сведения.

Дубинин открыл дверь, ведущую в соседнюю комнату, и сказал:

— Маня! Сходи-ка, пожалуйста, на вокзал и присмотри демобилизованного солдатика, едущего на восток. Прикрытие товарищу. Понимаешь?..

Со станции Мелекесс я ушел незадолго до ее захвата белыми. Суетились люди, пыхтели готовые к отправлению паровозы с прицепленными вагонами, откуда-то издалека бухала пушка. Влившись в поток беженцев, я двинулся пешком к ближайшей в сторону Бугульмы станции, а рядом со мной шагал обросший щетиной солдат Василий, шедший из немецкого плена. С начала пятнадцатого года он батрачил у немецкого помещика под городом Котбусом. Газет не читал, империалистического фронта не разлагал, за революцию не дрался, в полковой комитет его не избирали. Таких, как Василий, петроградские рабочие называли «обломками империи».

— Как ты, земляк, разумеешь, — спросил он меня, когда нам уже посчастливилось сесть в открытый вагон товарняка, — великая Расея без царя справится? А?

Он громко прочистил свой припухший нос, поправил за плечами тощий мешок и, прищурившись, с тоской посмотрел на заросшее бурьяном поле.

— Народ без царя проживет. Справится...

— Чудно! Право слово, чудно, — покачал головой Василий. — А вот в Германии от своего хозяина я другое слышал. Он говорил: Расея в петлю попала...

Изголодавшийся, забитый в неволе солдат привязался ко мне, охотно говорил о своей жизни в плену и удивлялся переменам, происшедшим в России.

— ...Раньше, на огне меня жги, того бы не сделал, а теперича все одно, закону-то настоящего нету... Пропади пропадом, решил запродать свой револьверт, а на вырученные денежки мамане подарочек справить. Как ты советуешь?

— Смотри, как бы шомполов не всыпали...

— Шомполов? За что? У любого демобилизованного найдешь обрез али гранату.

— Так-то оно так, а все же будь осторожен. Нарвешься на офицера, вот и будет подарочек твоей мамане.

— Хошь на ботинки, хошь на кашемировый платок променял бы, — стоял на своем Василий.

Наконец револьвер Василия у меня, а у него мои керенки...

До станции Клявлино тащились сутки: навстречу один за другим шли воинские эшелоны белых. Спешили к Симбирску. Эти сутки я почти не сомкнул глаз — все считал платформы, теплушки, орудия...

На остановке Василий вместе с кипятком принес новость: паровоз отцеплен. И тут же ушел разузнать о поездах, а я, избегая нежелательных встреч, остался в вагоне. Вернулся он быстро.

— С первого пути отходит товаро-пассажирский... Облюбовал там свободную тормозную площадку, пойдем!

Нахлобучив фуражку и подняв воротник гимнастерки, я вышел на перрон. Обычная суета, какая бывает перед отходом поезда: бегут пассажиры с вещами, торговки спешат получить деньги, снуют мальчишки.

Третий удар колокола. Я поднялся на тормозную площадку, оглянулся и замер: на перроне, прямо перед моим вагоном, стоял начальник станции и, указывая на меня, что-то говорил офицеру с нашивками контрразведчика.

К моему счастью, поезд уже тронулся. Я видел, как начальник станции пытался его остановить. Офицер выстрелил из револьвера сначала в воздух, а потом несколько раз в меня. Одна из пуль впилась чуть выше правого бедра.

Василий исподлобья оглядел меня, подумал и спустился на нижнюю ступеньку вагона, а когда поезд на тормозах проходил разъезд Маклауш, не прощаясь, спрыгнул.

В залитых кровью брюках я не мог показаться на люди. В глубокой выемке, когда поезд тащился со скоростью пешехода, я спрыгнул и побрел к ближайшему селу.

Ночь провел на крестьянской подводе, а утром был в Бугульме.

Попросил остановить лошадь у дома Дедулмных. Едва держась на ногах, поднялся на крылечко парадного входа, дернул деревянную ручку звонка и как подкошенный повалился на ступени...

