На земле, опаленной порохом

01 ноября 1971 года, 00:00

Под изящными, украшенными драконами кровлями храма литературы и искусства не одну сотню лет звучали стихи лучших поэтов Вьетнама.

Когда музы не молчат

Цицерон был не прав, утверждая: «Когда гремит оружие, музы молчат».

Седьмой год во Вьетнаме не утихают гул разрывов авиабомб и рев самолетных турбин, седьмой год стволы скорострельных зениток и жала ракет нацелены в небо, откуда в любой момент может прилететь смерть, сработанная бог знает в каком далеке. Но «пушечный разговор» не смог заставить музы замолчать.

В Ханое даже в дни самых сильных бомбардировок были открыты ворота храма литературы и искусства. И люди приходили в этот тенистый парк, чтобы побродить по дорожкам, выложенным изразцовой плиткой, постоять под рогатыми крышами храма, отделанными с изыском мастерами древности, полюбоваться карликовыми деревьями в кадках, возраст которых не одна сотня лет.

Каменные черепахи, символ мудрости и одаренности, зарылись по самые панцири в густую зелень травы. И лишь базальтовые плиты, возвышающиеся перед ними, тонкими узорами древней письменности свидетельствуют о жарких схватках поэтов и художников, которые происходили здесь многие века назад.

История вьетнамского народа — это история борьбы за свою независимость из поколения в поколение. Это война против поработителей с севера, против завоевателей с востока, против колонизаторов, мечом и «крестом господним» пытавшихся утвердиться на этой благодатной земле. И в самые трудные для страны годы в храм приходили воины-поэты, воины-певцы, воины-художники. Их ждали походы и битвы, их ждала суровая работа воина, а зачастую смерть. Но это было в будущем, пока же они состязались в поэзии, музыке, живописи. И победителей ждало бессмертие — их имена и наиболее значимые изречения камнетесы тут же высекали на базальтовой плите.

Потом, когда страна отражала опасность, художники, поэты, музыканты — все, кто уцелел, — собирались в храме вновь, чтобы определить нового победителя. И если прочесть надписи на базальтовых плитах, то можно заметить характерную закономерность. На плитах, где перед битвами запечатлены изречения и цитаты, оброненные во время поэтических ристалищ, каждое слово дышит романтической пылкостью. На плитах, свидетельствующих о состязаниях, состоявшихся после битв, в каждом слове — спокойствие воина и мудрость человека, потерявшего в бою брата и друга, познавшего горечь временных поражений, пьянящее чувство победы и непроходящую боль утраты.

Сегодня рядом с базальтовыми плитами в храме литературы и искусства в Ханое белеют листы газетных полос. На них стихи и поэмы, повести и рассказы, написанные непосредственными участниками драматических событий. Может быть, позже, когда минует война, в храме литературы и искусства перед одной из черепах появится новая базальтовая плита с именами и изречениями летописцев нынешних суровых лет. Может быть. А пока в маленькой мастерской у входа в храм искусные руки художника гравируют на куске обшивки сбитого американского самолета небольшую картину, повествующую о мирной жизни, — буйвол тянет плуг, и крестьянин, напрягшись, крепко сжимает его дрожащие ручки.

Цицерон был не прав — музы не молчат, хотя и гремит оружие.

Горсть риса

На паромной переправе одной из многочисленных рек слепой солдат пел долгую песню. Слова, сплетенные нехитрой мелодией, под аккомпанемент нома и размеренный стук катерного движка падали в души людей, словно зерна на вспаханную землю. И совсем как у нас в России, пригорюнившись, слушали певца крестьянки, везущие на воскресный базар то, что испокон веков выращивают в деревне, — апельсины, грозди янтарных бананов, связки редьки. Мужчины загрубелыми пальцами сосредоточенно разминали пересохшие сигареты и жестом просили огонька у соседа. А солдат, которому напалм выжег глаза, все вел свою неспешную песню...

Шепотом, слово за словом, торопливо переводил песню переводчик. И меня поразило, что была она не об изнурительных боях, не о разрывах бомб и боли утрат. Ослепленный напалмом человек пел о горсти риса, о том, как ломит спину у земледельца, когда тот по колено в воде сажает немощные стебельки, о вязкой глине, засасывающей ноги крестьянина, о земле, за которой любовно ухаживает человек уже многие сотни лет...

Была вьетнамская зима — нежаркая, мягкая осень России. На дорогах прямо под колеса машин мужчины бросали рисовую солому, чтобы она стала мягче. На отполированных временем каменных плитах, вымостивших площадки перед буддийскими храмами и пагодами, крестьяне устроили тока, и столбы белесой пыли от сухих стеблей и зерна подымались над рогатыми крышами пагод — шла молотьба. Страна собирала второй — зимний урожай...

«Рис — это основа нашей жизни», — писал один из журналистов провинции Тайбинь.

«Рис — это наша победа», — сказал мне командир отряда ополченцев.

«Рис — это стержень человеческого бытия», — услышал я от руководителя кооператива в провинции Хайзыонг.

И все же самое образное и мудрое определение дал семидесятилетний крестьянин фан Ван Мао:

«Горсть риса — это жизнь человека. Зерна как горы. С первого взгляда все одинаковы. А присмотришься, все они разные...»

Самое трудное для человека — память. Самое несовершенное у человека — тоже память. С годами она, как и сам человек, слабеет... Но зимние дни сорок пятого года Фан Ван Мао отчетливо помнит до сих пор. Особенно помнит глаза ребятишек.

Он просыпался, а глаза уже смотрели на него. Пять пар детских глаз, в которых в те дни не было ничего, кроме одного мучительного вопроса: «Рис?» Что он мог ответить им, своим детям, в зимние дни сорок пятого года, а голодные дни?..

