Пер Улуф Сюндман. Полет инженера Андре

01 октября 1971 года, 00:00

Рисунки С. Прусова

Продолжение. Начало см. в № 9.

Одиннадцатого апреля состоялся наш восьмой полет.

Мы летели на аэростате «Туринг клаб» вместе с владельцем шара, известным воздухоплавателем Безансоном, и его помощником, инженером Кабальсаром.

Безансон показывал нам, как меняется направление ветра в зависимости от высоты.

Мы приземлились около города Аржан-сюр-Содр, зачалили шар и разместились в маленькой гостинице.

На следующий день, 12 апреля, мы со Сведенборгом поднялись в воздух в девятый и последний раз. Впервые мы летели без сопровождающих. «Туринг клаб» успел потерять довольно много газа, подъемная сила шара уменьшилась, и полет скорее всего кончился бы печально.

У нас было задумано потренироваться в полете с гайдропами. Мы медленно поднялись на высоту около ста метров и пошли с южным ветром на север. Благодаря уравновешивающему действию гайдропов высота сохранялась почти неизменной. Но затем солнце нагрело шар, его подъемная сила возросла, и перед небольшим холмом мы быстро поднялись вверх на несколько сот метров. Я хотел приоткрыть выпускной клапан, чтобы гайдропы снова коснулись земли, но Сведенборг опорожнил два из трех оставшихся мешков с песком, и «Туринг клаб» вознесся на высоту четырех тысяч метров.

Мы не были подготовлены для такого полета, не взяли с собой ни свитеров, ни зимней одежды. От холода нас била дрожь.

— Чем ближе к Солнцу, тем холоднее, — сказал я.

— Примечательно, что у меня сильнее всего мерзнут ноги, — отозвался Сведенборг. — Эти проклятые древние греки ошибались. Как бишь его звали — того субъекта, который взлетел чересчур высоко и потерял крылья, потому что оказался слишком близко к Солнцу? Он скрепил крылья воском, а воск от солнечных лучей растаял. Что-то на «Де», кажется? А воск, чем выше, становится только холоднее и тверже.

— Дедал? — подсказал я.

— Зря мы не захватили с собой бутылку коньяку, — сказал Сведенборг.

Я объяснил ему, что не Дедал залетел слишком высоко, когда бежал с Крита от царя Миноса, а его сын Икар.

Маневрируя выпускным клапаном и оставшимся песком, мы заставляли «Туринг клаб» то подниматься, то опускаться в пределах полутора-трех тысяч метров, пока песок не кончился совсем.

Мы делали записи о направлении и силе ветра на разных высотах. Карты Безансона были слишком приблизительными, и мы скоро потеряли ориентировку.

Около часа мы шли преимущественно на восток, наконец в три часа дня совершили безупречную посадку на лугу около какого-то маленького городка. Безупречную в духе правил, которые нам преподал Лашамбр.

На высоте около ста метров мы отдали якорь. Ветер был слабый. Якорь надежно зацепился за мягкую почву. Я приоткрыл выпускной клапан. Шар медленно пошел вниз. Когда до земли оставалось метров двадцать пять, Сведенборг сбросил свою фуражку и пиджак. Спуск прекратился.

Сведенборг развернул большой шелковый шведский флаг. Со всех сторон к нам спешили люди.

— Vive la France! — крикнул Сведенборг.

— Vive l'expedition polaire! — дружно ответила толпа внизу.

Я коснулся клапанной веревки так же бережно, как ювелир поправляет свои весы. «Туринг клаб» будто нехотя пошел вниз. Сведенборг перегнулся через край гондолы, держа в каждой руке по откупоренной бутылке с минеральной водой. Он регулировал снижение, понемногу выливая воду.

Толпа продолжала прибывать.

Гондола коснулась земли так мягко, что мы совсем не ощутили толчка.

Человек в черной сутане — не то священник, не то монах — обнял нас, по его щекам катились слезы.

— Мои северные братья, — заговорил он по-немецки, — следуйте за мной в собор! Там я благословлю вас во имя Иисуса Христа и попрошу Пресвятую Деву, чтобы Она простерла над вами свою длань. Мосье Френкель и мосье Сведенборг,— с трудом выговорил он. — Ступайте за мной! В нашем соборе больше восьми веков назад был посвящен в сан первый архиепископ Швеции Великий Стефан, его преподобие святой Стефан Упсальский.

Я высвободился из объятий деятеля церкви.

— Wo sind wir? — спросил я.

Он не успел ответить, его оттеснили кричащие и смеющиеся люди.

— Город Санс, — сказал пожилой человек в мундире вроде полицейского.

По возвращении в Стокгольм я и в какой-то мере Сведенборг включились в напряженную и кропотливую работу, шел завершающий этап подготовки и снаряжения экспедиции.

Рисунки С. Прусова

Дни были долгие, и все-таки времени не хватало.

Ложась вечером, я засыпал мгновенно, спал тяжело, без снов, новый трудовой день наступал слишком скоро, я не успевал отдохнуть.

Нильс Стриндберг трудился так же лихорадочно, как я.

Мы встречались ежедневно, часто обедали вместе в «Рунан», у Рюдберга или в «Оперном».

Нам бы следовало не спеша, основательно поговорить по душам. Но вечная гонка, ускользающее время, сотни вопросов, которые надо было выяснять и решать, — все это не оставляло места для задушевного разговора.

Андре до последних дней ходил на свою службу в Королевском управлении патентов и регистрации.

Его спокойствие поражало меня.

Еще более поражала его способность раздваиваться. Одной рукой, как государственный чиновник, он составлял памятные записки. Другой рукой, притом чуть ли не одновременно, визировал после тщательного изучения счета полярной экспедиции, подписывал ходатайства, заявления и запросы, отвечал на письма, делал заметки для памяти и составлял множество письменных директив поставщикам, Стриндбергу, Сведенборгу, мне и прочим, кто имел касательство к экспедиции.

За время моего пребывания в Париже Андре постарел. Особенно постарело лицо. Часто он жаловался на сильные головные боли. Он чем-то напоминал старика Лашамбра, изготовившего наш аэростат.

В продолжающейся широкой дискуссии об аэростате и его снаряжении снова и снова заходила речь о гайдропах, о трех канатах, призванных своим трением о лед или воду замедлять движение шара и — с помощью паруса — сделать его управляемым.

Кое-кто опасался, что гайдропы может заклинить в дрейфующих льдах.

Андре предусмотрел такую возможность и заказал канаты со слабиной, которые допускали нормальный ход, но при чрезмерной нагрузке должны были оборваться.

Многочисленные скептики не полагались на эту слабину. Поэтому Андре разделил каждый гайдроп выше слабины на две половины. Их соединяла бронзовая муфта. Чтобы разъединить обе половины, достаточно было, находясь в гондоле, несколько раз повернуть верхнюю.

Скептики все равно были недовольны. Дескать, даже оставшийся конец гайдропа может зацепиться за торос.

