Дверь в дом

01 сентября 1971 года, 00:00

Двери храма в Монголии.

«Все сущее живет... Лампа ходит. Шкуры, лежащие в мешках, разговаривают по ночам. Дерево дрожит и плачет под ударами топора. Дома имеют свой голос...» — сказано в одной чукотской легенде.

Люди всегда умели разговаривать с вещами. И вещи всегда отвечают людям. Только иногда в своей повседневности мы забываем об этом.

Окованные листовой медью ворота древнерусского монастыря.

...Но прислушайтесь — и обыденная, привычная вещь вдруг от какой-то неожиданной малости явит тот изначальный, единый во все времена и для всех народов смысл, который — осознанно или инстинктивно — всегда вел руку мастера.

Двери человек украшал во все времена — будь то вход в дом, храм или крепость, в Африке и Индии, Поволжье и Египте. Наше сознание настолько к этому привыкло, что порой мы уже как бы отделяем резьбу, покрывшую полотнище ворот крестьянского дома, кованые рельефы и вычурные орнаменты порталов готических храмов, оскаленных львов, некогда стоявших у входа в древний дворец, от самой двери, от ее простого и вечного назначения: быть доброй к друзьям и стать преградой для врагов. Отделяем настолько, что в нашем повседневном представлении открытая дверь — как открытое забрало шлема — символизирует гостеприимство, радушие, добросердечие, а закрытая говорит о замкнутости, настороженности, недоброжелательстве. И только. «Не закрывайте вашу дверь. Пусть будет дверь открыта», — поэтизируют стихотворные строки устоявшийся в сознании стереотип.

Едва-едва добрел,
Усталый, до ночлега...
И вдруг — глициний цвет!
(Средневековое японское трехстишье)

В улочке старой Хивы двери всех домов были закрыты. Солнце расплескивало свой жар по глухим стенам глинобитных домов, и мы, случайные путники, застигнутые нестерпимым полуденным зноем, буквально физически ощущали прохладную полутьму пространства, защищенную резными деревянными створками. Двери были закрыты, потому что они хранили оазис в этом расплавленном мире. И именно закрытые, они с восточной настойчивостью приглашали нас отдохнуть за их надежной стражей — от потрескавшейся колоды порога до притолоки двери были покрыты узором, который многословно и красноречиво рассказывал, что сберегли они для нас. Двери обещали сказочный сад, где взращенные прохладной водой стебли, причудливо сплетаясь, встают сплошным сводом между путником и палящим солнцем, где райские птицы доверчиво расхаживают у самых рук человека.

Фрагмент Корсунских врат собора Софии в Новгороде с рельефным изображением мастера Никвина.

Это ли бесхитростное добросердечие побудило когда-то покрыть дверь изощренным орнаментом, или простительная гордость хозяина за свой дом, гордость мастера, или неосознанное следование древней традиции — кто знает? Да и можно ли разложить по полочкам эти чувства.

...В Поволжье у каждого уважающего себя хозяина дома был лев. Пышногри-вый, с длинным хвостом, заканчивающимся, как и положено, кисточкой. Эти львы жили, как и всякие другие львы, в диковинных зарослях. Львы были маленькими — в среднем примерно полметра в длину. Звери были насторожены и махали передними лапами, стараясь изо всех сил быть грозными. Но этого-то как раз у них не получалось. Они совершенно не походили на властелинов животного мира, а смахивали скорее на бесчисленных «жучек» и «шариков», добродушнейших существ, бегающих «меж двор». Наверно, поэтому-то этих львов и назвали ласкательным деревенским прозвищем — лёвики, как бы определяя тем самым их дворовую безобидную сущность.

Рядом с лёвиками, держа в руках ветвь аканты, растения заморского, помогающего от многих скорбей, всегда находилась пышногрудая дева морская — сирена, имеющая от головы до чрева образ человечий, а ниже — рыбий.

Какими судьбами занесло эти заморские дивы сюда, на фронтоны и вереи крестьянских ворот и дверей российской глубинки? Только ли любовь ко всему сказочному, чудесному, дивному? А может быть, хотели поволжские мастера сказать этим узорочьем: из каких бы краев ни постучал в ворота странник, найдет он в этом доме тихий приют, как нашли его здесь чужеземные девы морские, заморские единороги и кентавры, ставшие «инрогами» и «китоврасами», да некогда грозные львы, обратившиеся у добрых людей в таких добрых лёвиков...

«Вот я пришел к тебе, владыка правды...

Я не творил неправды людям, не убивал своих ближних, не делал мерзостей... Я чист, я чист, я чист, я чист...»

(«Книга мертвых». Древнеегипетский папирус)

Старинный герб над входом в аристократическое английское учебное заведение — Кембридж.

Войти в древнеегипетский храм Карнак было не просто. Храм считался неким подобием мира: колонны, словно окаменевшие деревья, поддерживали окрашенный в голубой цвет потолок с нарисованными золотыми звездами и птицами — небо. Шествия, направляющиеся в храм, пышные и многолюдные, неторопливо двигались через длинную аллею совершенно одинаковых каменных изваяний священных животных. Монотонность этой прелюдии «вхождения во храм» как бы заставляла идущих к своему божеству отречься от житейских треволнений и мирской суеты. И в конце этого пути перед людьми вставали две иссеченные рельефами, рассказывающими о жизни «верхнего мира», циклопические башни, перед которыми высились колоссы — огромные изваяния обожествленного царя. Здесь процессия останавливалась и совершались моления.

