Член театрального сообщества

01 сентября 2007 года, 00:00

Михаил Александрович Ульянов, популярный актер, общественный деятель, и прежде всего замечательный человек, ушел из жизни 26 марта 2007 года. Незадолго до смерти он поставил последнюю точку в рукописи автобиографической книги, которая должна была выйти к 80-летию автора. В ней он так и пишет: «Мне 80». Юбилею не суждено было состояться, и автор не будет держать в руках свежеотпечатанный экземпляр книги-исповеди, в которой он со свойственной ему прямотой рассказывает о себе, о театре, об артистах… Сегодня мы публикуем одну из глав книги Михаила Ульянова «Реальность и мечта», предоставленную издательством «Вагриус».

Наверное, я в чем-то чудак. По крайней мере, в 1997 году, когда я отказался быть председателем Союза театральных деятелей на третий срок, мне не раз с изумлением говорили, что я исключительный человек. А как же, добровольно уйти с такой должности! Но этому есть объяснение.

Еще на закате советской эпохи мне довелось быть одним из немногих актеров, которые, так сказать, ходили во власть. Меня избирали депутатом Верховного Совета СССР, но такой почет не доставлял особой радости или удовлетворения — все-таки функции у депутатов были демонстративно-декларативными. И вот после перестройки мне снова пришлось занять главный пост в театральной иерархии, поэтому моя занятость в СТД была очень велика. Много требовалось сделать, и многое делалось, поэтому наш Союз стал единственным творческим объединением, которое сумело не растерять свое имущество в новых политических и коммерческих реалиях. Однако, взяв на себя председательские функции, я невольно подпортил себе актерскую карьеру. Причина объективна — трудно совмещать любимую профессию и значимую общественную деятельность. Иногда даже думается, что в творческом плане десять председательских лет ушли для меня в никуда. А ведь на виду были и Олег Табаков, и Олег Ефремов, которые в эти годы трудились как сумасшедшие.

Вкратце последовательность событий была таковой. В 1987 году происходил очередной отчетно-выборный съезд Всесоюзного театрального общества. Заседание начиналось по накатанной схеме, его готовились провести по утвержденной повестке, и казалось, опять не будет альтернативы Михаилу Ивановичу Цареву, который в должности председателя пробыл двадцать пять лет. Но в связи с перестройкой времена уже не были прежними, и многие люди в стране, в том числе наши театральные активисты, поверили в демократические перемены. Поэтому на трибуну выскочил Олег Ефремов и в свойственной ему обличительной манере вдруг поднял вопрос, а почему, собственно, все цеховые творческие объединения в стране носят название союзов, и лишь театральные деятели собраны в общество? Это несправедливо, ведь актеры — не последние люди в искусстве! Зал горячо поддержал эту реплику, закипели страсти, и под их напором система дала сбой. Утвержденная повестка заседания рассыпалась как карточный домик, а голосовать принялись за то, чтобы переименовать ВТО в Союз театральных деятелей, и приняли это предложение подавляющим большинством. Так возникла новая структура на обломках старой, и тут же потребовалась смена руководства.

Я не застал этой заварушки, так как находился в Венеции. Честно, я и не помышлял о каких-либо новшествах. Вся обстановка в Италии была умиротворяющей, почти идиллической, настраивающей на раздумчивый лад, поэтому мне было не до социальных катаклизмов. Но я вернулся в Москву, и вскоре прозвенел телефон. Коллеги сообщали, что хотят видеть меня председателем СТД. Мне совсем не хотелось вешать на себя дополнительные обязанности, ведь к тому времени я уже руководил Вахтанговским театром, и попросил подождать с ответом. А на семейном совете жена и дочь в унисон говорят, что председательство в СТД делу не повредит, но скорее поможет, ведь мне и так приходится бегать и чего-то добиваться для театра. Что правда, то правда — звания и регалии всегда были подспорьем в организационной работе. Я согласился, и меня выбрали на пост при стопроцентной поддержке голосовавших.

Первый день ваш покорный слуга не мог усидеть в своем рабочем кабинете. Приходилось буквально захватывать власть, ведь Царев не желал выпускать бразды правления в театральной организации. Тогда же родился каламбур с намеком на революционную историю России, мол, Ульянов с Царевым что-то там не поделили. Но постепенно все успокоилось, и жизнь вошла в нормальное русло.