По просьбе Андре мастер Тернер на заводе Виклюнда сконструировал небольшой хитроумный аппарат, который спускался из гондолы вниз по канату и перерезал его в нужном месте с помощью двух ножей и порохового заряда с электрическим запалом.

— Тернер гений, — сказал Андре. — Но нам нужны не гениальные резаки для гайдропов. Нам нужен всего-навсего сильный южный ветер.

Нансен и лейтенант Юхансен прибыли в Стокгольм, чтобы в день Веги, 24 апреля, получить медаль «Веги».

После вручения медали я на одном из банкетов оказался за столом как раз напротив Фритьофа Нансена. Справа от него сидел молодой талантливый художник и литератор Альберт Энгстрём.

— Что ты думаешь о замысле Андре лететь на Северный полюс на воздушном шаре? — спросил Энгстрём.

Нансен поразмыслил и ответил:

— Андре вверяется ветрам.

— Другими словами, он последний дурак.

— Он беспросветный глупец и невежда, — сказал Нансен.

Андре выступил с приветственной речью. Потом краткую ответную речь произнес Нансен.

— Ваша экспедиция, — говорил он, — самая отважная изо всех экспедиций, какие когда-либо замышлялись. Вы зависите от южных ветров. Я знаю, вы полетите, если ветер не подведет. Вам не занимать мужества и решимости. И я желаю вам всяческого успеха! Уверен, что вы за несколько суток на летящем аэростате соберете такие данные по географии Арктики, такие фотографические данные, которые по важности и достоверности превзойдут отчеты сотен уже состоявшихся полярных экспедиций, включая и мою собственную.

— Врешь, мошенник, — громко сказал Альберт Энгстрём.

На несколько секунд воцарилась натянутая тишина.

Норденшёльд встал. И снова сел, услышав смех кронпринца.

Фритьоф Нансен продолжал:

— Прошлым летом вы не дождались южных ветров, инженер Андре. Скоро вам предстоит повторно отправиться на Шпицберген и Датский остров, чтобы ждать там благоприятных условий для старта. Возможно, вы и на этот раз не дождетесь достаточно сильного и устойчивого ветра. Нужно большое мужество, великая решимость, чтобы подняться на шаре. Еще больше мужества и решимости нужно, чтобы вторично отступить перед лицом неблагоприятной метеорологической обстановки. Я убежден, что вы способны и на это высшее проявление мужества и решимости.

— Как тебя понимать, черт возьми? — сказал ему Энгстрём.

— Не горячись, — ответил Нансен. — Банкет есть банкет. Торжественный ритуал и все такое прочее. И вообще, разве запрещено поощрять дураков?

— Когда-нибудь в честь Андре поставят памятник, — сказал Энгстрём. — Памятник человеку, который потерпел неудачу.

— Только в честь Андре? — спросил я, наклонясь через стол, чтобы Альберт Энгстрём лучше меня слышал.

Он поднял рюмку с коньяком.

— Ничего не попишешь. Кнют Френкель и Нильс Стриндберг будут забыты. А в честь Андре поставят памятник. Памятник организатору смелого просчета. Ваше здоровье!

Через несколько дней после праздника Веги мы с Андре провели долгое совещание с Фритьофом Нансеном и лейтенантом Юхансеном.

Поначалу Андре больше всего интересовали метеорологические наблюдения норвежской экспедиции, затем разговор перешел на опыт, вынесенный норвежцами из долгого перехода по льдам и зимовки, а под конец мы остановились на снаряжении.

Нансен заявил, что меховая одежда не годится. В ней хорошо сидеть на месте в сильный арктический мороз, но нельзя двигаться с большой нагрузкой, например тянуть сани. Она слишком плотная — намокнет от пота, потом обледенеет, и не просушишь.

— Лучше всего пористая одежда из шерсти, — говорил он. — Но к ней нужна еще штормовка из плотной хлопчатобумажной ткани — брюки и так называемый анорак, куртка с капюшоном.

— Норденшёльд отмечал то же самое семнадцать-восемнадцать лет назад, — напомнил Андре. — В конце первой части своего рассказа о плавании через Северо-Восточный проход он описывает зимнюю одежду экипажа «Беги». Шерсть, а поверх шерсти — костюм из плотной парусины.

— Не помню, чтобы Норденшёльд совершал пеший поход по дрейфующим льдам, — сказал Нансен.

После стокгольмского визита Нансена интерес газет к нашей экспедиции возрос. Андре явно избегал давать интервью и самых настойчивых журналистов нередко отсылал ко мне.

Вопросы были одни и те же, с небольшими вариациями.

— Когда вы стартуете?

— Мы выезжаем из Стокгольма 15 мая.

— Это понятно, а когда аэростат вылетит со Шпицбергена?

— Когда подует нужный ветер.

— Сколько времени понадобится вам, чтобы достичь Северного полюса?

— При исключительно благоприятных условиях — около сорока восьми часов.

— А при исключительно неблагоприятных условиях?

— Тогда мы вообще не достигнем Северного полюса.

— И как же вы поступите в таком случае?

— Сделаем новую попытку в следующем году.

— А если вам придется совершить вынужденную посадку?

— Пойдем по льду, пока не доберемся до России, Аляски или арктического побережья Канады.

— Ну, а если вам не удастся дойти до земли?

— Тогда мы скоро будем забыты, — отвечал я. — Другие имена придут на смену нашим. Незачем спрашивать, помните ли вы имена Бьёрлинга и Калльстениуса. Я знаю, что вы их забыли. А ведь прошло всего пять лет, как они стартовали на север.

Король Оскар II предоставил в распоряжение экспедиции канонерку «Свенсксюнд». Превосходное судно, небольшое, всего около трехсот тонн водоизмещения, но машина мощная. Оно не один сезон работало ледоколом на входе в гавань Гётеборга.

Командовал канонеркой граф Карл Август Эренсверд.

Тринадцатого мая Андре устроил обед в честь Свена Гедина, который только что вернулся из своего долгого путешествия по Азии, начатого в 1893 году.

Когда мы прощались, Гедин сказал мне:

— Теперь мне понятно, почему Андре среди многих желающих выбрал именно вас. Вы похожи друг на друга внешне. Сходство не бросается в глаза, но, уж когда его заметишь, впечатление явное. Вы могли бы сойти за младшего брата Андре.

Пятнадцатого мая, в день открытия большой художественно-промышленной выставки, мы с Андре выехали из Стокгольма в Гётеборг. На перроне собралось несколько сот человек, побольше, чем когда мы со Сведенборгом покидали Париж. Нас проводили цветами и криками «ура».

— Люблю слушать, как колеса стучат на стыках рельсов.

Мы ехали вдвоем в купе первого класса. Андре сел поудобнее и закрыл глаза.

— Устал? — спросил я.

— Да, — ответил он. — Стук колес усыпляет.

