Купите, сеньор, мои руки

01 июля 1971 года, 00:00

Купите, сеньор, мои руки

Дорога отчаяния

Таксист, который вез меня из Эль-Сентро, последнего аэропорта Южной Калифорнии, в Калексико — городишко на самой мексиканской границе, оказался чикано — американцем мексиканского происхождения. Ему было лет девятнадцать. Лицо чисто индейское, суровое, с резкими чертами, и эту суровость и резкость подчеркивали бледноватые шрамы.

— Химикаты, — буркнул он, перехватив мой взгляд, — химикаты с самолета. Три раза под них попадал, когда работал на уборке винограда. Первый раз мне было десять лет. Прилетел самолет и обрызгал виноградник какой-то жидкостью. Дурацкая была жидкость, потом еще наши говорили, что жуки от нее хоть бы хны. Я тогда ослеп на несколько часов. А после третьего «душа» у меня начались непрекращающиеся головные боли. Мне и уколы делали, но не помогло. Доктор сказал, что, если не брошу работать на виноградниках, откину сандалии. Вот повезло, устроился на такси. Как вспомню работу на виноградниках — мороз по коже пробирает. Ничего хуже не бывает...

Было восемь вечера, когда мы въехали в Калексико. Город, залитый неоновым светом, встретил нас гробовой тишиной. Американские города вообще малолюдны по вечерам, и некий страх витает в их пустынных улицах; но здесь, в Калексико, безлюдье было настолько разительным, что казалось, будто население города пало жертвой бактериологической войны. В действительности же город спал. Он оживает задолго до рассвета, когда армия мексиканцев-батраков отправляется в глубь штата. Оживает он на некоторое время и вечером, когда они возвращаются. Сразу после этого Калексико засыпает.

На площади стояли автобусы-развалюхи, готовые через пару часов после полуночи отправиться в путь. Автобусы были испещрены надписями. На одном же был изображен американский звездно-полосатый флаг, снабженный следующим девизом: «Американский флаг! Люби его или катись отсюда!»

Ресторан закрыт. Нигде ни души. Делать было нечего, а потому, подчинившись местным нравам, я отправился спать.

В три часа ночи меня разбудил дьявольский шум. Под моим окном один за другим срывались с ревом автобусы, устремляясь из города на север, к далеким калифорнийским плантациям. В свете фар между автобусами сновали Дети, торговавшие апельсинами, бутербродами и кока-колой. Но покупателей было немного. Люди в автобусах старались урвать лишнюю минуту, чтобы подремать перед бесконечной дорогой, жарой и изнуряющей работой — всем, что готовил им еще не родившийся день.

Площадь Оле для Калексико то же самое, что Пьяцца-делла-Синьория для Флоренции или площадь Испании для Рима: не только площадь, но и социальное явление. Я приехал в Калексико, кроме всего, еще и затем, чтобы увидеть на Оле ярмарку рабочей силы. Наверное, такие места, как Оле, сохранились разве что на западной Сицилии; здесь человек, нанимая другого человека на работу, ощупывает его мускулы.

Четыре часа утра. Площадь вся затянута дымкой выхлопных газов. В основном набор уже кончился, ажиотаж спал, и примерно сотня автобусов, набитых мексиканцами, готова была тронуться в путь. Но некоторые еще ждали своего шанса. Они толпились вокруг автобусов, как кающиеся грешники вокруг статуи святого. То были низкорослые люди в старой, вылинявшей одежде, тихие и покорные. Среди них бродили вербовщики с плантаций. Высокие, широкоплечие и розоволицые, они походили в этой толпе на выходцев с другой планеты. Некоторым мексиканцам они показывали пальцем на автобус — взяли! Мимо других проходили равнодушно. Нанятый мексиканец, почтительно держа шляпу в руке, пробирался к автобусу. Многие при этом быстро наклонялись и целовали вербовщику рукав. Перед тем как влезть в автобус, мексиканцы надевали шляпы и, молниеносно преклонив колено, быстро крестились.

Те, которых вербовщик еще не осмотрел, срывали при его приближении шляпу, готовые по первому знаку сделать шаг вперед, учтиво произнося: «A sus ordenes, senorl» — «К вашим услугам, сеньор!» Эти люди были полностью в его власти и знали это. Он, к примеру, мог вычесть какую угодно часть их заработка за проезд к месту работы.

Вокруг одних автобусов народу сгрудилось больше, вокруг других — гораздо меньше. Отвергнутый у одного автобуса мексиканец немедленно кидался к другому, где конкуренция казалась меньше.

Но это нечасто помогало. Ведь каждый день сюда приходит тысяч пятнадцать-восемнадцать народу, а берут тысячи две. И когда в полшестого отправились последние автобусы, толпа неудачников понуро зашагала назад в Мексику. Она ведь рядом, в нескольких сотнях метров.