Сразу обозначились два направления деятельности: экономическая поддержка актеров и творческие перспективы в развитии театра. Прежде всего мы провели решение о прибавке трехсот рублей из кассы СТД к актерским пенсиям. Затем долго лелеяли проект создания актерского дома отдыха во главе с Элиной Быстрицкой в черте Москвы в имении князей Голицыных. Сумели даже заручиться поддержкой руководителя ВЦСПС Шувалова, и дворец был закреплен за нашим Союзом. Однако вскоре здание захватили беженцы с Кавказа, а с ними договориться не было никакой возможности. Позже были другие дела, и в подобных заботах пролетело десять лет, пока я наконец не осознал, что тянуть одновременно Театр имени Вахтангова и Союз театральных деятелей для меня уже неподъемно. Тяжело стало полдня работать в одном месте и полдня в другом. Я решил больше не надрываться и сложил с себя бармы СТД, хотя меня уговаривали председательствовать еще третий срок. Только уж очень мне не хотелось уподобляться деятелям советской эпохи, которые, что называется, до победного не сдавали своих постов. А у нас в уставе было четко оговорено, что одно лицо имеет право находиться в должности председателя Союза не более двух сроков. И нельзя было рушить веру рядовых членов в справедливость и обязательность тех документов, которые принимаются наверху нашей организации.

Но тут же возникла проблема. Кого выдвинуть на освободившееся место? Ведь дело-то сложное, и нужен человек, уважаемый в профессии, умный, толковый и в том числе умеющий считать выгоды для Союза. Просили Олега Табакова и Владимира Васильева — они отказались по семейным обстоятельствам. Наталья Гундарева сослалась на то, что актерская профессия для нее важнее обязанностей функционера. Только Александр Калягин в телефонном разговоре со мной произнес своим низким бархатным голосом: «Да, конечно!» И мы не прогадали с его кандидатурой. Недавно состоялись очередные перевыборы в СТД. Калягин по заслугам сохранил должность за собой в третий раз, и все же грустно, что пункт в уставе о двух сроках правления ненароком позабылся. А сейчас я хочу заручиться поддержкой Александра Калягина для выполнения одного важного дела. В 1987 году умер легендарный актер российской провинции Ножери Давидович Чонишвили. Помимо многих творческих достижений ему принадлежит особая заслуга: по его настоянию в Омске было отстроено здание для Союза театральных деятелей. Недавно об этом человеке была издана памятная книга. Только тираж крохотный — всего девятьсот экземпляров. И хочется книгу переиздать в таком количестве, чтобы наши молодые коллеги помнили о том, что настоящий артист многое может и за пределами театра.

Но вот я получил возможность полностью сосредоточиться на работе в Театре имени Вахтангова. И, будучи его худруком, считаю за все минувшие годы своим главным достижением, что не было внутри нашего прославленного коллектива склок и пресловутых театральных войн. Кто-то из сатириков однажды сказал, что актеры — это дети, и через паузу добавил: сукины дети. Эта цитата красноречиво доказывает, что житье-бытье в актерской среде никогда не было легким. И я всегда старался заглушать и успокаивать нарождавшиеся страсти-мордасти, не то артистам будет не до искусства. Люди нашей профессии всегда на виду. А уж при нынешнем разгуле «желтой» прессы и народившейся в обществе привычке мусолить жареные факты дай только повод, и тебе не то, что работать, жить спокойно не дадут. И доказывай потом, что не верблюд! Конечно, не бывало без разногласий, но в театре сор из избы выносить нельзя ни в коем случае. Мне удалось выдержать эту заповедь, поэтому нет у нас «пятой колонны» и внутренних противодействующих группировок.