Я уже говорил, что он постарел за то время, что мы со Сведенборгом находились в Париже. Осенью ему должно было исполниться сорок три года. Он был почти на шестнадцать лет старше меня. Он мог быть моим старшим братом.

После долгого молчания он сказал:

— Трудно быть волевым человеком.

— Почему?

— Бывает так, что приходится подчиняться собственной воле.

— Не понял.

— Я и не требую от тебя, чтобы ты меня понимал, — сказал он. — Я даже в каком-то смысле рад, что ты меня не понимаешь. Моя мать умерла шестнадцать дней назад, — добавил он словно про себя. — А прошлой осенью умер Нобель.

Его глаза были закрыты, подбородок коснулся плеча.

— Устал? — снова спросил я. Ритмичный стук колес на стыках усыпляет.

В Гётеборге на перроне нас встречала небольшая кучка людей. Около половины составляли газетчики и фотографы. Шел дождь.

Нам вручили по два огромных букета белой сирени.

— Благодарю вас, — сказал Андре. — Надеюсь, вы снова встретите меня с цветами. Возможно, этой осенью. Это маловероятно. Возможно, в следующем году. Или через два года. Или еще позже. Ведь мы отправляемся в неведомое. Кто возьмется сказать, когда возвратятся люди, отправляющиеся в неведомое?

В этот день под наблюдением осмотрительного Машурона в один из носовых трюмов «Свенсксюнда», самый сухой и хорошо вентилируемый, погрузили оболочку. Были также погружены гондола, научные приборы, сеть, покрышка и все веревки, включая гайдропы и балластные канаты.

Пароход «Вирго» — в прошлом году он один обслуживал экспедицию — должен был доставить на Шпицберген и Датский остров прочее снаряжение.

На «Свенсксюнде» было мало места для грузов: как-никак канонерка — военное, а не торговое судно.

На следующий день, 17 мая, ночным поездом из Стокгольма приехали Нильс Стриндберг и Сведенборг. Я встречал их на вокзале. Мы направились прямо в порт, на «Свенсксюнд» и проследили за окончанием погрузки. Затем мы отправились к «Вирго», здесь полным ходом шли погрузочные работы.

Капитана Ульссона мы не застали, и Нильс Стриндберг один наскоро осмотрел судно. Мы со Сведенборгом ждали на пристани, где трудилось два десятка портовых рабочих.

— В прошлом году, — говорил Стриндберг, — на «Вирго» была очень своеобразная команда. Стоило газетам известить, что «Вирго» повезет полярную экспедицию на Шпицберген, как владельца засыпали письмами желающие наняться на судно. Из четырех кочегаров двое были обычными кочегарами, а двое — инженерами. Из семнадцати матросов шесть были морскими капитанами, двое штурманами. Среди остальных был один опытный шкипер, один лоцман государственной службы, один агроном, один пристав и один инженер.

В тот же день, 17 мая, члены экспедиции были приглашены на торжественный обед к Оскару Диксону.

Среди гостей были командир «Свенсксюнда» граф Эренсверд и два его офицера, судовой врач Лембке, инженер Стакс и длинноусый Алексис Машурон из Парижа. Участвовали также три сына Диксона и еще несколько человек, чьих фамилий я не знаю.

— Возможно, — сказал Андре, — я и мои товарищи будем забыты через несколько лет. Имя нашего сегодняшнего хозяина, барона Оскара Диксона, навсегда войдет в историю исследования Арктики. Не потому, что он оказал нам финансовую поддержку, а потому, что благодаря его непостижимой щедрости смогли состояться практически все шведские полярные экспедиции за последние тридцать лет. Посмотрите на карту мира. Вы увидите залив Диксона, озеро Диксона, остров Диксон, порт Диксон, Земля Диксона и так далее. Первый же неизвестный остров, который нам встретится, — заключил Андре, поднимая бокал,— станет вторым островом Диксона.

— Зря я не взял с собой свой мундир, — сказал Сведенборг.

— Почему?

— Я чужой в Гётеборге, — ответил он. — А лейтенантский мундир сокрушает троянские стены, распахивает ворота и объятия. Особенно замужних женщин. Будит в них ожидания, которые редко сбываются. Завтра вечером мы превратимся в аскетов и монахов. На какой срок, не ведает сам бог Эмануила Сведенборга.

В шесть часов вечера 18 мая канонерка «Свенсксюнд» отдала кормовые чалки. Все суда в порту подняли флаги. Десятки тысяч людей собрались посмотреть на наш отъезд.

Тучи развеялись, ветер стих, солнце светило с запада, в Гётеборге было по-летнему душно.

Оскар Диксон и брат Андре покинули «Свенсксюнд»; отдали носовые чалки. Канонерка отошла от пристани. Винт вспенил воду, крики толпы потонули в рокоте машины.

На смену вялому восточному бризу пришел крепнущий западный ветер.

За маяком нас встретила сильная волна и хороший западный ветер. Нам подали легкий ужин.

Вскоре «Свенсксюнд» лег на северный курс. Килевую качку сменила бортовая.

Первым ужин прервал Машурон. Пролепетав извинение, он встал из-за стола, побрел словно пьяный к двери и, наверно, упал бы, если бы в последнюю минуту не ухватился за дверную ручку.

— Да, — сказал Эренсверд, затворив дверь за французом, — я должен признать, что мой корабль, как говорится, довольно валкий. Это связано с его обводами. Зато им легко маневрировать на узком и мелком фарватере, и он вполне может, когда надо, выполнять роль ледокола.

Качка становилась все сильнее.

Андре ушел к себе в каюту, его примеру последовал инженер Стаке.

Стаке был одним из самых важных членов экспедиции. Это он в прошлом году обеспечивал получение водорода на базе на Датском острове; и теперь ему же поручили это дело.

На следующий день около полудня мы зашли в Берген и взяли на борт двух норвежских лоцманов. Мы предпочитали идти под прикрытием шхер, где вода поспокойнее, и на нашем пути были тысячи островков и проливов.

Я вручил членам экспедиции подарок от моей матери — маленькие серебряные кольца для салфеток, с монограммой в рамочке.

— Они маленькие, — сказал я, — но это не от скупости, а чтобы вес их не влиял на подъемную силу аэростата.

Мы продолжали идти на север, когда под прикрытием шхер, когда в открытом море.

В Тромсё мы задержались на два дня.

«Свенсксюнд» пополнил свои запасы угля со складов норвежского флота. Консул Огорд помог нам добыть еще провианта.

На баке смастерили загон и поместили туда четырех овечек и трех ягнят. В клетке рядом с загоном кудахтало три десятка кур. Животные входили в наш провиант, но их самих тоже надо было кормить, и лейтенанту Цельсингу пришлось основательно потрудиться, подсчитывая, сколько зерна и сена понадобится для овец и птицы на то время, что им еще осталось жить.

Двадцать шестого мая мы покинули Тромсё и направились в Бювик, чтобы ждать там, как было условлено, наш транспортный пароход «Вирго».

