Вторжение без выстрелов

Уходили последние часы 1939 года — года, ввергнувшего в войну почти всю Европу. И хотя война эта пока именовалась газетчиками «странной» — еще бы, на «неприступной» линии Мажино французские и английские солдаты преспокойно сражаются между собой в футбол, предоставляя противнику в бинокли любоваться игрой! — судьба Австрии, Чехословакии, Польши вызывает тягостные предчувствия: еще не одному народу предстоит испытать на себе, что такое фашистская неволя. В Берлине, в штабе ОКВ и генеральном штабе ОКХ (1 ОКВ — верховное главнокомандование фашистской Германии; ОКХ — главное командование сухопутных войск вермахта.) уже разрабатываются «Норд» и «Везерюбунг» («Везерские учения») — планы захвата Норвегии и Дании; «Альпенвейльхен» («Альпийская фиалка») и «Танненбаум» («Елка»), жертвами которых должны стать Албания и Швейцария; «Марита» и «Крейцроттер» («Черная гадюка») — планы операций против Греции.

Но в болгарской столице Софии в эти часы на пороге нового года царит атмосфера беззаботного веселья. По крайней мере, в празднично разукрашенном Военном клубе, где по традиции царь Борис устраивает новогодний бал для генералитета и высшего света. Сияние орденов на парадных мундирах, величественная напыщенность министров, дипломатов, крупных дельцов; приторная любезность старших полицейских чинов, удостоившихся приглашения на придворное празднество; жеманство светских красавиц; кивки, поклоны, рукопожатия; вежливые, ни к чему не обязывающие слова, косые взгляды, заученные улыбки, — а за всем этим нетерпеливое ожидание появления монарха. Таким выглядел Военный клуб в тот вечер 31 декабря 1939 года.

По неписаному закону царь Борис приехал на бал с небольшим опозданием. Он внезапно появился на сцене, и ярко освещенный зал сразу же огласился бурей аплодисментов. Монарх не спеша двинулся по залу, останавливаясь, благосклонно улыбаясь и кивая лысой головой. Тем временем гражданская и военная свита поспешно выстраивалась за его спиной в строго установленном порядке. Эта театральная сцена, длившаяся несколько минут, закончилась тем, что царь Борис картинно замер перед огромным зеркалом, словно для того, чтобы продемонстрировать собравшимся сутулую спину, и стал принимать поздравления.

Одновременно с полночным боем часов с улицы донеслись залпы артиллерийского салюта. Царь согнал с лица улыбку и сквозь поспешно расступающуюся свиту направился к уже приготовленному в центре зала микрофону. Близоруко поднеся к глазам листок, он зачитывает велеречивое послание своему полунищему, исстрадавшемуся народу. «...Мир и процветание!» — заключительные слова монарха тонут в аплодисментах.

Среди аплодирующих и британский посол Джордж Рэнделл. Он не устает подчеркивать в своих депешах в Форин оффис, что поддержка Англией царя Бориса гарантирует политическую стабильность на Балканах и устойчивость остальных монархических режимов этого района. Именно их падения в первую очередь следует опасаться Лондону, если он не хочет утратить свое традиционное влияние в балканских странах. С Германией же, по мнению посла, всегда можно договориться полюбовно. Тем более что, как заверил его сегодня в мимолетной беседе царь Борис, Болгария никогда не перейдет на сторону Германии! И Джордж Рэнделл усердно аплодирует своему фавориту.

— ...Когда 2 октября 1918 года Фердинанду, отцу нынешнего царя, премьер Малин вручил указ парламента о его отречении от престола, тот, если вы помните, дорогой полковник, дал достойный ответ. «Ваше решение меня не трогает, — были его слова. — В душе я всегда оставался саксен-кобургготским принцем. И все 30 лет я пытался объединить Болгарию с Германией...» То, что не удалось Фердинанду, теперь предстоит сделать вам, — светлые, странно неподвижные глаза седого человека за массивным письменным столом, казалось, насквозь просверливали собеседника. Неприятное ощущение еще больше усиливало страшное, искривившееся в дьявольской усмешке лицо, глядевшее из-за спины Канариса,— японская гравюра, подаренная шефу абвера японским послом в Берлине Осимой. — А для этого прежде всего нужны твердость и хитрость. Вы, полковник, должны быть твердым, как штык солдата, и хитрым, как змей-искуситель...

