Города и джунгли

01 августа 1971 года, 00:00

Фото автора

История независимой Африки насчитывает немногим более десяти лет. Одержав победу в сражении с колониализмом, Африка ведет сейчас борьбу за экономическую независимость, за социальную справедливость, за новую, свободную от угнетения жизнь. Борьба эта проходит в исключительно трудных условиях: колониальное прошлое напоминает о себе буквально во всех сферах жизни — не только экономической, но и социальной, психологической. Потому-то и ломка некоторых представлений, сложившихся в условиях многовекового колониального рабства, имеет огромное значение для настоящего и будущего трудолюбивого африканского народа.

Молодым африканским странам, избравшим некапиталистический путь развития с целью построения социалистического общества, — в частности, Народной Республике Конго, — выпала сложная, но почетная задача: опираясь на все то здоровое, что есть в каждой нации, творчески применить принципы научного социализма построения общества в условиях Африки. Успешная деятельность Конголезской партии труда показывает, что эта задача разрешима, несмотря на всю свою сложность. Цена этих достижений особенно велика, если попристальнее вглядеться в ту реальность, которая для Африки стала отправной точкой, в тот еще существующий мир, за изменение которого борются прогрессивные силы континента...

Браззавиль, столица Конго, город на берегу великой африканской реки. Лабиринты пыльных африканских кварталов, слепленные на живую нитку лачуги, которые при всей своей эфемерности кажутся современниками пирамиды Хеопса...

...Плакаты министерства информации: «Нет трайбализму!» Фотографии женщин, детей, мужчин, убитых в жестокой, бессмысленной межплеменной резне. Случайно ли она вспыхнула меньше чем за год до независимости? Как выправить память о ней в сердцах баконго, балари, батеке, мбоши?

...Мальчуган, далеко отставший от веселой стайки сверстников, мчащихся куда-то по улице; он отчаянно напрягается, подволакивая тоненькую безжизненную ногу, в широко раскрытых глазах привычная тоска... Полиомиелит...

...Небольшой ломоть хлеба и горсть арахиса на клочке газетной бумаги — обед грузчика в раскаленный полдень...

...Почти каждое утро у моего дома слышится медленный, осторожный хруст гравия на дорожке, потом шарканье босых ног по бетону ступенек. В ярком проеме двери сутулится человеческая тень, бормочет тихой монотонной скороговоркой: «Хозяин, мне очень нужна работа, нужно работать, очень нужно...»

Все это видишь и слышишь ежедневно. Это бросается в глаза. Сразу же. Недоедание, болезни настолько въелись в плоть африканского быта, что иной путешественник, ошеломленный увиденным, в нем и видит Африку. Такой она ему открывается, такой он увозит ее в воспоминаниях.

Я понял, что Африки не знаю, что пока ее не понимаю, когда прожил в Конго больше года. Говорят, к примеру, — и говорят справедливо, — что отсталость африканских стран — результат колониального прошлого. Но это печальное наследие не только в том, что у человека нет работы, нет надежной крыши и нет еды; порой его обнаруживаешь в формах совершенно неожиданных.

Вот пример. Общеизвестно, что за одну и ту же работу европейцам и американцам платят здесь гораздо больше, чем африканцам. На сахарном заводе французской компании я был знаком со сменным механиком-конголезцем, который получал не только в девять раз меньше коллеги-француза, но и почти в четыре раза меньше простого клерка-конголезца, работавшего, что называется, на побегушках. Причем клерк имел обыкновение говорить нагловатым тоном хозяйского любимчика, бесконечно при этом жалуясь на леность соотечественников.

С тем, что понятия о ценности, общественной значимости труда нарушены давно и сознательно, я сталкивался часто. Среди перечня «местных своеобразий» это обстоятельство занимает немаловажное место, не случайно на него натыкаешься в таких ситуациях, когда меньше всего того ждешь. Однажды у меня произошла встреча с директором сельскохозяйственного департамента Мутомбо. Разговор у нас шел о том, что Африка впервые начала борьбу — и борьбу самостоятельную — с нищетой, безработицей, неграмотностью. Казалось бы, логично, подсчитав, сколько на первое время стране потребуется врачей, инженеров, агрономов, ветеринаров, направить на учебу определенное количество молодежи. Мой собеседник на это в принципе не возражал.