«Вирго» прибыл на следующий день, его задержали встречный ветер и волна. В шесть часов вечера оба судна снялись с якоря и вышли на север.

Мы шли уже трое суток, а льда все не было, если не считать разрозненных маленьких льдин.

— В прошлом году дрейфующие льды причинили нам немало забот, — сказал Андре. — В этом году впереди чистое море.

Нетрудно было удостовериться в его правоте. Сплошной облачный покров застилал небо на высоте около тысячи метров, и мы не видели на нем никаких отблесков льда. Дело в том, что дрейфующие льдины как бы пускают зайчики на облака.

Когда мы подошли к северной оконечности Земли Принца Карла, на палубе появился Алексис Машурон в ярком норвежском свитере. Он был бледен и заметно спал с лица, но широко улыбался.

— Час назад морская болезнь вдруг отпустила меня, — сказал он. — Будто я очнулся после ужасного кошмара. Встал, и вот я здесь, хотя, не будь койка приделана к стене, я взял бы ее с собой.

— Примите наши поздравления, — отозвался Сведенборг.

— А что сейчас: утро или вечер, день или ночь? — спросил Машурон. — Страшно есть хочется.

Внезапно он увидел, какой ландшафт открывается справа, и примолк. Взгляд его заскользил по крутым обрывам с черными пятнами, по могучим полям зеленоватого материкового льда и острым пикам знаменитого «ледового семигорья» на северо-востоке.

— Нансен утверждает, что Северный полюс представляет собой море, покрытое дрейфующими льдами, — сказал он наконец. — Надеюсь, он ошибается. Разве можно, чтобы Северный полюс был всего-навсего точкой на поверхности моря! Там должен быть большой остров. Отвесные скалы и купол из сверкающих сине-зеленых глетчеров, обрамленный венцом из тысячеметровых вершин. У Земли должна быть корона!

— Творец вселенной — великий моралист, — заметил Сведенборг. — Однако не похоже, чтобы он подходил к своему творению с эстетической меркой.

Через несколько часов мы встретили противника.

Вход в залив Вирго между островами Датским и Амстердам был закупорен паковым льдом.

По меньшей мере десяток биноклей нацелился на ледовый барьер. Да-да, это был настоящий барьер. Ветер и течения загнали льдины в пролив, они нагромоздились друг на друга, смерзлись, и получилась стена полуметровой высоты. Перед стеной — чистая вода, за стеной — будто горный ландшафт в миниатюре. Мы знали, что под водой барьер уходит на глубину четырех-пяти метров.

— Если бы не лед, через полчаса мы были бы у цели, — сказал Андре. — Этот проклятый барьер может задержать нас на недели!

— Ты недооцениваешь достоинства «Свенсксюнда», — возразил граф Эренсверд.

Сбавив ход, канонерка подошла вплотную к паку.

«Вирго» шел за нами в кильватере метрах в ста.

Ветер стих. Чем ближе ко льду, тем холоднее был воздух.

Эренсверд отдал приказ, чтобы кормовые цистерны «Свенсксюнда» заполнили водой. Нос поднялся, корма опустилась.

Такой же маневр выполнил капитан Ульссон на «Вирго». Судно было оснащено дифферентными цистернами на сто с лишним тонн воды; когда их заполняли, винт погружался на глубину четырех метров.

«Свенсксюнд» медленно пошел на барьер.

Глыбы раскалывались, расходились, наползали друг на друга. Машина работала то умеренно, то на полную мощность. Лейтенант Норселиус занял место в бочке и руководил оттуда маневрами. «Вирго» следовал за нами по чистой борозде, держась так близко, что можно было бы перекликаться, если бы голоса не заглушались рычанием и скрежетом глыб, глухими ударами льдин о железо.

Андре сильно нервничал.

— Если зимние штормы разрушили эллинг, — сказал он, — все пропало.

— Все пропало?

— Без эллинга мы не сможем наполнить оболочку.

— Разумеется.

— Мне нельзя второй раз возвращаться со Шпицбергена на корабле.

Через час Андре увидел флагштоки эллинга и два верхних яруса. Он передал мне свой бинокль и обнял меня рукой за плечи. Эллинг выдержал зимние штормы.

В шесть часов вечера 30 мая «Свенсксюнд» бросил якорь в заливе. Часом позже и «Вирго» стал рядом с нами. Несмотря на дифферентные цистерны, его винт пострадал от льда, и ему было трудно поспевать за канонеркой.

Наше прибытие на остров Датский, в залив, который носил имя Вирго, было отмечено небольшим праздничным обедом.

В тот год 30 мая пришлось на воскресенье.

За обедом Андре был взвинчен и взбудоражен. Говорил порывисто, торопливо, отчасти сбивчиво. Я сидел напротив него и заметил странное мелькание его зрачков.

Когда подали кофе, он встал и объявил, что хочет съехать на берег.

Несмотря на многочисленные возражения, одна из шлюпок «Свенсксюнда» была спущена на воду. В ней заняли места Сведенборг, Стриндберг, доктор Лембке, лейтенант Цельсинг, Андре и я. Шестерка матросов под командованием Цельсинга ухитрилась, отталкиваясь веслами от льдин, подвести шлюпку к берегу.

В ту секунду, когда Андре ступил на берег, «Свенсксюнд» отсалютовал шестью пушечными выстрелами. Сотни птиц взлетели и с хриплыми криками закружили над нами. Внезапно повалил крупный, влажный снег, видимость ухудшилась.

Андре направился к дому Пике.

Лембке, сделав полсотни шагов, повернул и пошел обратно к берегу вместе с Цельсингом.

От дома Пике к эллингу я шел первым. Я делал короткие шаги и нарочно волочил ноги, чтобы остальным было легче идти по моему следу.

Первый же осмотр показал, что эллинг перенес зиму лучше, чем ожидалось. Правда, постройка чуть развернулась вокруг вертикальной оси, один стояк сломался, и стены накренились к северо-востоку совсем немного.

— Пустяки, — заключил Андре.

Рано утром в понедельник 31 мая нас поднял Андре — смеющийся, жизнерадостный, полный энергии. На нем были брюки и куртка из грубого сукна, шапка с козырьком, сапоги.

Мы торопливо позавтракали: каша, селедка, рагу, кофе со сгущенным молоком, подогретый хлеб, масло, сыр, английский мармелад. Большая часть команды «Свенсксюнда» и «Вирго» уже съехала на берег.

Наша шлюпка отвезла лопаты, ломы, скребки, веревки, топоры и разные лесоматериалы.

Андре приветствовали громкими криками, в ответ он помахал шапкой.

Быстром шагом он направился к эллингу по натоптанной нами накануне тропе, матросы шли следом и превратили тропу в подобие дороги.

Первая четверка осталась возле дома Пике, ей поручили разгрести там снег.

Большинство людей вошло внутрь эллинга и принялось сокрушать плотные сугробы. Под снегом скрывался слой льда.

— Его надо убрать, — сказал Андре.