Рельефы и скульптуры, покрывшие арку входа в индийский храм Санчи (I век до нашей эры — I век нашей эры), повествующие о жизни легендарного Будды, сражениях, похождениях мифических героев, — целый эпос, где слиты воедино народная фантазия, религиозные догматы и память о реальных событиях истории.

Вся архитектура входа вела человека так, что он не мог сразу, «из мира земного», шагнуть через порог, где обитает божество. И так было везде.

...Соборы средневековья, втиснутые в теснину узких улочек, прячут свои двери в глубине ряда уменьшающихся, как в перспективе, стрельчатых арок, которые словно сжимают то пространство, что на десятки метров отставило древнеегипетский храм от обыденной жизни человека. А в конце этого уже чисто символического пути человека останавливают кованые двери с изображениями «священных» сцен, открывающих основной смысл дома, что начинается за этим порогом. Недаром рельефы, во множестве украшающие двери романских и готических соборов, называли когда-то «евангелием для неграмотных».

...«Майтхуна» — в средневековой индийской эмблематике соединение пары животных, птиц, людей. Рельефы «майтхуны» первобытно откровенны, в них, фигурально говоря, нет многоточий между скульптурными фразами. И в большинстве своем сцены «майтхуны» можно видеть именно над входами в храмы.

Казалось бы, что может быть общего между сурово-аскетическим, непримиримым к человеческим слабостям убранством дверей европейского соборного средневековья и рельефами на воротах индийских святилищ — рельефами поистине непристойными с точки зрения христианской морали?

Мотив «майтхуны», как пишет известный советский исследователь культуры Индии А. Корецкая, «ведет свое происхождение от древнего культа плодородия. В этот жизненный мотив брахманы вкладывали мистический смысл, считая его выражением воссоединения двух божественных принципов: сущности жизни и природной энергии. По существующему поверью майтхуна приносит счастье...».

И здесь — то же стремление задержать входящего, чтобы смог он, прежде чем переступить порог, ведущий к «святая святых», услышать нечто очень важное, на чем, по представлению тех, кто строил храм, держится мир.

«Каждый, в знак овладения домом, вешал на дверях свой щит...» (Из хроники крестовых походов)

Полог-ковер монгольской юрты.

Ничтожно маленьким казался человек со всеми своими земными страстями перед этими гигантскими статуями обожествленного царя, замершими у входа в древнеегипетский храм.

В западном портале Новгородской Софии врезаны массивные бронзовые врата с. рельефными изображениями на библейские темы. Эти рельефы свидетельствуют об отточенном мастерстве, но мастерстве несколько натуралистического толка, отличного от того, что присуще было древнерусским ваятелям. Да и латинские поясняющие надписи убеждают нас, что врата эти изготовлены были в Западной Европе. Как попали эти чужеземные врата в святая святых Новгорода, в Великую Софию, до конца не ясно. По-видимому, как военный трофей после разгрома шведской столицы Сигтуны в 1187 году. Но и Сигтуна, показали исследования, не родина этих дверей. Считается, что изготовлены они были в Магдебурге, а лишь затем при неизвестных пока обстоятельствах перекочевали в Швецию и только потом были «взяты на меч» новгородцами.

Странствия этих врат — пожалуй, один из ярчайших примеров того, какой символический смысл имели двери. Оскверненные или разрушенные двери — дома, храма, крепости — были символом позора или военного поражения. В одном из индейских племен Южной Америки существовал обычай, согласно которому дотронуться без позволения хозяина хижины до дверного полога считалось смертельным оскорблением, а разрешение откинуть его — высшим признаком почета к гостю.

Разве не схож — в принципе своем — этот обычай с тем, который еще до недавнего времени существовал в Европе, а ныне стал чистым символом: вручать победителю с низким поклоном ключи от городских ворот. Только тогда город считался окончательно покоренным, когда военное поражение вынуждало к позорному отказу от права владения дверью собственного дома. (А оборотная сторона этого обычая: торжественно вручать символические ключи от символических дверей как высший знак почета и доверия к гостю? Как она перекликается с древним индейским обрядом!)

Входные железные двери рязанского собора, изготовленные по проекту выдающегося русского архитектора Бухвостова; конец XVI иска.

Крепость, город — что в принципе когда-то было одно и то же — с особой бережностью относились к своим дверям, самому уязвимому месту обороны. Древнерусские «городы», например, прятали их так, чтобы входящий вынужден был пройти мимо крепостной стены, повернувшись к настороженным бойницам незакрытым щитом правым боком. Но это защита чисто фортификационная. А вы пройдите мысленно по тем тысячелетиям, что отделяют нас от первых крепостных стен первых городов земли, — вы не только увидите шестиногих крылатых чудовищ, стоящих у входных пилонов ассирийских дворцов, оскаленных львов, охранявших циклопические ворота Микен, грозных стражников-дварапал, замерших у порога дворцовых и храмовых сооружений Индии, Кореи, Японии. Вы сможете услышать те магические заклинания, которые должны были заставить остановиться чужеземца, если подошел он к порогу с недобрыми мыслями.

...Вот это, видимо, и было основным смыслом дверных украшений всех времен и народов: языком искусства встретить входящего — радушно или высокомерно, гостеприимно или настороженно, житейски обыденным словом или торжественным изречением, вобравшим в себя мудрость предков.

В. Левин, А. Чернецов

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 6700