...Мы сидели в кабинете. После уличной жары он казался настоящим оазисом. Плотные зеленые занавеси на окнах защищают от яростных лучей полуденного солнца. В углу мягко шелестит кондиционер, волнами донося до нас прохладу... Хозяин кабинета Мутомбо, высокий грузный мужчина средних лет, сидит за столом, заваленным бумагами, конвертами, брошюрами. Вид у него усталый, говорит негромко, низким, глуховатым голосом...

— Организовать кооператив в деревне, раздобыть технику, обучить людей ею пользоваться, найти специалистов-руководителей — дело непростое, но если б все на этом кончалось! Приходится решать задачки куда как посложнее... Вот хотя бы, посмотрите, — он роется в бумагах, находит какой-то конверт и перебрасывает его мне. Письмо от управляющего фруктовой селекционной станцией в Лудиме... Просит совета и протекции — хочет стать чиновником, работать в городе, желательно в столице. Пишет, «что это его самая заветная мечта...».

— Видели, — Мутомбо раздраженно запихивает письмо в мятый конверт. — Просто уму непостижимо — куда его, дурака, несет? Работа интереснейшая, в его руках, можно сказать, будущее одной из наших экспортных статей — они же там уникальные манго и апельсины выращивают. Нет! Ему штаны хочется по шесть часов в день просиживать, причем — вы заметили? — неважно, в каком учреждении, лишь бы чиновником. А ведь не бездельник и дело знает...

В этот раз, признаться, я не совсем понял мысль Мутомбо. Но несколько месяцев спустя мы с ним отправились на ту самую селекционную станцию, за три сотни километров от Браззавиля. Дорогой мы вернулись к прерванному разговору.

— Этот парень, — говорит Мутомбо, — родился и вырос в деревне. Но после учебы, хлебнув «цивилизации», он и думать не хотел о возвращении. Даже селекционная станция, а вы увидите, что ее поселок совсем непохож на наши деревни, его не устраивает. Дело не в том, что в городе жизнь веселее, просто и сам он, и окружающие считают, что есть только один достойный уважения труд — не рабочего, не инженера, не ученого, а администратора, чиновника. Уверен, вам наверняка приходилось слышать от местных французов, что африканцы могут работать только из-под палки. С этого утверждения европейский обыватель начинается, на нем он и кончается. Он весь в нем. Он знать не хочет, почему у нас так обесценен производительный труд. Он начисто забывает, что именно белый колонизатор превратил этот труд в каторжный, рабский! Один в поте лица вкалывает, другой наблюдает, «руководит». Один при этом как был нищим, так им и оставался, другой — богател. Что же после этого удивительного в том, что примером для подражания у нас в Конго, да и во всей Африке, для многих стал чиновник — он ведь не только представлял силу и закон, но и не пачкал при этом манжет своей безукоризненно белой рубашки!

Мы еще сами толком не осознали, как глубоко колониализм исковеркал души людей. Я вам могу привести такой пример... как ни странно, забавный. Когда я только пришел в департамент, то сразу решил наладить дисциплину. На дверях всех кабинетов я приколол такое объявление: «Братья, от вашей дисциплины, отношения к работе, от точного прихода на службу зависит успех нашего общего дела». На следующий день я прочел приписку на объявлении: «Долой колонизаторов!» Все та же изуродованная психология, только вывернутая наизнанку...

В Лудиме на плантациях директора немедленно атаковал молодой человек в оливковой каскетке, сдвинутой на затылок.

— Апельсины уже вторую неделю с веток падают! — кричал он. — Где ваши люди? В деревне собирать некому — все на полях! Где обещанные сборщики?