Лед разбили топорами, ломами и лопатами.

Трех человек он отвел к аппарату для производства водорода и велел очистить его от снега, строго-настрого наказав работать поосторожнее, чтобы ничего не повредить. Потом вернулся к эллингу, долго лазил по наружным и внутренним лестницам и подробно объяснил двум плотникам, Нильссону и Ханссону, как с помощью канатов, подпорок и клиньев правильно повернуть постройку.

Его активность поражала.

Он контролировал также записи метеорологических наблюдений, которые проводились поочередно Стриндбергом, Сведенборгом, мной и самим Андре каждые четыре часа.

Нам досаждали довольно сильные северные и северо-восточные ветры. Температура воздуха колебалась от минус одного до плюс двух градусов Цельсия. Температура морской воды была постоянной, около минус двух градусов.

Вечером 3 июня, в четверг, Андре сообщил, что закончен ремонт эллинга.

После ремонта эллинг начали достраивать.

Здание было восьмиугольное, восемь угловых столбов соединялись между собой системой горизонтальных балок в восемь рядов. Стены были набраны из панелей шириной восемьдесят сантиметров, высотой два с половиной метра, которые легко вставлялись в желоба в горизонтальных балках. Всего панелей было семьсот тридцать, да еще тридцать два окна таких же размеров. Окна не из стекла, а из текториума, прозрачной желатиноподобной массы, накатанной на металлическую сетку.

Снаружи помещалось четыре балкона, соединенных между собой лестницами. В южной части эллинга торчало несколько шестиметровых мачт, благодаря им можно было при старте увеличить высоту южной стены, подняв защитный брезент. Северная стена была сделана так, что панели, балки и столбы легко разнимались и убирались главным образом при помощи тросов, свисающих до земли.

Шестого и седьмого июня, первый и второй день троицы, были выходными.

За праздничным обедом Алексис Машурон дал понять, что ему недостает торжественности в праздновании троицы.

— Ты католик, — ответил Андре. — У тебя свои запросы и чаяния. А мы, шведы, — лютеране и протестанты. Прежде всего протестанты, а протестантам свойственно сомневаться. Когда мы находимся в воздухе и температура падает на пять градусов Цельсия, подъемная сила аэростата уменьшается на девяносто килограммов. Если идет дождь и верхняя часть оболочки впитывает полмиллиметра влаги, наша подъемная сила уменьшается на сто шестьдесят пять килограммов. И никакой бог тут не поможет.

Разгрузка «Вирго» была сопряжена с большими трудностями. Пароход стоял на якоре метрах в двухстах от «Свенсксюнда». Упорные северные и северо-западные ветры все сильнее сплачивали лед.

По предложению Андре мы попытались взрывать лед динамитом. Это отчасти помогло и облегчило доставку грузов на берег острова. Важную часть снаряжения наряду с провиантом составляли снятые в прошлом году части водородной аппаратуры, а также восемьдесят тонн серной кислоты и двадцать три тонны железной стружки для получения водорода.

Десятого июня инженер Стаке смог приступить к сборке водородного аппарата с насосной установкой.

В пятницу, 11 июля, мы со Стриндбергом выпустили несколько почтовых голубей, на крыльях и хвостовых перьях которых напечатали штемпелем «АНДРЕ» и «АФТОНБЛАДЕТ, СТОКГОЛЬМ». Голуби несли с собой краткие сообщения указанной газете.

Андре равнодушно смотрел на нашу затею; его прошлогодние попытки ничего не дали. Тем не менее все наши голуби были помечены штемпелем, и за ними тщательно ухаживали. Кормили их зерном и горохом, льняным и рапсовым семенем.

— Либо они обессилеют и утонут в море, — сказал Сведенборг, — либо долетят до Африки, где ни одна душа не слыхала об Андре.

Андре продолжал лихорадочно трудиться. У эллинга, у водородного аппарата, у дома Пике, на борту «Свенсксюнда» и «Вирго», при разгрузке обоих судов, в «магнитной палатке» Стриндберга — он умудрялся одновременно быть повсюду, инструктировал, направлял, распоряжался. И подолгу сидел в своей каюте, делая разные заметки, составляя письма и памятные записки.

Двенадцатого июня разгрузка «Вирго» была закончена, но из-за тяжелых паковых льдов судно не могло покинуть залив.

Через два дня доставили на берег аэростат. Это был тяжелый труд. Правда, «Свенсксюнд» от берета отделяло всего каких-нибудь сто метров, но огромный тюк весил больше двух тонн.

Поднять его из трюма канонерки и опустить на катер было делом нескольких минут; на транспортировку через сто метров пака ушел целый день.

Лейтенант Норселиус руководил этой работой, терпеливо выслушивая советы Андре, Сведенборга, Машурона, Стаке, Эренсверда и доктора Лембке. Советчики на всякий случай держались на мостках из трехдюймовых досок, проложенных от «Свенсксюнда» до берега.

Человек десять усердно орудовали пилами, топорами и кирками, пытаясь расчистить канал, но без особого успеха. За ночь из-за неблагоприятных ветров образовались два длинных тороса метровой высоты. Сражаться с ними пилами и кирками было бессмысленно. Тут требовались такие же меры, как при разгрузке «Вирго».

Норселиус укрепил на длинных шестах патроны со взрывчаткой, опустил их в трещины во льду и подорвал. Ничего драматического, никакого грохота, только глухие хлопки и едва видимые и осязаемые колебания льда — тем не менее торосы рассыпались на мелкие куски, которые медленно погружались в воду, освобождая путь для шлюпа с тюком.

Рано утром следующего дня двухтонную махину подтащили к эллингу по доскам, намазанным жиром. Два десятка человек впряглись в канаты, и снова звучала прошлогодняя «дубинушка»:

Чтобы на полюс идти,

на полюс идти,

на полюс идти,

на полюс идти...

Еще два часа, и шар был освобожден от упаковки. Под наблюдением озабоченного Машурона, который торопливо и взволнованно кричал что-то непонятное для большинства на французском языке, оболочку втащили в эллинг и расстелили на полу. Инженер Стаке тотчас принялся накачивать ее воздухом, пользуясь мехами конструкции Андре.

Под руководством Машурона полосы шелка, которыми изнутри оклеивают швы оболочки, были промазаны новой резиновой смесью, изобретенной Лашамбром. Эту работу выполнили девять наиболее надежных членов команды «Свенсксюнда». Они начали с верхней точки шара и продвигались вниз, по мере того как инженер Стаке накачивал воздух. Мы со Сведенборгом тоже забрались внутрь оболочки через «аппендикс». Трудно передать, что мы ощутили, очутившись под излучающим оранжевый свет, огромным, словно соборным, куполом.

Царила своеобразная тишина, если не считать унылого сипения мехов и глухого неровного стука, возникавшего оттого, что шар под действием ветра ударялся о стенки эллинга.

Прежде чем лезть внутрь, мы разулись, чтобы не повредить ту часть оболочки, которая еще лежала на полу.