...Потом уже — не в тот день, а пожив в Калексико и заслужив нечто вроде доверия чиканос, — я узнал, что каждый мексиканский батрак мечтает о том, чтобы получить работу как можно ближе к границе. На узких проселочных дорогах старые, разбитые автобусы делают едва километров по сорок в час. Плантации же разбросаны от Калексико на девяносто-сто, а самая далекая удалена на все сто девяносто километров. Так что мексиканец, выехав из Калексико в три пополуночи, попадает на место работы часов в восемь. Отработав свои восемь часов, он приезжает назад в Калексико к девяти вечера и только около десяти возвращается домой, в Мексику. И перед завтрашней Голгофой ему остаются каких-то четыре часа сна. Правда, это худший случай. Но и в лучшем никому из тех, с кем я говорил, не удавалось спать больше шести часов.

Впрочем, мексиканцы считали, что им еще не так плохо. «Что вы, сеньор, многим людям хуже, гораздо хуже, чем нам: ведь они живут далеко от границы. А вы, сеньор, не представляете, что такое мексиканские автобусы...»

Чем больше я влезал в жизнь Калексико, тем сильнее убеждался, что со времен отмены рабства в Америке не было ничего, столь напоминающего невольничий рынок. Но ведь люди приходят на этот рынок добровольно, они рвутся на плантации, отталкивая друг друга: «Меня, сеньор, меня возьмите, меня!»

Ответы на свои вопросы я искал у Мануэля Чавеса в его тесной, убогой конторе на окраине Калексико. Мануэль — брат Сесара Чавеса, организатора забастовки калифорнийских сборщиков винограда, которая длится уже пятый год. В истории Соединенных Штатов все попытки создать профсоюз сельскохозяйственных рабочих оказывались пока безуспешными. Каждую из них легко и быстро сводили на нет привозимые из-за границы китайцы, японцы, филиппинцы, а теперь вот мексиканцы. Мануэль приехал в Калексико, чтобы убедить мексиканцев отказаться от работы на виноградниках. Но батраки, с которыми он говорил, слишком бедны, чтобы отказаться от реального заработка ради лучшего будущего других людей.

— Пошли со мной в Мексикали,— сказал Мануэль. — Посмотришь, как они живут дома.

Город Мексикали от границы был метрах в ста. Сначала мы шли вдоль длинной очереди машин, ожидающих американского таможенного досмотра, и, миновав последнюю, вступили в город. Здесь живет около миллиона человек. По данным Мануэля, примерно треть из них — за гранью нищеты, почти все остальные просто очень бедны.

Семьи поденщиков живут в квартале, растянувшемся по берегам реки Рио-Нуэво. На первый взгляд Рио-Нуэво вообще не похожа на реку. Скорее это нечто вроде вади или уэда, или как там еще называются в засушливых странах сухие русла, по которым лишь в краткий сезон дождей бурно проносится бешеная вода. Но русло Рио-Нуэво отнюдь не абсолютно сухо, там текут ручейки какой-то черной жижи, масляно поблескивающей под солнцем. Дело в том, что Рио-Нуэво — единственная канализация Мексикали.

На прибрежную землю никто не претендует, а потому здесь начали строить свои лачуги бездомные, перебравшиеся в Мексикали со всех концов страны. Люди из самых бедных районов Мексики, голодные жители трущоб южных городов, безземельные крестьяне с Юкатана перебрались на север и поселились у границы с Соединенными Штатами.

Был довольно приятный зимний день, термометр показывал плюс двадцать семь градусов. Мы пробирались среди лачуг, подобных которым до того я не видел нигде: они слеплены из картонных ящиков. У здешних людей просто нет денег даже на обычный для южноамериканских трущоб материал — жесть и гофрированное железо. Голые дети копошились между хижинами. Оборванные женщины, увидев нас, с визгом скрывались в лачугах. Повторяю, был приятный и довольно прохладный зимний день, но стоял такой смрад, что дышать было нечем. Что же здесь делается летом, когда в тени градусов пятьдесят!

— За два года, — сказал Мануэль, — людей здесь стало втрое больше. А что делать? На севере сборщик винограда получает за час почти два доллара. Ну треть, скажем, вербовщик отнимет... А в Мексике за десять часов еле-еле три доллара получишь. Легенда о бешеных деньгах, которые платят гринго, бродит по Мексике. Чем дальше к югу, тем заманчивее сна становится. Вот и бегут люди на север, идут через границу в Калексико целовать рукав хозяину.