Очнулся точно после долгого сна и никак не мог понять: где я и почему в постели?

В комнате с одним занавешенным окном пахло лекарствами. В углу распятие Христа, над кроватью картина Васнецова «Иван-царевич и Серый волк». На стуле женское платье, халат темной расцветки, на столике круглый будильник.

Тихо открылась дверь, и в комнату осторожно вошла Аня.

— Наконец-то! — бросилась она ко мне.

Глаза ее налились слезами, бледное, со впалыми щеками лицо порозовело.

— Боже мой, огнестрельная рана! Я думала, сойду с ума. Хотела вызвать доктора, но не рискнула. Решила врачевать сама. Слава богу! — сквозь слезы проговорила она и провела рукой по моим волосам.

— Что творится в городе, Аня?

Рисунки Г. Филипповского

— Повальные обыски, аресты... Но пусть это тебя не беспокоит, наш дом вне подозрений.

— Аня, а где мои вещи?

— Не волнуйся! Тетя Паша сожгла их!

— Как сожгла? — с отчаянием воскликнул я. — Там...

— Револьвер и удостоверение, — досказала Аня.

— Да... И... солдатские ботинки.

— Сжигать ботинки на толстой подошве у тети не хватило духу, — с усмешкой сказала Аня. — Они нужны?

— Очень.

— Пусть полежат в погребе. На всякий случай я принесу другие и костюм брата. Ведь ты с ним одной комплекции...

Меня бил озноб, болела рана. Сведения я не мог доставить в штаб. Линия Мелекесс — Бугульма была забита воинскими эшелонами с солдатами и артиллерией, и я их видел. Если в ближайшие день-два мне не удастся переправить эти данные, я никогда не прощу себе собственного бессилия.

— Аня! Мне нужна твоя помощь...

— Ты знаешь, я ни в чем не могу тебе отказать.

— Нужно разыскать человека, которого зовут Сахабом. Живет он у татарского кладбища...

Когда Аня ушла, я взял карандаш, ученическую тетрадь и принялся шифровать донесение.

Пролетело несколько часов. Аня должна уже возвратиться. В городе, где власть принадлежит военному коменданту и контрразведке, можно ожидать всего, и я настороженно прислушивался к каждому шороху. Наконец Аня пришла.

— Сахаба нет дома. Но я нашла человека, который хорошо знает твоего друга.

— Надежный человек?

— Простой и совсем не похож на сыщика... Слава богу, я понемногу стала разбираться в людях...

Под вечер к дому подъехала грузовая подвода. Один из седоков остался при лошади, другой слез, неторопливо поднялся по ступенькам крылечка и кулаком постучал в дверь.

— Салям! — поклонился вошедший.

У порога стоял чуть выше среднего роста плотный мужчина в тюбетейке, в оборванном зипуне, с мешком и кнутом в руках. Он был похож на старьевщика, и пахло от него кожей и какой-то кислятиной.

— Как тебя зовут? — спросил я, вглядываясь в обросшее, загорелое лицо незнакомого человека.

— Я не спрашиваю, как зовут тебя... и тебе не надо знать моя имя, — ответил татарин.

— Можно и так, — согласился я. — Если ты знаком с Сахабом, не можешь ли передать ему, чтобы он зашел ко мне? Да ты садись, садись!

Татарин сел, положил к ногам свой мешок, подумал и, прикладывая руку к груди, сказал:

— Моя голова и руки будут служить тебе, если знать будут, что ты хороший человек.

Я понял, что речь идет о пароле.

— Тебе говорил Сахаб что-либо о «черном золоте»?