Потом уже, успокоенный Мутомбо. он долго с ним совещался о делах станции, угощал нас апельсинами необыкновенной сладости, демонстрировал чудовищной величины манго и радостно хохотал, видя мое изумление:

— Ну что, теперь верите? Вот всегда так, пока сами не увидят, нипочем не верят...

На обратном пути Мутомбо, улыбаясь, спросил:

— Ну, как вам показался автор письма? Не удивляйтесь, ему в общем-то нравится его работа... Да и мы его воспитываем помаленьку...

Я часто потом вспоминал этот разговор и юного руководителя станции, из которого, слава богу, так и не получился чиновник. И вспоминал прежде всего потому, что знал теперь, как нелегко далось молодому парню его решение.

Я понял со временем большую правоту слов Мутомбо, когда он говорил мне, что будущее его страны нельзя строить, сбрасывая со счетов психологию людей — то, что составляет так называемое «своеобразие» Африки, африканскую «самобытность». Для туризма, для нетребовательного обывателя ее, эту самобытность, принято представлять в таком «наборе навынос»: тамтамы, обнаженные по пояс женщины, копья, ритуальные маски и ритуальные пляски. Не зря «носители белой цивилизации» пытались уничтожить истинную самобытность не только силой, но и насмешкой, издевательством. Потому что это самостоятельный, независимый духовный мир, со своими принципами, своими критериями и моральными нормами.

Десять лет назад старик конголезец был поваром и боем у европейца-колона. Он бесшумно ступал босыми ногами по прохладным кафельным полам колониальной «казы», привычно-осторожно передвигался в полутемных лабиринтах комнат, разнося белоснежные стопки свежевыглаженного и всегда слегка влажного белья, сметая пыль с деревянных жалюзи, с ваз и статуэток, подавая хозяину зажигалку, стакан с оранжадом. Он возился на кухне, готовя соусы со сложными французскими названиями — города и провинции, имена маркизов, которых он никогда не видел и но слышал о них, — но соусы получались отменными; если вечером были гости — облачался в белый китель, на котором сияли блестящие пуговицы, и с тяжелым блюдом на дрожащей от напряжения старческой руке выходил в обеденный зал, молясь в душе, чтобы не уронить кусок жаркого на чье-нибудь платье или брюки. Эти почти ежевечерние выходы из кухни были для него каждый раз как выходы на сцену, но он, никогда не знавший театра, не мог сделать такое сравнение, и, кроме того, у него не было зрителей — на него никто не смотрел. Он не прислушивался к разговорам за обеденным столом — это был другой мир, чужой и непонятный. Он не старался его понять и, хотя завидовал этой блестящей беззаботности, не пытался разобраться в ее причинах, не пытался ставить в связь с нею свое ежедневное и утомительное мелькание по комнатам, которые днем были знакомы ему до мельчайшей щербинки на полу, а вечером превращались в чужие владения — владения белых.

Так было и в других домах, так было всюду и, как ему казалось, навсегда.

Когда-то старик был хорошим охотником у себя в деревне, и, окончив службу у белого человека, он залез в грузовик, кисло пахнувший маниокой, битком набитый черными крикливыми женщинами, черными веселыми парнями в донельзя рваных, но вдобавок обязательно распахнутых на груди рубашках и тюками сушеной рыбы. Грузовик повез его за четыреста километров на север. Там были густые леса, а не эта плоская песчаная равнина со скудной травой, где люди никогда не видели бегемотов и не умели охотиться на слонов. Через два дня он был в своей деревне. Он по-прежнему ходил босиком, а белый китель надевал только тогда, когда деревню посещали охотники-французы.