Повезло мне и в другом: вовремя я понял, что хороший актер не обязательно становится хорошим режиссером — это совершенно разные профессии, и не стал совмещать руководство театром с постановочной деятельностью. Поэтому ни одного спектакля я не поставил «под себя», хотя опыты театральной режиссуры у меня все-таки были. Я с Черняховским ставил «Стеньку Разина» и самостоятельно — «Скупщика детей». Но, видимо, создание особого художественного мира на сцене или на экране мне не очень удавалось. С другой стороны, я всегда чувствовал, что как актер представляю собой нечто большее, чем режиссер, и не стал смешивать профессии. Да и невозможно все на свете брать на себя. Надо другим позволять трудиться и выражать нечто важное. А при случае уважаемый товарищами актер всегда сможет стать соавтором режиссера в работе над спектаклем. Помню, с каким трудом я некогда получил право на самостоятельную режиссерскую работу, и сразу начались долгие, мучительные выборы постановочного материала. Они остановились на пьесе по роману американского писателя Джона Херси «Скупщик детей». Затем в череде упорных, серьезных репетиций мы искали характеры и внутренние конфликты героев. …Вот ставим сцены, находим их решения, а они сплошь оказываются неверными. Снова ищем, и так без конца, и актеры вроде бы работают с интересом. Собираем сцены в первый акт, во второй. Делаем первый прогон… И ничего не получается! Длинно, скучно, бесцельно. У меня голова кругом. По спине течет холодный пот. А в голове беспрерывно крутится: «Делать-то что?!» Снова начинаем перебирать сценки и переходы между ними, что-то сокращаем, видя явные длинноты. Опять собираем все вместе… И опять ничего не получается. Проклятая профессия — театр! Кажется, все предусмотрел, обо всем подумал, а спектакль диктует свои законы. И режиссер бессилен перед постановкой, пока эти законы не поймет.

Как я изводился тогда пустым вопрошанием о том, куда же девался весь мой актерский опыт, почему же прошедшие годы труда и душевных затрат не становятся подспорьем в режиссуре. Почему они ничего не стоят перед этой неподдающейся моим усилиям пьесой-загадкой? Тупик. Растерянность. Проклятая профессия — театр! Когда же я отравился этим ядом? Когда?!

Но вот берешь себя в руки. Все пересматриваешь… Резко и беспощадно сокращаем спектакль, снова прогоняем его. И он, кажется, задышал! Но по-своему. Прошел год труда, и от многого, что тяжко найдено, приходится отказаться. Сил и времени потрачено уйма, спектакль вроде бы уже живет, но принимают его далеко не все. Одним не по душе драматургия, другие находят спектакль не слишком серьезным, мол, многовато в нем юмора не по делу, третьих еще что-то не устраивает. В общем-то, это нормально и естественно. Лишь редкие счастливцы среди режиссеров вместе со своим творчеством любимы всеми. Но главное, что уже сложилось нечто и его можно совершенствовать. И театр вновь становится прекрасным: надеждой, открытиями, стонами отчаяния и слезами радости, когда что-то получается. А получается далеко не всегда… Так намыкавшись, я постепенно осознал, что хлеб режиссера, видимо, не для меня.

Находясь во главе актерского коллектива, я также понял, что в искусстве, даже в театральном деле, где в творческий процесс вовлечены многие люди, ответственность за результат все-таки несет один человек. Ему и принимать окончательные решения. В театре — это художественный руководитель, и его удел чем-то сродни уделу полководца. В случае успеха он разделяет победу с каждым солдатом своей армии, а в поражении виновен лишь сам военачальник.

На этих принципах я почти двадцать лет строил руководство театром. Только всему свой срок. Люди стареют, и меня исподволь подтачивают немощи и не дают работать в полную силу. Поэтому, зная свои возможности и болея проблемами театра, в котором служу шесть десятилетий, эту волынку я больше затягивать не хочу. С коллективом, со своими товарищами по профессии я честно объяснился и заявил, что мне пора уходить и с этой должности. И, казалось бы, что может быть проще, чем сложить полномочия в связи с заявлением об уходе, но обстоятельства по-прежнему заставляют меня держаться за руль, поджидая сменщика — нового театрального худрука.