— Селям алейкум, — громко сказал Сведенборг.

Машурон и его девять помощников никак не реагировали на приветствие, голос Сведенборга затерялся в оранжевых сумерках.

Восемнадцатого июня из оболочки выпустили воздух, и она медленно легла на пол. Были вмонтированы клапаны, поверх оболочки расстелили сеть.

На следующее утро инженер Стаке не явился к завтраку. Он был уже у дома Пике, у водородного аппарата.

Началось производство газа и окончательное заполнение аэростата. Теоретически наша аппаратура, не знающая себе равных по совершенству, могла давать до двухсот кубометров водорода в час. Из чисто технических соображений Андре ограничил подачу шестьюдесятью кубометрами в час. По мере заполнения оболочки швы промазывали резиновой смесью снаружи.

В тот же день Андре решил разобрать верхнюю четверть только что собранной северной стены эллинга, считая ее ненужной. Разборка заняла около двух часов, и он распорядился заодно уж снять еще одну четверть.

— Это сбережет нам по меньшей мере четыре часа, когда придет пора стартовать, — сказал он.

Двадцать второго июня — вернее, в ночь на 23 июня — завершилось наполнение оболочки. Это было на пять недель раньше, чем в прошлом году. За несколько минут до полуночи инженер Стаке распорядился поднять флаги на двух флагштоках эллинга. Все члены экспедиции и офицеры «Свенсксюнда» находились на борту канонерки. Как раз в это время сквозь облака пробились лучи арктического солнца и осветили остров Датский и залив Вирго. Эренсберг провозгласил здравицу в честь аэростата, и недремлющий лейтенант Цельсинг велел подать шампанское и разные деликатесы.

Сведенборгу, Стриндбергу и мне было трудновато держать бокалы — у нас были ободраны ладони, руки сильно распухли. Ведь мы весь день натирали гайдропы смесью сала и вазелина для защиты их от влаги и чтобы они лучше скользили по льду.

Жир надо было как следует втереть в гайдропы, вверху пеньковые, внизу оплетенные кокосовым волокном. От такой работы у меня быстро опухли пальцы, но хоть не было пузырей и кровавых ссадин, как у Стриндберга и Сведенборга.

Вместе длина трех гайдропов составляла ровно тысячу метров — километр.

Гондолу, строповое кольцо, провиант свезли на берег и доставили к эллингу. Наш добродушный тучный врач Лембке взялся проследить за упаковкой провианта.

Залив Вирго совсем очистился от льда. Иногда шел дождь, но температура держалась на уровне одного-двух градусов выше нуля. Давление устойчивое — семьсот семьдесят миллиметров.

Море на западе выглядело пустынным и нелюдимым.

Иванов день мы отпраздновали хорошо. На костре из топляка зажарили целиком — на радость команде — двух ягнят и овцу из тех, что были привезены из Тромсё.

В этот вечер мне впервые открылась красота Шпицбергена — острые пики, зеленые и зелено-голубые глетчеры, иссеченные бороздами буйные кручи, ослепительный блеск клочков снега, бегущая по косогорам, окрашенная ночным солнцем в розовый цвет талая вода, богатство тонов коренной породы — все оттенки зелени от темно-красного до синего с фиолетовым отливом.

— Оттенки зелени от красного до фиолетового? — удивился Сведенборг.

— Я лирик-дальтоник, — ответил я. На берегу шло шумное гулянье.

— Сколько же у них пива? — спросил Андре.

— Восемь анкерков, — ответил Цельсинг. — Это, так сказать, дополнительный паек. Часть того, что мы получили в дар от пивного завода в Гётеборге.

— Иванов день бывает только раз в году, — заметил Сведенборг. — Восемь анкерков — это около трехсот пятнадцати литров.

— Один человек несет дежурство у эллинга, — сказал Эренсверд, — один на берегу у лодок, да двое на борту «Свенсксюнда», не считая старшего официанта.

Двадцать восьмого июня прибыл роскошный пароход «Лофотен»; на нем было множество туристов из разных стран. Командовал пароходом не кто иной, как капитан Отто Свердруп, тот самый, под чьим руководством Нансенов «Фрам» в прошлом году пришел на остров Датский.

Пассажиры «Лофотена» осмотрели эллинг, аэростат, водородную аппаратуру и снаряжение экспедиции. Экскурсоводом был Андре. Затем нас пригласили отобедать на «Лофотене».

— Наверно, среди присутствующих мне лучше всех известно, что значит быть в плену арктических льдов и нескончаемой полярной ночи, — говорил капитан Свердруп. — И я, наверно, единственный здесь, кто по-настоящему понимает всю смелость решения инженера Андре, который хочет попытаться достичь Северного полюса на послушном ветрам аэростате. Я не решаюсь выразить надежду, что инженер Андре достигнет цели. Но я от всей души надеюсь, что он и его спутники смогут вернуться живыми к цивилизации.

Пассажиры «Лофотена» рассчитывали стать очевидцами старта аэростата, но судну пришлось уже на следующий день сняться с якоря и уйти на юг.

В доставленных «Лофотеном» письмах и газетах сообщалось о смерти барона Оскара Диксона.

— Сперва Альфред Нобель, — сказал Андре. — Потом моя мать, теперь Диксон.

Аэростат готовили к старту.

Поверх сети на макушку шара надели покрышку из прорезиненного шелка. Затем к сорока восьми канатам, которыми оканчивалась внизу сеть, привязали большое строповое кольцо. Провиант и прочее снаряжение тщательно уложили в тридцать шесть брезентовых мешков. Эти мешки (в них было около двухсот пятидесяти отделений) закрепили между стропами над кольцом. К другим стропам привязали трое сборных саней и сборную брезентовую лодку. Внутри кольца натянули в качестве пола толстую парусину.

Таким образом, пространство выше стропового кольца играло роль грузового отсека. К кольцу привязали также горизонтальную мачту, вернее сказать, рею для паруса. Парус был из трех секций, общей площадью около восьмидесяти квадратных метров.

Предназначенные для управления шаром три гайдропа прикрепили к строповому кольцу, перебросили через северную стену эллинга и расстелили на земле. То же самое сделали с восемью балластными тросами, каждый из которых был длиной около семидесяти метров.

Гондола стояла у входа в эллинг, полностью снаряженная для полета. Она была сплетена из ивовых прутьев на каштановом каркасе. Ее сделали цилиндрической, а не кубической, как обычно. Диаметр гондолы — два метра. Другими словами, даже высокий человек мог удобно отдохнуть на нарах, устроенных на полу. Гондола была с крышей тоже из ивовых прутьев. Высота от пола до потолка неполных полтора метра. Снаружи стенки и крышу обтянули толстым брезентом с водоотталкивающей пропиткой.

Гондола предназначалась прежде всего для отдыха. Во время маневрирования команда должна стоять на крыше, защищенная поручнями, так называемым инструментным кольцом. Между этим кольцом и крышей Андре распорядился натянуть парусину — во-первых, чтобы увеличить безопасность экипажа, во-вторых, чтобы оброненные предметы не сваливались за борт.