Однажды приехал его бывший хозяин. Он был веселым человеком. Своему бывшему бою он привез сотню визитных карточек в прозрачной коробочке. На плотном бристольском картоне была крупно вытиснена фамилия конголезца — Нгалу, а ниже, буквами помельче, — охотник-проводник. Хозяин сделал это даже не столько в насмешку над стариком — просто ему было страшно забавно, когда он представлял себе обалделые физиономии будущих жертв своей шутки. Он предвкушал эффект того момента, когда в прохладном полумраке и первобытной сырости тропического леса, в оглушительном гомоне незнакомых птиц и верещании ящериц, в гвалте чернокожих малышей, сбежавшихся к пыльному «лендроверу», в дыму костров, на которых варится маниока, к оглушенным впечатлениями и жуткой дорожной тряской туристам подойдет Нгалу и торжественным жестом протянет свою визитную карточку...

Европеец рассчитал будущий эффект, как ему казалось, точно: слишком разителен был контраст между конголезской деревней и одной из самых поверхностных и утонченных условностей так называемого цивилизованного общества. И все-таки в конечном счете он ошибся. Причем дело даже не в том, что старый слуга, может быть, уловил насмешку в поведении хозяина или не стал подражать чужому белому миру. Просто он сделал то, чего европеец никак от него не ожидал, — старик поступил с визитными карточками по-своему. Ведь он был охотником и зависел от расположения лесных богов, которых принято умилостивлять подарками — может быть, и сейчас эти визитные карточки, пожелтевшие от солнца и сырости, торчат на сучках засохшего дерева необычными фетишами рядом с лоскутками материи и пучками травы...

Конголезцы никогда не были ксенофобами. Да и может ли относиться к чужестранцам с ненавистью народ, чья мудрость создала пословицу-обычай: «К чужеземцу, пришедшему в твою деревню, отнесись как к малому ребенку». Поэтому сегодняшняя непроницаемость этого мира, кажущаяся загадочной и непонятной «африканская душа», ее явное нежелание раскрываться перед чужестранцами — все это является лишь естественной реакцией народа — гордого народа — на пережитые им страдания и унижения. Нет людей, привыкающих к угнетению и рабству. Даже подчиняясь насилию, конголезцы упорно продолжали оставаться самими собой. Когда сталкиваешься с этим миром, невольно испытываешь уважение к его невозмутимой и спокойной мудрости, твердости и глубине. В конце концов понимаешь: Африку нельзя открывать — она должна открыться сама.

Для самих африканцев, для их руководителей проблема заключается еще и в следующем: как вызвать к жизни потенциальные силы этого замкнувшегося в себе деревенского мира, как сочетать современные прогрессивные социально-экономические процессы с традицией, обычаями, философией народа.

Хранителем традиции в Африке является деревня. Но ведь в то же время это наиболее консервативная, отсталая социальная группа. Колониализм превратил Африку в разделенный мир. Не только произвольно устанавливая границы колониальных владений. Не только разжигая племенную вражду и междоусобицу. Но еще и тем, что он сознательно обрекал деревню исключительно на роль поставщика дешевых рабочих рук, а практически — на медленное вымирание.

Независимость прервала этот процесс медленного угасания африканской деревни, а вместе с ней и народного духа, народа. Но последствия колониализма дают себя знать: африканская деревня, застывшая во вчерашнем дне, замкнутая, настороженная, живущая своей жизнью...

В призрачной сырости леса за поворотом пустынной дороги одиноко сидит девчушка лет семи, натянув на острые коленки подол рваного цветастого платьица. Рядом с ней золотистым пятном на темно-зеленом бархате зелени — горка маленьких литых ананасов. Девочка смотрит снизу вверх широко открытыми глазами, не моргая.

— Продаешь?

— Э! (Да!) — отвечает девочка, показывая растопыренную пятерню.

— Пять франков?

В Конго нет ничего дешевле коробки спичек, но она стоит целых десять франков. Девочка что-то путает. Роюсь в кармане, вытаскиваю стофранковую бумажку. Девчонка ожесточенно мотает головой: «Пять франков...»

Я пускаюсь в долгие объяснения, пытаюсь уговорить ее: во-первых, у меня нет мелочи, во-вторых, пять франков за эти чудесные ананасы — абсурд! Девчонка улыбается во весь рот, но твердо стоит на своем. Наконец где-то рядом в зарослях на невидимой тропинке шорох веток — на дорогу выходит мужчина: Он оказывается сговорчивее дочери, но ненамного: отказывается от стофранковой бумажки, но соглашается принять десятифранковую монету. Невероятно.