— А-а, якши! «Черное золото»!.. Якши! — с удовольствием протянул татарин. — Сахаб потихоньку сказал мне такое слово! Тогда слушай меня... — Он закрыл глаза и быстро заговорил: — Когда ревком ушла из Бугульма, Сахаб вставал вместе с солнышком и ходил на вокзал. Там он считал, сколько вагонов пришел, сколько туда-сюда ушел... Его в Бугульма за верста всё знают. «Вот идет Сахаб!» — так скажет. Он одевал девчонкин юбка, кофта, платком закрывал лицо и шел на вокзал. Один день Сахаб девчонка, другой день старуха ходит. Праздник был, Сахаб хорошо одевался — и на вокзал. Русский офицер глядел на хороший девчонка, побежал за ним. ласково говорит: «Э-э, куда, красавица, пошел?» — «Симбирск буду ехать», — так сказал Сахаб. «Симбирск? Железный дорога красный солдат ломал. Хочешь, лошадка возьмем, город Мелекесс пойдем, потом Симбирск. Якши?» — «Якши, — сказал Сахаб. — Возьму шурум-бурум и на вокзал приду». Сахаб приходил на моя квартира, сказал: «Передай моему другу Гарееву, белые на Симбирск пойдут...»

— А где сейчас Гареев? — перебил я.

— Гареев ушел, — ответил татарин. Он открыл глаза, посмотрел на меня и, опустив голову, продолжал: — Сахаб одевался красиво, взял корзинку, пошел на станция. Там увидел Са-хаба наш торговец, тоже татарин, шибко сказал: «Гляди, русский офицер, эта мальчишка!» Русский офицер хватал Сахаб за платок. Мальчишка!.. «Вставай лицом к стенке», — кричал офицер. «Пускай смерть отвернется!» — сказал Сахаб. «Вставай на коленка!» — опять кричал офицер. «Ни перед кем не вставал на коленка», — Сахаб так сказал...

Татарин рассказал, как на привокзальной площади офицер застрелил Сахаба и оставил труп тут же на устрашение. Проходя мимо, люди дивились: татарка, а с короткими волосами!

В ночь на вторые сутки друзья похитили труп Сахаба и по мусульманскому обычаю похоронили на татарском кладбище.

Я слушал эту трагическую историю и никак не мог отделаться от мысли: «Сахаба уже нет!»

— Убей меня аллах, но я должен отомстить за кровь Сахаба! — сказал татарин, прижимая руку к груди.

— Отвезешь мое письмо в Симбирск, это и будет твоей местью за смерть Сахаба. Согласен?

— Якши, якши! — поспешно ответил тот. — Давай бумага, скажи, кому отдавать, завтра меня не будет в Бугульма.

— Бумагу получишь завтра...

Он встал и хотел уходить, но вошла Аня.

— Я помешала вам?

— Невеста? — глядя на Аню, спросил татарин. — Якши твой невеста! — И, уходя, громко произнес: — Салям!

В ту ночь долго я не мог заснуть, все думал о Сахабе.

Только утром закончил копировать донесение. «Белые нацеливают свой удар на Симбирск... Широко применяют переброски войск на крестьянских подводах... Маневр дает огромные преимущества в подвижности и маскировке резервов, тогда как наши отряды прикованы к эшелонам... Порожняк создает ложное представление о численном превосходстве...»

— Проходите, проходите! Чего тут в коридоре стоять, — услышал я голос Ани.

Рисунки Г. Филипповского

Вошел знакомый татарин, приложив руку к сердцу:

— Салейкум салям! Давай бумага!

Я показал мешок и шов на нем — здесь был зашит свернутый в трубку листок курительной бумаги — и рассказал, кому ее отдать в Симбирске.

Рана заживала плохо, но все же я решил немедленно пробираться к своим. Еще не окрепший, я был похож на тень и вызывал сострадание. Только поэтому с помощью Ани мне не стоило большого труда устроиться в санитарную летучку Народной армии, которая обслуживала части белочехов, нацеленные со стороны Уфы на Симбирск.

Главврач летучки, толстяк с узенькими погонами подполковника, предложил место в вагоне медперсонала.

На этот раз мне повезло: я получил нижнюю полку в купе, в котором ехал на Симбирский фронт за новостями редактор эсеровской газеты «Земля и воля» Девятое. Официально я не был с ним знаком, лишь однажды видел его в Самаре, на вечеринке, в доме осведомительницы американского резидента. И этого оказалось достаточно, чтобы сейчас быстро установить с ним дружеские отношения.