Причальные канаты и мешки с песком прижимали аэростат вниз, так что строповое кольцо лежало на полу эллинга. Прикрепить к нему шесть стропов от гондолы в момент старта было делом недолгим.

Машурон доложил, что за первые пять дней шар терял примерно тридцать — тридцать пять кубометров газа в день. Это отвечало уменьшению подъемной силы на тридцать три — тридцать восемь килограммов в день.

— Вполне терпимо, — сказал француз. — При такой утечке шар больше месяца продержится в воздухе.

В четверг 1 июля шар проверили на нагрузку, цепляя мешки с песком за сеть и строповое кольцо. Оказалось, что с учетом веса гондолы и членов экипажа он может поднять около тысячи семисот килограммов балласта, не считая груза над кольцом.

В тот же день были завершены кое-какие работы в эллинге, призванные свести к минимуму всякий риск при старте. Выступающие части эллинга, которые могли повредить оболочку, либо удалили, либо покрыли толстым слоем войлока. По средней линии шар опоясали кожаными ремнями, они крепились к железным скобам с внутренней стороны южной стенки эллинга. Это сделали для того, чтобы аэростат не так сильно дергался в стороны. Скобы тоже обмотали войлоком. Многочисленные причальные канаты заменили тремя прочными тросами, которые надо было одновременно обрубить в решающую минуту.

Все эти меры были необходимы. Обычно для запуска аэростата ждут сравнительно спокойной погоды с умеренными благоприятными ветрами. Наш взлет должен был стать уникальным в истории воздухоплавания. Мы ждали крепкого ветра — крепкого южного ветра.

В четверг, 1 июля, вся подготовка аэростата закончилась. Теперь оставалось только ждать.

Дул слабый ветер, преимущественно северной четверти.

Мы с Андре побывали на леднике южнее горы Сведберга, который на карте Стриндберга 1896 года был обозначен как «глетчер Лашамбра». Мы подстрелили с десяток птиц; Андре клал их в небольшие мешочки и тщательно записывал, в котором часу и на какой высоте над уровнем моря они добыты. Кроме того, он взял много образцов флоры — карликовые растения, мхи и водоросли. У кромки ледника он собрал множество личинок, куколок и прилипших к влажному льду насекомых.

— Скоро пять недель, как дуют эти северные ветры, — сказал Машурон.

— Тем лучше, — ответил Андре. — Чем дольше будут дуть северные ветры, тем больше вероятность, что их сменят южные.

— Простой и естественный вероятностный подход, — заметил Сведенборг.

Во вторник, 6 июля, впервые подул южный ветер, сопровождаемый облачностью и дождем. Он переходил от юго-востока к юго-западу и постепенно набирал силу.

Была объявлена готовность номер один. Стаке отправился к водородному аппарату, чтобы подготовить все для окончательного заполнения оболочки. Люди, назначенные сносить оставшиеся секции северной стены эллинга, заняли свои посты.

Андре изучил показания наших метеорологических приборов, сравнил направление ветра на берегу с показаниями флюгера Стриндберга, понаблюдал за движением облаков.

Через несколько часов он объявил, что сегодня взлет не состоится.

— Ветер южный, барометр падает, — сказал он.— Мы стартуем при южном ветре и падающем барометре. Но ветер подул слишком внезапно, и барометр падает чересчур быстро. Этот ветер ненадолго.

Он принял решение, не совещаясь ни с кем из нас.

Людей отозвали с постов и от водородного аппарата.

Вечером ветер продолжал крепнуть. К полуночи он достиг силы, которая по шкале адмирала Бофора обозначена цифрой 9; самые мощные порывы были штормовыми. На «Свенсксюнде» подняли свободных от вахты людей и всю команду отправили на берег. Андре, Цельсинг, я и с десяток матросов первыми подоспели к эллингу.

Порывы ветра достигали такой силы, что порой было трудно идти в рост. Южная стена эллинга качалась, стальные тросы пели — то звонче, то глуше. Несмотря на опоясывающую его по средней линии подпругу, шар метался во все стороны между стенами. Он двигался не только горизонтально, но и вертикально. Хотя строповое кольцо и сеть были нагружены почти пятью тоннами песка, аэростат то и дело подскакивал метра на два — дальше его не пускали три причальных каната — и тотчас снова ударялся о пол.

Андре распорядился туже натянуть чалки. Его голос тонул в шуме ветра, в вое и свисте изо всех щелей. Когда шар ударялся о стены и пол, звучал мощный гул, напоминающий раскат грома.

Подошло еще десять человек, и вместе нам удалось, ловя секунды, когда шар опускался, подтянуть строповое кольцо вниз так, что оно прижималось к полу. После нескольких часов работы мы смогли ремнями и множеством тонких тросов укротить шар, и он перестал метаться из стороны в сторону.

Несмотря на ветер и щели в стенах, в эллинге распространился характерный запах газа, вытесненного через «аппендикс» в нижней части оболочки.

— Смесь водорода и воздуха дает гремучий газ,— сказал потом Сведенборг. — Если бы какой-нибудь простак вошел в эллинг с трубкой в зубах, статическое напряжение между шаром и землей разрядилось бы искрой, и полярный перелет Андре закончился бы еще до своего начала фантастическим фейерверком.

Утром 7 июля сила ветра быстро пошла на убыль, и вскоре можно было возвращаться на «Свенсксюнд». Мы устали и промокли насквозь под проливным дождем.

Были поданы бутерброды. Команда получила горячий кофе, а мы пили грог из коньяка, сахара и горячей воды.

Андре в изнеможении опустился в свое плетеное кресло.

— В следующий раз, — говорил он, — надо строить более вместительный эллинг. И не круглый, а эллиптический, с направлением оси север — юг. Кроме того, между шаром и стенами должно быть не меньше пяти-шести метров.

— В следующий раз? — спросил Сведенборг.

— Эллиптический эллинг, и намного просторнее,— повторил Андре.

— В следующий раз?

— Мы всего-навсего пионеры, — ответил Андре.— За пионерами идут последователи, призванные завершить начатое. Вот Нансен, к примеру, не пионер. У него было много предшественников. Один из них — Джон Франклин. Его экспедиция окончилась ужаснейшей трагедией. Это было больше пятидесяти лет назад. Затем можно назвать экспедицию «Жаннеты», которая тоже обернулась страшной трагедией. Нансен был не пионером, а последователем, когда решил дрейфовать вместе со льдами на «Фраме». Он совершил то, с чем не справились многие до него, причем воспользовался опытом всех тех, кто потерпел неудачу. Он был последователем, а не пионером.

Рисунки С. Прусова

В четыре часа утра 7 июля Стриндберг записал в нашем метеорологическом журнале, что дождь прекратился, а умеренный южный ветер сменился довольно свежим северным.