Полковник Отто Вагнер заставлял себя внимательно вслушиваться в напутственную речь шефа, хотя его «стратегические откровения» весь ноябрь и декабрь прошлого, 1939 года разрабатывались, обсуждались, уточнялись самим полковником с начальником абвер-I Пикенброком и начальником абвер-II Лахузеном (1 Абвер-I — управление заграничного шпионажа; абвер-II — управление диверсий и саботажа на иностранной территории.) и лишь после этого легли на стол адмирала Канариса в виде предложений по оперативным мероприятиям в Болгарии. Однако Вагнер слишком хорошо знал шефа, чтобы позволить себе хотя бы намек на то, что в подобном разговоре нет необходимости. Канарис имел обыкновение вставлять в словесную паутину, как он говорил, «свои маленькие секреты» в самом неожиданном и безобидном контексте. И горе тому из подчиненных, кто не схватывал их на лету: этот человек с удлиненным смугловатым лицом не терпел повторений. В конце концов штаб-квартиру абвера на Тирпицуфер, 74 прозвали «лисьей норой» не только потому, что по указанию Канариса этот мрачный, обширный особняк столько раз перестраивался, расширялся и переоборудовался, что превратился в хаотическое нагромождение комнат, бесчисленных переходов, бесконечных коридоров и неожиданных тупиков. Даже офицеры штаба абвера утверждали полушутя, что все выходы и входы в «лисьей норе» ведомы одному лишь «сухопутному адмиралу».

С еще большим основанием мания секретности относилась к гигантской шпионской сети, созданной шефом абвера чуть ли не по всему миру. В его просторном кабинете в стене находился личный сейф, замаскированный фотографиями предшественника Канариса на посту начальника германской военной разведки в годы первой мировой войны полковника Николаи и большого друга адмирала, испанского каудильо Франко. О существовании этого тайника в «лисьей норе» было известно единицам, и лишь ближайшие сотрудники Канариса знали, что в сейфе хранится единственный документ — подробный атлас мира в черном кожаном переплете.

Вторжение без выстрелов

С первого дня своего появления в штаб-квартире абвера в 1935 году Канарис собственноручно заносил на карты атласа все новые и новые условные значки: красные треугольники, обозначавшие «кригсорганизационен» (сокращенно — КО) — основные центры нацистской разведки за границей, обычно маскировавшиеся под различные частные фирмы; кружки такого же цвета там, где располагались их филиалы; синие треугольники — резидентуры, синие кружки — районы действия главных резидентов абвера. И наконец, сотни флажков — красных и синих — в портах, на железнодорожных узлах, в городах и селениях, где сидели агенты абвера.

Но даже на этих сверхсекретных картах не было ни условных значков, ни кличек для «сливок» международной агентуры Канариса — людей, занимавших важные государственные посты в своих странах, которыми распоряжался лично глава фашистской разведки.

Таких, как Видкун Квислинг, который всего через три месяца, 9 апреля 1940 года, сыграет не последнюю роль при захвате гитлеровцами Норвегии и получит от них щедрое вознаграждение в виде поста премьера и 100 тысяч марок наличными.

Как лидер голландских фашистов Муссерт и его бельгийский единомышленник Став де Клерк, обещавшие Канарису через его доверенного посланца Шейермана предоставить в распоряжение абвера тысячи своих сторонников для диверсионных операций в случае вторжения гитлеровских войск в их страны.

Как руководитель сигуранцы — румынской разведки. Морузов или словацкий фашист Патер Тисо, который в июне 1941 года поможет ведомству Канариса осуществить одну из гнусных провокаций второй мировой войны, направленную против Советского Союза.