Сейчас для Театра имени Вахтангова, для всего театрального искусства наступил сложный этап. Поэтому не каждый человек, знакомый с проблемами нашего творческого цеха, согласится стать главным режиссером или художественным руководителем. Есть, конечно, есть молодые, сильные, талантливые! Но большинство из них рассуждают так: а зачем мне это надо — решать тысячи вопросов? Их легко понять. Действительность слишком часто заставляет нас заботиться о сиюминутном, наше время ускоряется, уплотняется график личных дел. Одолевает материальное. То же в театре, который перестал быть для актеров главным источником средств к существованию, и они делают в него «набеги», чтобы поддержать профессиональный уровень, не потерять контакт с живым зрителем. Но деньги делают не в театре, а в кино, сериалах, рекламе. Ради них уходят со сцены, забывая, что сквозь телевизионный кинескоп невозможно почувствовать живое дыхание, увидеть взволнованные глаза человека, сопереживающего действию на съемочной площадке. Разве может зритель, который между чашкой кофе и дежурной постирушкой поглядывает на телеэкран, ощутить подлинный накал пьесы и оценить глубину актерского погружения в образ? Для этого нужна особая обстановка, личный настрой, наконец, отсутствие пустяшных хлопот и сосредоточенность на происходящем. А достичь этого можно, лишь глядя из темноты партера или амфитеатра на ярко освещенную сцену, где доподлинно разворачивается действо, бушуют страсти и рождаются идеи. Ведь живое искусство заставляет нашу фантазию работать, оно ратует за высокое понимание жизни против потребления усредненных норм и штампов. Но телевизор — это удобный соблазнитель, он изо дня в день ломает людям мозги, заставляет их соглашаться на дешевые полуфабрикаты, и в условиях такой беспардонной конкуренции театр теряет воздействие на зрителя.

Есть и другая причина. Испокон веков театр был вторым домом для актера, а зачастую первым и единственным. Целые династии лицедеев жили и умирали на подмостках, и вдруг все переменилось. Сегодня лишь наиболее именитые театры, например Малый, МХАТ, Александринка или Вахтанговский, которые можно назвать театральными академиями, еще существуют как своеобразные актерские семьи единомышленников. Но, позволю грубое слово, и эти дома начинают «просвистывать». Это прежде было по-настоящему престижно заявить о себе: «Я служу в театре!» Сейчас молодые без зазрения совести покидают подмостки, на которых получили школу. А сцене нужна свежая кровь, без нее традиции умирают, и каждый театр, чтобы выжить, лупит по-своему — либо берет количеством и завлекает зрителя перенасыщенным репертуаром, либо повышает цену на билеты, либо еще что-то изобретает.

В советскую эпоху служил у нас в театре Сергей Владимирович Лукьянов, был он заметным актером и роли получал нешуточные, но вот задумал перейти во МХАТ, и сразу возникли осложнения. Он словно отказался от одной семьи, а в другую полностью не влился. Не был там принят за своего и с первых ролей съехал на второстепенные. Надо сказать, такой переход воспринимался нашей профессиональной общественностью как событие неординарное, случившееся из ряда вон. Не удовлетворившись новым положением во МХАТе, Лукьянов вернулся в коллектив вахтанговцев будто надломленным, но теперь и они неоднозначно поглядывали на него. Уже немолодой Сергей Владимирович очень переживал это двойственное положение, и произошло несчастье: во время одного из собраний с ним случился второй инфаркт, от которого актер умер. Ныне, наверное, трудно представить себе внутреннюю напряженность подобной коллизии, ведь человек ищет, где лучше, и в массах оправдываются такие поиски. Поэтому современные актеры, продолжая числиться в одном театре, порой куда активнее сотрудничают с другим, а то и с несколькими. И родному театру мука с такими антрепризами! Вроде есть человек в штате, а рассчитывать на него в полной мере нельзя.

Да и зритель едва ли выигрывает. Ведь даже хороший актер, соблазненный заработком на стороне, оказавшись в жестких финансовых и временных рамках, невольно снижает творческую самоотдачу — от усталости, напряжения, от необходимости слишком часто перевоплощаться во многих героев. И если окончательно возобладает принцип «на деньги, давай искусство, а какое — неважно», то прежде всего пострадает само искусство — из-за снижения планки мастерства. И зритель неминуемо испортит себе вкус.