Уже потом в Браззавиле мне объяснили: все в порядке, к «колониальному грабежу» я непричастен. Дело в том, что у жителей глухих лесных деревень существует фактически собственная денежная система, которая признает только медные монетки — они практичней быстро приходящих в негодность бумажек. Внутри самой деревни и между жителями соседних деревень существует соответственно своя система расчетов, где медные монетки имеют совсем другую, отличную от номинальной, стоимость.

В более широких масштабах эта экономическая замкнутость конголезской деревни приобретает характер национальной проблемы: вырвать деревню из традиционного круга натурального хозяйства.

Сегодня в Африке людей объединяет грузовик. Это детище техники «вросло» в быт африканской «глубинки». Рыжевато-красный от дорожной пыли, волоча за собой трехметровый сухой стебель какой-то травы, намотавшейся на ось в пути еще два дня назад, грохоча на всю округу расхлябанным кузовом и мятыми крыльями, он вламывается в уличный поток города, распугивая маленькие легковушки, чадит бензином... Так входит в порт потрепанный бурями океанский корабль с ржавыми потеками на бортах и выбитыми стеклами иллюминаторов... Ведет его не обычный шофер, нет, а «морской волк» — водитель, получивший специальное удостоверение на право вождения грузовиков по дорогам Африки — «шофер де брусс»...

В дороге, на севере Конго, пустынном и занесенном песками, встречный грузовик возникает ниоткуда, его появление всегда неожиданно и чуточку ирреально среди этих печальных холмов с вечно тлеющими травами на пологих склонах.

Как-то на плато Батеке я встретил стоящий грузовик — шофер решил дать отдохнуть перегревшемуся мотору. Под уважительными взглядами пассажиров мы — двое из клана посвященных — обменивались сведениями о состоянии дороги, шофер советовал быть поосторожнее в песчаных колеях, рассказывал, как из них выбираться, и тут я увидел нечто неожиданное. Почти у самой кабины, на левом борту грузовика, подвязанная под мышками и под животом обрывками провода, висела убитая обезьяна. Она висела, безвольно свесив длинные лапки, безразлично, с усталой мудростью глядя мертвыми глазами на песок дороги. Она была голубая — всех оттенков голубизны — от яркой лазури неба до сизоватой черноты грозовой тучи, и загадочная мина древних индейских масок застыла на ее морщинистой темной рожице. Голубая обезьяна, висевшая на борту «мерседеса» (120 лошадиных сил, классическая схема трансмиссии, 5 тонн грузоподъемности), отчуждала это произведение современной техники от мира, его породившего. Сто лет назад удачливый охотник привязал бы ее к длинному шесту, сегодня он везет добычу на грузовике.

Новая Африка начинается с первых собственных заводов и фабрик, с новых школ и университетов, с надежды и уверенности в лучшем завтра.

Шофер был единственным человеком, который относился к грузовику без суеверного почтения. Он по слуху определял, какой клапан капризничает, и знал, когда сносится диск сцепления. Его ловкие, уверенные движения вызывали неподдельное восхищение у пассажиров, внимательно наблюдавших за тем, как он копается в моторе... Точно так же они наблюдали бы за шаманством колдуна — я как-то видел такую сцену. Но шофер не был шаманом — он был просто обыкновенным парнем, который ЗНАЛ и УМЕЛ. И именно эти качества сделали его на три-четыре дня пути высшим авторитетом для этих людей. Перед ними поблек авторитет вождя, деревенского старейшины, шамана и его фетишей... И эти три дня стали пусть маленькой, пусть едва заметной, но все-таки трещинкой в их представлении о мире.