...В серые предутренние часы с одного из аэродромов в Южной Словакии в воздух поднялась эскадрилья самолетов, за несколько дней до этого прибывшая туда с полными бомбовыми отсеками. Хотя на самолетах не было опознавательных знаков, наметанный глаз без труда определил бы в них немецкие бомбардировщики. Самолеты ложатся курсом на юго-восток к советско-венгерской границе. Непродолжительный полет — и на венгерские города и села с мирного неба обрушивается смертоносный груз. Рушатся и горят дома, с криками ужаса мечутся и гибнут под бомбами люди.

Самолеты поворачивают обратно. Командир спецгруппы передает в эфир короткую условную фразу: «Гроза прошла». Именно ее с нетерпением дожидаются в Берлине шеф абвера Канарис и его ближайшие помощники Пикенброк и Лахузен, по замыслу которых была произведена эта варварская бомбежка. После нее начинается осуществление второй части чудовищного плана: в дело вступает II бюро венгерского генерального штаба, возглавляемое полковником Хеннем. Его ответственному сотруднику Шентпетери, личному агенту адмирала Канариса, давно уже переданы «неопровержимые свидетельства» того, что разбомбившие венгерские города самолеты без опознавательных знаков были... советскими. Фашистское правительство Хорти получает предлог, чтобы вступить в войну с Советским Союзом на стороне гитлеровской Германии.

В Берлине на Тирпицуфер Канарис делает в секретном реестре лаконичную пометку: проведена, еще одна провокационная акция.

Конечно, в тот январский день 1940 года, почтительно слушая адмирала Канариса, полковник Отто Вагнер не имел представления об этих тайнах шефа абвера. Зато ему было во всех деталях известно нечто иное— то, что произошло четыре месяца назад, — операция «Глейвиц» (1 О провокационном нападении гитлеровцев на Глейвицкую радиостанцию рассказывалось в очерке Г. Каля «Я — человек, который начал мировую войну» («Вокруг света» № 2 за 1968 год).). Ведь гауптштурмфюрер Науёкс и его парни из СД устроили лишь шумовой спектакль на радиостанции, послуживший Германии предлогом для нападения на Польшу. Основную же часть операции проводили офицеры абвера, в том числе и полковник Вагнер.

...В то время как поднятые по тревоге гестаповцы и полицейские мчались в маленький германский городок Глейвиц, а части вермахта выходили на исходные позиции для атаки, специальные диверсионные группы н отряды абвера численностью свыше 5 тысяч человек под покровом ночи начали просачиваться через польскую границу. Одетые в штатское платье, снабженные польскими документами, они никому не бросились в глаза. Около двух часов ночи приехавший в Бреславль для руководства операцией Канарис приказал передать в эфир шифрованный пароль: «Эхо». Его приняли десятки портативных агентурных раций, настроенных на заранее обусловленную волну. Пулеметными очередями и взрывами гранат прокатилось это «Эхо» по польской приграничной полосе. Тысячи диверсантов абвера захватывали узлы связи, железнодорожные и шоссейные мосты, электростанции и предприятия, врывались в дома руководящих чиновников и видных политических деятелей. Малейшая попытка сопротивления, и человека убивали тут же на месте. Наутро Канарис с гордостью докладывал фюреру в Берлин о «подвигах» своих головорезов из будущей дивизии «Бранденбург», которая прославилась своими кровавыми зверствами и массовыми убийствами гражданского населения на оккупированных территориях в годы второй мировой войны.

— ...Учтите, полковник, чтобы успешно выполнить ваше ответственнейшее задание в Болгарии, нужно прежде всего овладеть рычагами активного политического воздействия на царя Бориса и его правительство. Главная ошибка вашего предшественника полковника Айзентрегера — в том, что он слишком полагался на их заявления и уверения. Мне нужны конкретные результаты. Дипломатическую же кухню оставьте нашему официальному посланнику, уважаемому обергруппенфюреру Гейнцу Бекерле... Я дам вам в Софии нескольких моих людей,— сделав ударение на последних словах, Канарис помолчал, словно перебирая в памяти фамилии.

Весь превратившись в слух, полковник Отто Вагнер терпеливо ожидал, когда шефу будет угодно прекратить ненужное притворство, ставшее его второй натурой.

— Запомните: Цанков, Кожухаров, ну и, пожалуй, Костов.