— Ты оказался прав,— сказал лейтенант Норселиус, обращаясь к Андре. — Южный ветер не продержался долго.

— Если бы мы стартовали вчера вечером, — отозвался Андре, — мы сейчас или немного позже вернулись бы обратно на Шпицберген после короткого броска на север.

Члены экспедиции собрались на совещание в просторной каюте Андре на «Свенсксюнде». Кроме Андре, Стриндберга, Сведенборга и меня, присутствовали Машурон, инженер Стаке и капитан Эренсверд. Руководил совещанием Андре.

Условились, что решающим голосом обладают только Андре, Стриндберг, Сведенборг и я. За Машуроном и Стаке признается право требовать, чтобы их мнение заносилось в протокол. Роль Эренсверда не уточнялась; во всяком случае, он мог свободно участвовать в обмене мнениями и излагать свой взгляд.

После долгой дискуссии с многочисленными отклонениями от сути мы единогласно приняли два решения:

1. До 15 июля мы ждем возможно более благоприятного ветра для старта.

2. После 15 июля, если еще будем находиться на Датском, мы будем довольствоваться и менее благоприятными метеорологическими условиями, взлетим, как только вообще позволит ветер.

Мы пообедали вместе с тремя газетчиками — Стадлингом, Лернером и Фиолетом — и известили их о нашем решении.

— Весь мир ждет, — сказал доктор Фиолет.

— Ну, с этим мы не обязаны считаться, — возразил Андре. — Наш старт определяется чисто техническими и метеорологическими факторами. С другой стороны... да, есть и «другая сторона»... все столько ждали, столько предвкушали, что мы просто обязаны стартовать. В этом мои товарищи всецело согласны со мной, — добавил он.

Пятница, 9 июля, тяжелые низкие тучи, западный ветер, сильный дождь.

Инженер Стаке доложил, что после штормовой ночи с 6 на 7 июля он добавил в оболочку шара свыше трехсот кубических метров газа. Нильс Стриндберг заметно обеспокоился.

— Разве оболочка повреждена? — спросил он.

— Не знаю, — ответил Стаке. — У меня не было возможности ее проверить. Я только восполнил потерю газа. Не знаю, как и почему шар потерял эти кубометры.

— А ты не тревожься, — сказал Стриндбергу Сведенборг. — Одно слово, и я тебя заменю. Мол, простудился, или живот болит, или еще что-нибудь. Температура тридцать девять по Цельсию, очень даже просто при помощи спички.

Тревогу на лице Стриндберга вытеснила приветливая улыбка.

— Дорогой друг, — сказал он, — ты неверно толкуешь мое беспокойство. Меня беспокоит прочность шара, а не мое участие в экспедиции. Когда «Свенсксюнд» уйдет на юг, у тебя будет каюта на одного. На следующий год в это время ты, наверно, будешь уже капитаном артиллерии. Немного удачи — и дослужишься до майора.

Барометр медленно падал, западный ветер усиливался. На канонерке царила атмосфера нервозности, нетерпения и праздности. Это касалось не только членов экспедиции и офицеров, но и команды. Мрачный, суровый ландшафт, ветер, холодные дожди, низкие тучи, долгое ожидание — все это вместе было почти невыносимо.

Во второй половине дня ветер резко переменился и подул норд-ост, барометр продолжал падать.

Вечером мы с доктором Лембке засиделись допоздна в кают-компании младших офицеров; остальные давно разошлись по каютам.

— Я все пытаюсь найти какое-то философское обоснование, веские логические доводы, которые оправдали бы эту безумную попытку достигнуть Северного полюса на воздушном шаре, — говорил он.

— Иначе говоря, ты не веришь в наш успех.

— Не знаю, что тебе ответить на этот вопрос. Хотя он правильно сформулирован: все дело в вере. И еще одно, — продолжал он, подливая себе пунша. — Ваша аптечка включает изрядный запас лимонной кислоты как антискорбутного средства.

— Анти чего? — спросил я.

— Против скорбута, цинги. Аптечку составлял профессор Альмквист. Он был судовым врачом у Норденшёльда на «Веге». За весь рейс не было ни одного случая цинги. Но они везли с собой свежий картофель, закупленный в Италии.

— Картофель — это слишком тяжело для аэростата, — сказал я.

— Наши языческие предки, викинги, ели лук во время своих плаваний. Они совсем не знали цинги. Норденшёльд рекомендует для профилактики столовую ложку морошки в день. Я не верю в лимонную кислоту.

— Наше путешествие будет недолгим, — возразил я. — Нам не нужны ни картофель, ни лук, ни морошка, ни лимонная кислота.

— Будь я на двадцать лет помоложе, — сказал доктор Лембке, — я, наверно, был бы таким же безумцем, как ты. Таким же верующим.

В субботу, 10 июля, во второй раз пришел пароход «Лофотен». На борту находилось около сотни туристов из разных стран.

Ветер стих. Лил дождь.

Ревностный труженик Стаке отправился проверять эллинг и водородную аппаратуру. Вернувшись, он доложил, что все в порядке. Дежурные трезвы, играют в карты на деньги, хотя это запрещено. Около четырех часов дня в оболочку добавили еще газа.

— Кубометров шестьдесят, — пояснил Стаке, отвечая на вопрос Стриндберга.

Облака поднялись выше, воздух стал кристально чистым, наша маленькая компания отдыхала душой. С бака доносились звуки гармони и негромкий смех. Несколько свободных от вахты матросов отправились на берег.

— Сию минуту в моей голове никак не укладывается тот факт, — сказал Лембке, — что мы находимся в самом глухом углу земного шара. Я сыт, кофе крепкий, пунш отменный, проклятые птицы-крикуны на время угомонились, температура воздуха приятная, официант одет в новую, отутюженную форму, у нас есть свежие — относительно свежие — газеты. Как будто мы сидим на катере в каком-нибудь тихом заливчике среди стокгольмских шхер. А горы кругом, снег, ледники — это все театральные декорации.

— Знаете, я уже не опасаюсь, что нам снова придется уйти ни с чем, — сказал Андре. — Я чувствую, что близится наш час.

Он выглядел абсолютно спокойным. Он сидел с закрытыми глазами, и я обратил внимание, что лицо его сильно загорело.

К одиннадцати часам вечера все разошлись по каютам, кроме Лембке, Сведенборга и меня.

Мимолетный порыв ветра на несколько секунд расправил длинный желто-голубой брейд-вымпел с двумя косицами.

— Вы задумывались над тем, какой флаг выбрал себе Андре? — спросил Сведенборг. — Белое шелковое полотно с голубым якорем. Флаг для аэростата. Голубой якорь на белом поле! Почему именно якорь?

Лембке покачал головой.

— Боюсь, что нам не придется снова уходить не солоно хлебавши. — Он пояснил: — Я тоже чувствую, что решающий час близок.

Продолжение следует

Перевел со шведского Л. Жданов

Рубрика: Повесть
Просмотров: 4277