Иван Иванович громил все партии: кадеты — мошенники; анархисты — грабители; народные социалисты — реакционеры; интернационалисты и максималисты — болтуны; большевики человека за человека не считают, если он не рабочий...

— Эсеры — вот единственные наследники героической эпохи народничества, — шумел Иван Иванович. — К нам, эсерам, перешли блеск и обаяние Перовской, Желябова, Фигнер. Наша партия обладает притягательной силой для интеллигенции, молодежи, наша партия овеяна романтическим блеском человеческой мудрости!.. Я знаю, что народ не любит, когда власть вымаливает у него любовь и доверие... За народ я готов отдать свою душу! — трагически восклицал Иван Иванович, поднимая к небу глаза.

Я же думал, что, возможно, в его портфеле хранится нечто поважнее, чем в секретном сейфе начальника штаба кадета Галкина. Кому, как не редактору «Земли и воли», партия эсеров может доверить свои политические тайны?

Наутро пришло сообщение, что части 1-го Чехословацкого полка, разбив отряды Красной Армии, подходят к Симбирску.

«Ошеломляющая» новость повергла Ивана Ивановича в неописуемый восторг.

— Послушайте, — сказал он, — я хочу выпить бутылку коньяку по такому случаю. И выпить сию же минуту!

Он приоткрыл дверь и крикнул:

— Господин фельдфебель! Пожалуйста, одну бутылку коньяку из моих «боеприпасов».

Пьянел он быстро и, допивая бутылку шустовского коньяка, уже не говорил, а кричал:

— Э... Да мы с вами завтра-послезавтра поужинаем в Симбирске! Ура! Теперь вопрос лишь в том, кто первый ворвется в Симбирск: лихой подполковник Каппель или капитан Степанов?

Все эти дни в вагоне только и говорили о том, что рус-с-ский капитан Степанов, громя большевистские войска, продвигается все ближе и ближе к Волге. Сестры милосердия сходили с ума только от одного имени этого капитана. Персонал летучки как губка впитывал все, чем «дышала» Волго-Бугульминская железная дорога.

Слушая редактора, я не переставал думать о возможном падении Симбирска.

— Но каким образом можно из Сызрани, минуя Волгу, попасть в Симбирск? — все же спросил я.

— Очень просто: по правому берегу на крестьянских подводах... Неожиданно...

Приоткрылась дверь, и старший санитар просунул в нее голову:

— Господин главврач просит бутылку коньяку...

— Гости, что ли, пришли?

— Так точно, полковник и штабс-капитан.

— Ишь ты, своего спиртиуса-виниуса не хватило, так он за коньяком прислал. — Иван Иванович посмотрел на меня. — Иного, слабенького, бутылкой «вылечишь», а этот ведь по комплекции тот же купец. Не скоро его проймешь — пьет всю дорогу...

Редактор вышел из купе, а я смотрел на выглядывавший из-под его подушки пузатенький портфель. Не раз приглядывался я к нему и раньше, но редактор ревностно хранил его.

Теперь, когда я остался в купе один, решил рискнуть. Я закрыл на запор дверь и заглянул в портфель. Какие-то бумаги, типографские бланки, воззвания, денежные знаки... Тут же револьвер системы «кольт».

Иван Иванович задержался у главврача, и к его приходу портфель лежал на месте. Вернулся он со свежими новостями, полученными от штабс-капитана:

— С часу на час Симбирск будет взят.

Он торопливо откупорил принесенную с собой бутылку вина.

Штабс-капитан, заглянувший по какому-то делу к главврачу, оказывается, рассказал о том, что контрразведке Народной армии удалось припрятать на патронном заводе в Симбирске около двух миллионов винтовочных патронов, а на старых артиллерийских складах — большое количество боевого артиллерийского имущества, одежды, сукна и армейского обмундирования.

— Латыши тоже с нами! — ликовал Иван Иванович. — У красных осталась горстка китайцев, мадьяр и военнопленных немцев. Большевики доживают последние денечки! Читай!.. — протянул он мне листок бумаги.