При этой фамилии Вагнер не сумел целиком скрыть своего удивления. Пусть Цанков и Кожух аров видные политические деятели, депутаты парламента. Но полковник Никола Костов — начальник всей болгарской военной разведки и контрразведки! Такого Вагнер не мог даже ожидать.

— Вам что-нибудь не ясно, полковник? — Канарис явно наслаждался произведенным эффектом.

— Никак нет, экселенц.

— Учтите, полковник, я делаю вам ценный подарок. Поэтому и от вас потребую как можно быстрее образумить этого провинциального хитреца Бориса. Пусть и не мечтает, что ему и дальше удастся вилять и заигрывать с англичанами. У нас нет времени для церемоний...

Вскоре после этого разговора германская колония в Софии пополнилась «экспертом по вопросам торговли» доктором Отто Делиусом. Что ж, нацистские концерны, такие, как «Герман Геринг», «Фарбениндустри», «АЕГ», все шире развертывали свои коммерческие операции в Болгарии, и появление еще одного представителя делового мира «третьего рейха» ни у кого не вызвало удивления.

Высокий, представительный мужчина с интеллигентной внешностью и аристократическими манерами, доктор Делиус быстро нашел дорогу в софийский свет. И лишь несколько человек среди высшего болгарского командования да руководители полиции знали, что «коммерсант» занимает достаточно высокий, хотя и засекреченный, пост «офицера для связи ОКВ при болгарском генеральном штабе», а точнее — главного резидента абвера. В распоряжении доктора Делиуса была даже собственная группа радистов, которые обеспечивали ему связь с Берлином, не спрашивая на то ничьего разрешения.

Впрочем, Вагнер-Делиус не слишком перегружал свои рации шифрованной перепиской. Недели проходили за неделями, а задача, поставленная Канарисом, по-прежнему была далека от завершения. Правда, «коммерсанту» удалось привлечь к работе нескольких болгарских политических деятелей. На заседаниях Народного собрания уже целая группа депутатов, в которую входили не только старые нацистские агенты Цанков и Кожухаров, но и Дени Костов, Минков, Шишков, с пеной у рта доказывала необходимость «тесного сотрудничества с «третьим рейхом». Их выступления подхватывались газетами «Днес», «Слово», «Зора», чьи редакторы получили на сей счет достаточно категорические указания от директора полиции безопасности Павлова — с ним доктор Дели-ус без труда нашел общий язык через посредничество его коллеги из военной разведки Николы Костова. И все же заключение договора между Германией и Болгарией затягивалось: царь Б,орис и его премьер Филов продолжали занимать уклончивую позицию.

Неяркий торшер рядом с письменным столом подчеркивал густые тени, притаившиеся в углах просторного кабинета резидента абвера. Сверкающий зеленым глазом огромный «Телефункен» заполнял комнату мягкими, грустными звуками. Передавали «Времена года» Вивальди, одного из любимых композиторов Делиуса. Откинувшись в глубоком кресле, он, казалось, целиком погрузился в музыку, забыв о Костове и Павлове, почтительно притихших напротив на большом кожаном диване. Мелодия оборвалась, и резкий, со скрипучими нотками недовольства голос хозяина, прозвучавший в наступившей тишине, заставил офицеров вздрогнуть:

— Итак, господа, вы считаете, что ваш политический режим идеален, поскольку вам удалось разделаться с оппозицией. «Самобытная болгарская система, нечто вроде сухой воды», — как утверждает этот ваш неудавшийся болтун от археологии Филов. — Немец не считал нужным скрывать издевку.

— Но, господин доктор, — осторожно вставил Костов, помнивший о желании Делиуса никогда не упоминать его воинского звания и обращаться к нему как к гражданскому лицу, — это действительно так. Народное собрание целиком на стороне правительства...

Доктор Делиус не дал ему закончить:

— Тогда как понимать последнее выступление депутата Любена Дюгмеджиева? «Только тогда, когда мы будем опираться на... пакт о ненападении и помощи с СССР, на такое высокое покровительство, чтобы нынче внуки наших освободителей снова охраняли нашу свободу, только тогда мы сможем сохранить нейтралитет Болгарии», — на память процитировал он. — Уж не потому ли, что правительство согласно с этой коммунистической пропагандой, оно проявляет нелояльность к рейху? У меня начинает складываться именно такой вывод, который, безусловно, придется довести до сведения моего руководства в Берлине.