Плантаторы и рабы

В 1962 году Сесар Чавес основал в городе Делано, лежащем в центре тысячи квадратных километров виноградников, профсоюз, и через два года в нем была почти тысяча человек. В 1965 году Чавес начал забастовку. Большинство белых калифорнийцев считают профсоюзы чем-то неприличным, а забастовку — заговором горстки злобных и неблагодарных людей против нравственных ценностей американской демократии. Губернатор Рональд Риган назвал забастовку «аморальной попыткой шантажировать свободное общество».

Эхо этих настроений не замедлило сказаться.

Забастовщиков-чиканос, пришедших на плантацию Монтеверде за своими вещами, схватили, раздели донага, связали и в таком виде прогнали пешком восемь километров до города. Карлоса Тенгонада, помощника Чавеса, сшиб грузовик. Когда искалеченный Карлос вышел из больницы, он попал под суд за нарушение правил уличного движения.

Но сборщики винограда держались стойко, и тогда плантаторы решили заменить их рабами. Да, да, буквально рабами. Рабами, которые сами себя продают в рабство. Дело в том, что мигрирующие рабочие каждый раз должны получать разрешение на двадцать четыре часа пребывания в Соединенных Штатах. Можно достать его и на трое суток. Но в сезон, когда можно заработать, время дорого, и разрешение — лишняя потеря времени. Потому-то, когда батрак оказывается на американской земле, он предпочитает остаться тут на весь сезон уборки без разрешения, Вот эти-то люди и становятся рабами на плантациях. Вербовщики продают их хозяевам сотнями, и эти же вербовщики рассчитываются с рабочими. Платят они ровно столько, сколько считают нужным: известно, что «незаконный» батрак жаловаться не пойдет.

В тот самый день, когда я приехал в Калексико, здесь нашли в кювете умирающего четырнадцатилетнего мальчика. Он отравился на плантации, но не решился пойти к доктору, потому что боялся, что тот выдаст его полиции. Само собой разумеется, мальчик был из тех, «незаконных».

Мы договорились с Сесаром Чавесом, что я отыщу его в Делано, в его. оффисе. Оффис помещался в отдаленной части города, наполненной ароматами оливкового масла, красного перца и подгоревших кукурузных лепешек «тортильяс». У Сесара Чавеса чисто индейское лицо. Меланхолическая складка у рта придает ему сходство с грустноликими богами майя, но стоит ему рассмеяться, как это сходство пропадает.

Чавес впервые вышел работать на плантацию тридцать лет назад. Тогда ему едва исполнилось десять. Я поинтересовался, как было на плантациях в то время, до изобретения инсектицидов и прочих химикатов.

— Нормально, — отвечал Чавес. — О здоровье винограда заботилась сама природа. Когда вредители чересчур размножались, нас, детей, посылали собирать божьих коровок. Мы пускали их на виноград, и они начисто поедали вредителя. А теперь божью коровку истребили, она первая от этой отравы передохла, а вредителям ничего, расплодились страшно. Тогда стали с этими ядами экспериментировать. Причем, чтобы время не терять, распыляют, не обращая внимания на то, что на виноградниках люди — «незаконные», конечно, эти, знаете, что работают здесь без разрешения...

Федеральная комиссия, которая изучала действие ядов в сельском хозяйстве, нашла у всех обследованных мексиканцев-батраков признаки отравления. Четверть же из них была в тяжелом состоянии. Комиссия прибыла в Калифорнию после инцидента с пилотом Питером Фольтой, вполне полноправным гражданином Соединенных Штатов.

Фольта распылял со своего самолета инсектицид, когда отказал мотор. Высота невелика, и для опытного летчика было парой пустяков посадить самолет на винограднике. Без единой царапины Фольта спрыгнул из кабины на землю, подняв тучу белой пыли — инсектицида. С ног до головы в этой белой пыли, Фольта прошел полтора километра, прежде чем встретил первого рабочего. Страшно хотелось пить. Мексиканец принес стакан воды. Стоило Питеру Фольте выпить воду, как его вырвало, и он тут же потерял сознание. Прежде чем приехала «Скорая помощь», пилот скончался. Шофер, врач и тот мексиканец — люди, которые к нему прикасались, на следующий же день заболели.

Жена покойного подала в суд. Результат — приезд федеральной комиссии. Единственный результат, потому что дальнейших последствий не было: «незаконные» мексиканцы от жалоб воздержались.

— А теперь суд подтвердил право фирм не раскрывать состав инсектицидов. Это, мол, коммерческий секрет! — сплевывает Чавес.

Уже четыре года, как с дверей ресторана в Делано сняли табличку «Мексиканцам и собакам вход воспрещен». Это успех Сесара Чавеса и его помощников. Единственный успех, первый. Пока первый...

Норман Льюис, американский писатель

Перевел с английского Л. Сумилло

Просмотров: 4512