В шестнадцати селениях общины в те дни не осталось в живых ни одного человека.

Работая в поле, он все время думал о том, что Будда несправедлив. На дворе у помещика есть все, риса хватило бы на всех в округе, но он лежит в амбаре, а люди умирают, даже те, кто не успел еще посадить ни одного стебля риса, — умирают дети... фан Ван Мао много думал об этом, но не знал, что делать...

Он узнал это через год. Когда к ним в провинцию вновь вторглись колонизаторы, а в джунглях появились партизаны.

До этого времени Фан Ван Мао не знал, как обращаться с винтовкой, как ее заряжать, как целиться, как стрелять. Он не знал запаха пороха, запаха кисловатого и терпкого, быстро въедающегося в одежду и кожу человека. Сегодня ему семьдесят, а он может с закрытыми глазами, на ощупь разобрать и собрать винтовку. Еще Фан Ван Мао может вслепую сажать рис...

Он с семьей ушел тогда в партизаны, в отряд «белоголовых» — так называли во Вьетнаме тех, кому было за сорок, у кого время уже выбелило голову и кто все-таки взялся за оружие.

Колонизаторы построили дзот в центре самых плодородных полей. И чтобы удобно было вести огонь, под страхом смерти запретили сажать там рис.

Умирала земля, ухоженная многими поколениями людей. Умирала земля, которой так не хватало. И тогда он предложил посадить рис хоть на части этой земли.

Ночью они вспахали землю на дальнем конце поля. Ночью высадили рассаду. Ночами из джунглей носили на себе воду, поили землю.

На границе джунглей, к которым примыкало это рисовое поле, партизаны выставили охранение: караулить рис. Однажды, когда урожай уже почти созрел и оккупанты решили уничтожить его, пропел гонг, древний бронзовый гонг, пропел тревожно и печально. Партизаны брали его с собой в охранение, чтобы подать сигнал тревоги...

Самое несовершенное у человека — это память, и Фан Ван Мао не помнит уже подробностей того дня. Но он помнит, что они спасли урожай, разрушили дзот, перебили оккупантов. Он помнит, что в этой операции участвовали не только партизаны, вооруженные бамбуковыми копьями, винтовками и пулеметами, но и дети, женщины, которые шли в атаку с серпами в руках.

Еще он помнит, как через десять лет те, кто уцелел, открывали памятник павшим в том бою. Памятник партизанам, женщинам... Тем, кто сеял рис.

«Дорога — это ненасытный дракон, поедающий камни», — говорят вьетнамцы. Особенно если эту дорогу надо чинить много лет подряд. Изо дня в день...

Сага о дорогах

Дороги, сработанные рабами Рима, где гигантские плиты пригнаны с ювелирной точностью одна к другой. Автострады Европы, пронзающие маленькие городки, прорывающиеся длинными тоннелями сквозь подножия горных хребтов. Широченные полотнища Америки, ошеломляющие жителя Старого Света многорядьем несущихся автомобилей... И серая лента дороги № 1 — основной магистрали Вьетнама, где черное асфальтовое полотнище испещрено заплатами.

В этой войне, где на жителя лишь одного города Намдиня пришлось по ракете или бомбе, дороги заняли особое место. Утром американские летчики вылетали бомбить шоссе. Они перепахивали его ракетами и бомбами, и воронки появлялись одна за другой чуть ли не в шахматном порядке. Американские асы устраивали настоящую охоту не только за одиночными машинами, но даже за крестьянскими повозками, запряженными буйволами. И скелеты сожженных грузовиков, разбитые в щепы повозки, а местами темные пятна засохшей крови на асфальте отмечали страшный путь «славных парней Америки». Но это было днем. А ночью происходило чудо. И летчики, прилетавшие утром, чтобы продолжить свою охоту, видели сплошную ленту шоссе, обочину, чистую от скелетов автомашин. Лишь позднее, к полудню, жаркое солнце высвечивало разноцветные заплаты на асфальтовом полотне.

Ночью происходило чудо… В горных каменоломнях люди кайлами дробили известковую породу. Они работали с ожесточением, потому что знали: война не на один день, и немало еще понадобится бута, чтобы засыпать раны шоссейных дорог. Студенты, постигавшие до этого премудрости математики и физики, покинули аудитории и взялись за лопаты. Они разбили все шоссе на десятикилометровые участки: студенческий отряд из двадцати человек должен был за ночь восстановить свой участок дороги.

Американцы стремились нанести удары по мостам и паромным переправам. Только за месяц на небольшой железнодорожный мост между Ханоем и Хайфоном было совершено пятьдесят налетов. По сводкам американского командования — переправы больше не существовало. Но она была жива...

Стволы бамбука, расщепленные на тонкие пластинки, из которых раньше плели циновки, стволы бамбука, которые шли до этого лишь на временный водопровод для рисовых полей, превратились в незаменимый материал для саперов. И по понтонам, связанным из бамбуковых стволов, легким и непотопляемым, двигались по ночам вереницы автомашин. Я сам не единожды проезжал по этим «уничтоженным» переправам...

Двадцатый век видел разное, в числе прочего он стал свидетелем и тому, как человек «обучился» стирать с лица земли созданные им же города.

Но разве мало на нашем же веку было случаев, когда созидание торжествовало над жестокостью! Примером тому — асфальтовые ленты вьетнамских дорог, испещренные пока что заплатами свежего покрытия, как рабочая рубаха вьетнамского крестьянина.

Виль Дорофеев, Фото Ю. Халаминского

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 4937