Скрытая угроза, которую Павлов почувствовал в словах Делиуса, подстегнула обычно предпочитавшего держаться на втором плане шефа полиции безопасности:

— Мы неоднократно информировали господина доктора, что при теперешнем настроении среди населения враждебные изменения в нашей политике по отношению к России чреваты неприятными осложнениями. В некоторых кругах еще слишком сильны порочные чувства «славянского братства» к большевикам...

— Как вы знаете, господин Делиус, весь наш аппарат брошен на то, чтобы в кратчайший срок искоренить нездоровые настроения,— поспешил поддержать полковник Костов.

Делиус взял стоявшую на столе рюмку, понюхал ароматный коньяк и сделал маленький глоток.

— Вот именно, в кратчайший срок,— со значением повторил он. — Но будет, лучше, если мы скоординируем наши усилия в этом направлении... Я считаю, что приезд в Софию московской футбольной команды представит для этого отличную возможность...

Павлов и Костов, как по команде, недоуменно вскинули глаза на довольно усмехнувшегося полковника Отто Вагнера.

...За семнадцать лет службы в департаменте полиции Никола Гешев успел сменить немало разных кабинетов. Но по-настоящему он нашел себя, когда стал начальником отделения «А», занимавшегося «внутренней политической разведкой», а проще говоря, преследованием и уничтожением коммунистов и тех, кто сочувствовал им. «Работает как вол»,— одобрительно отозвался о Гешеве шеф полиции безопасности Павлов в беседе с резидентом абвера.

Задание, полученное им от Павлова, было необычным: срочно отпечатать в секретной типографии департамента полиции несколько сотен «коммунистических листовок» с призывами идти на штурм дворца, совета министров, воинских казарм, чтобы свергнуть царя и его «ненавистное правительство». Шеф полиции безопасности лично проверил готовую продукцию, приказал Гешеву спрятать аккуратно упакованные пачки в сейф и до поры до времени забыть о них.

В первых числах августа у начальника генерального штаба поздно вечером состоялось срочное совещание. Помимо самого генерала Лукаша, присутствовали еще четверо: командующий 1-й армией Кочо Стоянов, лощеный моложавый генерал, любимчик царя Бориса; изрядно волновавшийся и то и дело облизывавший сохнущие губы полковник Никола Костов; его подчиненный полковник Иван Недев, начальник отдела военной контрразведки, приземистый, мрачный, заросший черными волосами, и странно выглядевший среди военных мундиров в элегантном вечернем костюме доктор Делиус с неизменной сигаретой в тонких холеных пальцах пианиста.

— Как вы сами убедились, ваше превосходительство,— монотонно докладывал Недев, — все данные, бесспорно, говорят о том, что коммунистические заговорщики намерены совершить государственный переворот. Под маской футболистов из Москвы прилетят русские командиры, которые будут руководить восстанием...

Доктор Делиус периодически согласно кивал головой. Сведения, «добытые» разведкой полковника Костова, действительно были чрезвычайно важными. Положение, безусловно, требовало самых решительных мер, иначе...

«Совершенно секретно. Особой важности.

В связи с предстоящими матчами, которые состоятся 11 с. м. между Москвой и «Славней» и 14 с. м. между Москвой и нашей сборной на стадионе «Юнак», начальник гарнизона приказывает исполнить следующее:

1. В дни матчей, как и в дни встречи и проводов русских, не предоставлять никаких отпусков юнкерам, кадетам, курсантам и солдатам...

2. Дежурным частям и подразделениям находиться в боевой готовности.

3. Принять меры для усиления бдительности в районе казарм и складов.

4. Господам офицерам и подофицерам... в дни матчей с 16 до 21 часа находиться в казармах.

№ 161, 9 августа 1940 года.

Тумбин, подполковник, комендант столицы».