В антрепризном театре постоянно происходит смена действующих лиц. По конъюнктурным соображениям даже внутри одного спектакля уходят одни исполнители, появляются другие. И человек, пришедший в театр, чтобы порадоваться при виде любимого артиста, расхохотаться вместе с ним или поплакать, остается в недоумении, увидев обезличенный маскарад, какую-то незапоминающуюся вампуку. А ведь было, и я тому свидетель, как тысячи театралов с ночи стояли в кассах за билетами, сверяли свою очередь по исписанным чернилами ладошкам лишь для того, чтобы попасть на нашумевший спектакль, на дорогого сердцу актера. Чтобы в зрительском зале обрести отдохновение от повседневности, ощутить душевный подъем или интеллектуальное откровение. Тогда, оплатив входной билет, они не продукт покупали, но подлинно приобщались к искусству. Сейчас же, случается, прицениваются к исполнителям и постановкам, как к колбасе, мол, вчера было с перчиком, а сегодня пресновато.

Эпохи накладывают отпечаток на театр и его зрителя. В императорской России театр был фешенебельным, служившие в нем актеры цену себе знали и вели себя подобающе. А при случае умели за себя постоять. Рассказывают, что когда-то за создание общества помощи актерам с жаром взялась Савина — женщина умнющая и хитрющая. Как-то на великосветском приеме она за руку подвела к царю состоятельного купчину и во всеуслышание заявила, что этот промышленник безвозмездно передал свою землю на Васильевском острове в Петербурге под строительство Дома для ветеранов сцены. Царь, естественно, одобрил такую благотворительность, а купцу ничего не оставалось, как проглотить пилюлю и хоть без удовольствия, но сделать по сказанному.

А вот другая актерская история — ее рассказывал Юлий Яковлевич Райзман. При Сталине построили на Полянке дом, в который по централизованной разнарядке заселяли именно актеров. Там жили многие деятели искусства, создавшие славу советскому театру. И жили неплохо, но наступил недоброй памяти 37-й год, и после того, как ночами к подъездам начали подъезжать «воронки», жильцы стали опасливо прислушиваться к уличным шумам. Тогда вся страна и все ее граждане находились на пределе психических возможностей. Как-то в одной из квартир этого дома за картами собрался кружок друзей. И вдруг стук в дверь — настойчивый, барабанный! Пока открывали, душа у всех в пятках была. А за дверью стоит Иван Пырьев и смеется: «Ага, испугались!» Так его за эти шуточки чуть не поколотили.

А в 50-е годы, незадолго до смерти Сталина, общество переживало кризис. Возобновление репрессий отражалось настороженностью и испугом в глазах людей. Тогда по заданию партии в нужном идеологическом русле ставили героические пьесы, но они не спасали положения. Народ не доверял им больше, ему было не до победных реляций, и залы были пусты. В этом заключалось подлинное отражение жизни театром: жизнь не давала ему подпитки, и театр вымирал. Такое не могло продолжаться долго, и возникла потребность в новых пьесах и постановках.

Или еще один занятный пример. Была в РСФСР министерша по фамилии Зуева. Она уверенно заявляла, что профессиональных актеров скоро не будет, так как их полностью заменит самодеятельность. Дескать, стремящийся к прекрасному рабочий и служащий после напряженного рабочего дня будет выходить на театральную сцену, чтобы во вдохновенном порыве сыграть пару-другую ролей. Нечто подобное было показано в фильме «Берегись автомобиля», где Гамлета играет страховой агент, Лаэрта — следователь, а за режиссера и вовсе футбольный тренер. В комедии это действительно смешно, а в жизни печально. Зуева почему-то легко забывала, что каждая профессия уникальна и ответственна и требует погружения в особый мир. Запросто из управдома в артиста не переквалифицируешься! Актерство — это великий труд, это понимание красоты, вышколенный вкус, мастерство перевоплощения, готовность делиться искусством с людьми. Этому годами учиться надо, и никакой рабочий в бабочке с профессиональным актером не сравнится.