Это была копия перехваченной белыми телеграммы главкома Восточного фронта Вацетиса и члена Военного совета Данишевского командарму Тухачевскому № 154 от 20 июля с требованием наказать 1-й Латышский полк за то, что он, получив приказ командующего симбирской группой войск Пугачевского занять оборону Симбирска, самовольно погрузился на пароход и отбыл вверх по Волге. А когда Пугачевский нагнал беглецов и приказал идти к Симбирску, пьяные латышские стрелки арестовали Пугачевского и увезли с собой в Казань.

В душе моей поднялась буря:

«Как могло случиться, что в Симбирске, где работают местный и Самарский ревкомы, две Чрезвычайные комиссии, контрразведка Симбирского участка Восточного фронта, эсеры хозяйничали как у себя дома? Как могло случиться, что с помощью агентов Комуча, этого белогвардейско-эсеровского «правительства», 1-й Латышский полк вышел из повиновения?»

Я не знал, как помочь своим.

Иван Иванович начал новую тираду:

— Человек, способный на угрызения совести, есть болван или преступник, а все остальные скоты! — Иван Иванович оглянулся, пошатываясь, хотел закрыть дверь, но не смог. — Закрой дверь! И слушай, что я тебе скажу. В конце концов свобода родит анархию, анархия приводит черт знает к чему. Разве это не порочный круг? Человек думает, что он добился свободы, на самом же деле... Ты знаешь, что такое Комуч? Тоже не знаешь? Комуч — печать временности, переходности, текучести! Итак, мой милый, выпьем за глупость, которая дарует нам власть над дураками!

— Выпьем лучше за ваш светлый ум,, дорогой Иван Иванович.

— Ты мне нравишься, Дрозд! Образованьишко у тебя не ахти какое, но вообще образование — великий вздор. Вот, например, я знаю, как звали лошадь Александра Македонского, а ты? Не знаешь, потому что ты неуч. Ну и черт с тобой! Хочешь знать новость? Она у меня в боковом кармане пиджака. Завтра эта сенсация будет на страницах газеты, а сегодня это еще секрет. Итак, вот и Симбирск взят. Как мы и предвидели, задача выполнена блестяще. Народная армия сделала феерический марш.

В пять дней сто тридцать верст на телегах, оставляя вправо и влево от себя большевистские войска... И всего-то шло 1500 человек... Двигались, переговаривались с Симбирском по телефону, так что большевики думали, что говорят их собственные войска. Чехословацкий полк под командованием Степанова вошел с левого берега Волги. Вот теперь и посмотри, что получается. Большевистская Россия без хлеба, без выхода к морю, без топлива, без железа. У большевиков осталось менее десяти губерний из пятидесяти шести. У нас хлеб, мясо, уголь, морские пути, за нас Антанта, на нас работает весь мир... А что у большевиков? Ленин в пиджачишке и поношенных штиблетах?! Наши генералы ведут войска под колокольный звон на Москву, Казань и Петроград...

Наконец Иван Иванович напился, и я рискнул воспользоваться этим. В полночь, когда санлетучка тронулась со станции Верхняя Часовня, с его портфелем я покинул вагон и зарослями направился к Волге.

На рассвете 25 июля я добрался до Волги. Вокруг ни души. Сел на песчаный бугорок под каким-то деревом, открыл портфель, вынул оттуда «кольт», пачки денег и начал рассматривать то, ради чего рисковал жизнью.

Папка с грифом «Секретно»... Доклад начальника генштаба полковника Махина от 17 июля 1918 года... Оперативное направление главного удара Народной армии; пункты сосредоточения резервов — Вятка — Пермь — Сарапул; план восстания в тылу красных и инструкция для партизан. В этой же папке шифр и список «надежных лиц» в Симбирске и Казани.

Вырезки из газет, банковские счета и другие малозначащие бумаги пришлось оставить в портфеле и похоронить у дерева в песке. Рассовав все остальное по карманам, я направился к переправе...

Симбирск оглашался колокольным звоном. В церквах и на площадях в честь «победы» шли торжественные богослужения.