Города и джунгли

Присутствие же в саванне редких представителей другой цивилизации нимало не смущает конголезца, не опрокидывает вековые традиции его предков, не меняет его психологии — нужно нечто гораздо большее, чем просто белый человек или просто машины, чтобы перевернуть, встряхнуть этот застывший, медленный мир, психологию, которая замкнулась в себе и не хочет раскрываться перед чужеземцами, не признававшими за африканцами права мыслить по-своему.

Они улыбались мне, но что, кроме обычного дружелюбия дорожной встречи, выражали их улыбки? И эта голубая обезьяна лишний раз напомнила о том, что я для них всего лишь безликий представитель иного мира, который уже десятки лет сосуществует с этими людьми, оставаясь по-прежнему далеким и чуждым.

Да, трудно сегодня быть белым человеком в Африке. Трудно, потому что конголезец отождествляет тебя с колонизатором, с которым у него уже давно создалась целая система отношений со всевозможными запретами, условностями, рамками, регламентом, и эта система допускала только один вид отношений: хозяина и раба. Как растолковать человеку, ждущему от тебя окрика, издевки, что ты из другого мира, в котором еще на заре его возникновения думали о свободе и человеческом достоинстве африканского раба? Как разбить естественное недоверие этих людей словами, объяснениями? В лучшем случае твое поведение примут за причуду. Слишком долго здесь попиралось человеческое достоинство — попиралось лениво, небрежно... Нужен не день, не неделя, не месяц, чтобы мы смогли понять друг друга. Нужно жить с ними.

И все же пусть медленно, подчас еще робко, но и в этом отношении происходит перелом: вчерашний раб обретает новое сознание, начинает понимать, кто друг, а кто враг. И тогда ты по-другому воспринимаешь веселый крик конголезского парнишки, запросто окликающего нашего геолога или строителя где-нибудь в провинции Квилу: «Николя-я!» Да не покажется вам это фамильярностью невоспитанного юнца. Это очень приятно, когда в Африке тебя не называют «хозяин». Это значит, что ты человек среди людей... И тот же подросток, узнав, что вы из той же страны, что и «Николя», широко улыбается, сразу посчитав вас своим...

Над выцветшей под солнцем площадью местечка Мбе стоит сонная тишина. В тени деревьев небольшая группа людей поглощена благоговейным наблюдением за манипуляциями какого-то мужчины в соломенной шляпе. Он склонился над кучей самых разнородных предметов и копается в ней, точь-в-точь как это делают старьевщики: внимательно разглядывает каждую вещь, долго вертит ее в руках, подносит к глазам, откладывает в сторону или небрежно бросает обратно в кучу. Мы подходим ближе. Мы — это Даниэль и его молодежная бригада — два десятка молодых парней. У нас небольшой привал после четырех часов стоической тряски в кузове грузовика. Ребята возвращались к себе в кооператив после короткого наезда в столицу, и я напросился с ними.

Чего только нет в этой куче! Тряпки, пучки травы, камни, обломки грампластинок, деревянные статуэтки-божки, мятые консервные банки.

— Ага, — иронически комментирует Даниэль, — колдуна позвали. Это деревенские фетиши, — поясняет он специально для меня. — Их собрали со всех домов — ищут причину какого-нибудь несчастья. А колдун должен определить зловредные фетиши и обезвредить их. Видите, кое-что он откладывает в сторону.

Между парнями из бригады и деревенскими уже завязалась веселая перебранка. Я не понимаю, что они говорят, но по насмешливым физиономиям ребят видно, что суеверием они не страдают. Колдун — представительный мужчина в европейском костюме — в спор не вмешивается, опасаясь уронить достоинство.

Заметно, что деревенская молодежь в общем-то на стороне моих спутников: ребята охотно смеются шуткам приезжих, несмотря на явное неодобрение старших. Мне переводят: «Чем тратить деньги на этого шарлатана, лучше бы удобрения купили. Уж он вам наколдует урожай, как же!» «В кооператив надо вступать!» — выкрикивает кто-то. Немедленного эффекта этот призыв, разумеется, не приносит, никто из жителей пока даже не знает этого слова. Впрочем, даже если бы и знали... Вековые обычаи еще тяжелым грузом давят на этих людей, которым непонятен энтузиазм молодых кооператоров. Но все-таки то, что происходит на площади, — это прошлое. Будущее уже живет в этой стране. Оно за этими вот парнями, что возвращаются в свой кооператив.