Во всех этих эпизодах я усматриваю характерные иллюстрации того, как и чем в разные годы жило в нашей стране театральное сообщество. Всякое бывало, поэтому события последних лет вряд ли можно назвать предельными по внутреннему драматизму. Однако не покидает меня болезненное ощущение того, что именно сейчас с нами, с искусством вообще и театром в частности происходит нечто неправедное и, возможно, непоправимое…

Иногда размышляю я над тем, каково актерам большую часть своей карьеры жить вне театра. Конечно, каждый решает сам, что лучше — непрерывные гастроли или работа на одной сцене. Вероятно, истина посередине, и не стоит воспевать ни одну из крайностей. Но один печальный пример в этой связи я все-таки напомню. Совсем недавно умер Андрей Краско. Внезапно умер актер одаренный, востребованный, находящийся в расцвете творческих сил. И, кажется, почти все знавшие Андрея и специфику нашей профессии дали такое объяснение произошедшему — переработал, не выдержал гонки от съемок к съемкам, бесконечных переездов и мелькающих ролей. Вряд ли он стремился к такому финалу, в очередной раз соглашаясь на выгодное приглашение дельцов от массовой культуры. Время для них — деньги. Чем выше темп, тем больше прибыль. Где уж о прекрасном и о вечном подумать… Интересен факт времен советского кинематографа: по-настоящему хорошая картина, оцененная зрителями, получившая достойную критику, а то и фестивальные награды, в среднем снималась год. При этом норма расхода кинопленки в день составляла двадцать пять метров. Словом, можно и в образ вжиться, и на съемочной площадке над ролью поработать. Соответственно, отдача в деньгах и славе тоже была нескорой. Так, за многомесячные съемки в фильме «Председатель» я отнюдь не сразу получил Государственную премию и только после этого сумел купить автомобиль «Волга», но никак не на актерский гонорар. А сегодня востребованный артист может за неделю заработать на новую машину…

Человеку всегда хотелось жить по-человечески, и язык не поворачивается упрекнуть его в этом. Но что есть человеческое? И почему-то кажется, что такой тотальной подвижки в сторону материального благополучия, как сейчас, среди нас, актеров, никогда прежде не бывало. Да и зритель, для которого мы работаем, больше тянулся к духовному и меньше интересовался смачными подробностями из частной жизни новоявленных «звезд».

Помнится, прежде на гастролях в Киеве или Минске, да и в других городах, где мне довелось выступать с сольными концертами, набирались полные залы народу. В два часа выступления умещался обычный для всех драматических актеров набор: фрагменты известных ролей, прочтение литературных произведений, диалог со зрителями. Платили за это немного, но дорожные неудобства и скромные гонорары компенсировались с лихвой, ведь из зала на тебя смотрели внимательные глаза, тебя слушали с упоением и благодарностью, и чувствовалось, что твой труд этим людям небезразличен. Сходную оценку я слышал от Юрского и Филиппенко — замечательных, способных увлечь аудиторию чтецов. Сейчас же происходит непонятное — собрать публику на серьезное драматическое соло невозможно. Почему я рассуждаю об этом? Потому что я театральный актер, а театру есть дело до всего. Он по-своему сопереживает и осмысливает действительность. В нем есть и принципиальность, и наивность, и глубина. Театр всегда разный, как сама жизнь, и в этом его суть. Это отлично понимают лучшие представители театральных профессий. Пусть в водевиле поют радостные тени, а в трагедии страдают тени скорбные — их назначение открыть зрителю творческий путь к познанию непостижимо богатого мира людей.

Театр — замечательное создание человеческое с высочайшей концентрацией культуры и духа. И быть он должен не кривым, а только прямым, живым зеркалом. Изображая жизнь, театр становится самой жизнью, а еще и эффективным способом выжить для многих людей в переменчивом мире. Пока театром живут, он не может исчезнуть.

Но забывают об этом часто. Может быть, дело в спешливости нашего времени. Наша жизнь зависит от того, чем жив мир за нашими дверями. Жизнь в театре не исключение. Я всегда понимал это и старался шагать в ногу со временем, а сегодня с сожалением отмечаю, что время бежит слишком быстро для моего возраста. Поэтому несколько лет назад я сложил полномочия председателя Союза театральных деятелей. Поэтому теперь в родном театре я также снимаю со своей головы «мономахову шапку» художественного руководителя. Из-за этого кто-то уж говорил, что меня надо записать в Книгу рекордов Гиннесса как человека, дважды отказавшегося от постов в театральной иерархии, с которых добровольно не уходят. Ну что ж, пусть так. Я сделал этот непростой шаг, чувствуя, что больше не могу работать в полную силу, потому что время сурово, и оно опять требует новых лидеров и новых имен.

Рубрика: Избранное
Просмотров: 3168