Появляться в городе было опасно: везде вылавливали подозрительных лиц. Задержанных убивали на месте или передавали контрразведке.

В сумерках я отправился на станцию. Там работал телеграфистом наш человек. Он, пожалуй, был единственным, с кем я мог связаться в Симбирске. К счастью, Сергей был на дежурстве.

«Свой-то свой, а все же осторожность не помешает», — думал я, сочиняя «телеграмму».

Выждав удобный момент, подошел к окошечку телеграфа.

— Примите срочную депешу.

Телеграфист посмотрел на меня, худого, желтого, совсем непохожего на того, кого он видел совсем недавно, затем перевел глаза на телеграмму.

«Самара, торговая фирма «Полярная звезда» ТЧК Закупка провианта проходит туговато ЗПТ цены растут ТЧК Дрозд».

— «Полярной звезды» больше не существует, гражданин Дрозд.

— Вы мне окажете большую услугу, если объясните... — начал я.

Но телеграфист не дал мне договорить.

— Через час встретимся в сквере у вокзала...

В сквере он рассказал мне, что арестован руководитель боевых групп самарского подполья Саша Мандраков. Я знал, что Мандраков был резидентом агентурной разведки штаба Первой армии, которой руководил комиссар штаба Мазо. Эта группа разведчиков работала непосредственно в Самаре. Мандраков был опознан провокатором и схвачен. При нем находились доклад на имя начальника контрразведки, кодовая таблица, пароль «Полярная звезда» и список ответственных руководителей боевых групп.

Сергей сообщил мне и о том, что через Казань в Симбирск пробрался французский летчик капитан Борд, рассказавший, что союзники уже подходят к Вятке.

Вдруг Сергей умолк и толкнул красивой худощавой рукой мое колено, а глазами показал на проходившего мимо человека в форме железнодорожника.

— Провокатор! Тебе надо немедленно уходить... — Он что-то прикинул в уме, а затем заговорил, спеша и волнуясь: — Иди правее железной дороги, левее деревни Грязнухи на Выру, но только смотри в оба — каппелевцы подозрительных расстреливают на месте.

Уже прощаясь, Сергей задержал мою руку:

— Да, вот что. Не забудь сказать: большинство телеграмм из Москвы, Казани и Инзы белые перехватывают запросто... — Оглянувшись, он вынул из внутреннего кармана форменной тужурки сверток и сунул его мне: — Тут копии перехваченных телеграмм той и другой стороны. И переговоры по прямому проводу. Там разберутся... Ну, прощай!

Двое суток я петлял по незнакомым лесным тропам и лишь в полночь третьего дня вышел на линию железной дороги. Издалека угадывались постройки. Как на путеводный маяк, я шел на одинокий вдали огонек. Подойдя ближе, увидел здание железнодорожной станции, эшелоны. «Чуфарово», — прочел название станции. Меня остановил часовой и передал дежурному коменданту. В просторной комнате, куда дежурный ввел меня, светилась настольная керосиновая лампа. Над картой склонился военный с пышной черной шевелюрой, в туго перехваченном ремнями френче.

В углу комнаты на соломе спал человек в красноармейской гимнастерке, темно-синих брюках, в желтых ботинках с обмотками. Лицо спящего было закрыто фуражкой со звездой.

— Кто такой? — глянув на меня, спросил военный. Он поправил кавказскую шашку в серебряной оправе. — К кому пришел?

— Ищу штаб армии.

— Документы! Я начдив Гай.

— Нет у меня документов. Отправьте меня в штаб армии...

— Штаб армии на текущий момент в Инзе, а командарм здесь.

— Можно его увидеть?

— Увидеть можно, а будить нельзя. — Гай указал на лежавшего в углу военного. — Командарм будет спать еще, — он посмотрел на часы, — тридцать пять минут.

— У меня срочная и очень важная информация.

— Это у кого срочная информация? — сквозь дрему спросил Тухачевский.

Я повернулся к нему: узнает или не узнает?

— Вы, наверно, помните меня, товарищ командарм? Я — разведчик Дрозд...

Вячеслав Тимофеев

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 4653