...Пусть вас не обманывает и не настраивает на спокойный прозаический лад дорожная карта Конго. Разумеется, на ней обозначены дороги и населенные пункты, подсчитаны километры, но в Африке невозможно избавиться от ощущения неизвестности, от предчувствия, что сейчас вон там, за поворотом, за пригорком в туннеле леса произойдет что-то необычное.

Я так и не смог избавиться от этого ощущения на дорогах Конго даже после того, как немало поездил по ним...

Близ дороги, затерявшись в камнях, стоит маленький холмик из ветвей, земли и камней; за ним еще несколько таких же холмиков — и на каждом бутылка и тарелка... В бутылках — вода, а на тарелках — пища. Это кладбище. Вокруг ни души.

Сюда приходят редко: наливают воду в бутылки, подкладывают в тарелки еду — душам покойных тоже надо питаться в загробном мире. Привычный, обыденный обряд... И хотя я один, рука не поднимается сфотографировать это кладбище, я просто не имею на это права. Ведь для жителей Конго это не экзотика; не для туристов они именно так хоронят своих мертвецов. Здесь мир африканцев, здесь их ветер, их трава, их дороги, их могилы...

Деревня встречает кудахтаньем перепуганных кур... На небольшой утоптанной площади перед хижиной старейшины собираются жители, дожидаются старика и плотной кучкой двигаются к машине. Метрах в пяти все останавливаются, а старейшина продолжает свой путь. Он с бесстрастно-деловитым видом подает шершавую ладонь, дожидается, пока я пожму ее, не оборачиваясь, отводит руку назад. Кто-то вкладывает в нее два куриных яйца, и он протягивает их мне. Это привилегия старших — делать такие подарки.

Он ведет меня к себе домой, невозмутимый и немножко сумрачный. В нем ни тени городской суетливости, угодливости; он у себя дома. Дело не в том, что невозмутимость традиционна в таких случаях у африканцев, не в том, что она является частью ритуала гостеприимства — я воспринимаю старика просто как человека, который находится у себя дома и принимает гостя, зная, что к нему пришел друг.

Он показывает свое жилище, знакомит с домочадцами. Парнишка, немного говорящий по-французски, переводит — он напряженно вслушивается в глуховатое бормотание старика, не желая ударить перед ним в грязь лицом: он не заботится о впечатлении, которое произведет на гостя — человека случайного и все равно ничего не понимающего, — его волнует, угодит ли он старейшине...

Во дворе, недалеко от дома, — маленький, почти игрушечный плетеный шалашик, обнесенный оградой, — там живут духи. Чуть поодаль — деревянная замшелая статуэтка, на месте живота углубление — духов ведь тоже нужно кормить. Музейный экспонат, воспринимаемый здесь в качестве обычной хозяйственной утвари, — все наоборот! Старик ведет себя просто, обычно — так показывают гостям отделанную кафелем ванную комнату.

Да, здесь я хотя и друг, но все же гость, еще чужой и непонятный. Здесь пока властвуют законы иного мира, и мой далекий мир кажется конголезцу тоже непонятным...

Вечереет. Старик торжественно прощается. Он стоит, прямой, высокий, с проседью в жестких курчавых волосах, задумчиво глядя вдаль. И как, наверно, это делают сейчас миллионы матерей на половине земного шара, толстая хохочущая конголезка тащит домой спать упирающегося и отчаянно верещащего сопливого мальчонку. Спокойной ночи, люди деревни! Завтра наступит утро, и яркие лучи солнца озарят вашу деревню, ваши леса и саванну, вашу родину.

Б. Туманов

Браззавиль — Москва

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 4886