Резидент абвера полковник Отто Вагнер имел все основания быть довольным текстом приказа о приведении софийского гарнизона в полную боевую готовность. Совещание у генерала Лукаша прошло не зря. Можно не сомневаться, что, когда из окон гостиницы «Славянская беседа», где разместятся русские футболисты, польется дождь «коммунистических листовок», а специально отобранные Цанковым группы из «Союза ратников», «Легиона» и «Бранника» (1 «Союз ратников», «Легион», «Бранник» — военизированные фашистские организации.) обстреляют правительственные здания, колебаниям Бориса и его правительства придет конец...

Сотни спортсменов и молодых рабочих собрались в этот солнечный день на софийском аэродроме «Божуриште», чтобы встретить советских футболистов.

— Ура-а-а! Да здравствуют дорогие братушки!— раздались приветственные крики, когда игроки московского «Спартака» вышли из самолета. Они не смолкали и на всем пути к центру Софии, и на площади у «Славянской беседы», где с утра толпился народ, чтобы выразить свои симпатии к Советской России и ее посланцам.

Скучившиеся по краям площади и в прилегающих переулках полицейские нервно поглядывали на офицеров, ожидая приказа разогнать стихийную демонстрацию. В своих кабинетах Павлов, Костов, Делиус замерли у телефонов. Сейчас раздастся звонок, и черное ухо трубки донесет условный сигнал: «Голуби выпорхнули!» — «Листовки летят над площадью из окон гостиницы!»

...Солнечный зной постепенно сменила вечерняя прохлада, толпа перед «Славянской беседой» поредела и разошлась, вернулись в казармы усиленные наряды полиции, а «голуби» так и не появились.

Позднее, несмотря на тщательное расследование, ни болгарская полиция, ни местная агентура резидента абвера Делиуса-Вагнера так и не смогла выяснить имени неизвестного смельчака, сорвавшего тщательно разработанный план, который должен был подтолкнуть царскую Болгарию в объятия нацистской Германии.

Доверенный сотрудник начальника отделения «А» Гешева Ячо Радев, как и было намечено, появился в гостинице под видом приезжего накануне вечером. Запершись в заранее оставленном для него номере, он преспокойно улегся спать, для верности запрятав саквояж с листовками под кровать. Когда же полицейский проснулся, то с ужасом обнаружил, что ночью кто-то проник в номер и вылил в «драгоценный саквояж» несколько литров оливкового масла. «Голуби» доктора Делиуса оказались безнадежно испорченными.

Фиаско с провокационными листовками надолго лишило полковника Отто Вагнера душевного равновесия. Он лучше, чем кто-либо, представлял, что ожидает его в случае срыва столь ответственного задания начальника абвера адмирала Канарнса...

В Берлине в генеральном штабе ОКХ уже началось планирование войны против Советского Союза. 22 июля 1940 года на совещании у фельдмаршала Браухича с участием высшего генералитета Гитлеру были доложены общие наметки стратегического замысла. Фюрер спешил, и поэтому разработка планов восточного похода велась лихорадочными темпами. 5 августа начальник штаба 18-й армии представил ОКХ свой вариант плана «Отто», как первоначально именовалось нападение на СССР. К 17 сентября были готовы предложения генерал-майора Паулюса по стратегическому развертыванию германской армии у советской границы. Сведенные воедино, оба эти документа и легли в основу пресловутого плана «Барбаросса», подписанного Гитлером 18 декабря 1940 года.

И пусть полковник Вагнер оставался в неведении, о замыслах ставки фюрера, чутье разведчика и просто здравый смысл опытного офицера убеждали в одном: Балканам отводится далеко не последняя роль как экономической базы для ведения войны и стратегического плацдарма для действий против южного фланга русских, особенно на Черном море. Тем более что шифрованные депеши с Тирпицуфер становились все более угрожающими, заставляя цепляться за любые, даже самые примитивные, средства, если те обещали хоть отдаленный шанс на успех...

Спасительную идею невольно подал во время очередного разноса, которые изнервничавшийся доктор Делиус все чаще устраивал ему, окончательно перетрусивший Цанков. Правда, бывший премьер не располагал главным — доказательствами, но резидент абвера решил попробовать обойтись без них. Блеф, если он проводится с достаточной твердостью и непреклонностью, может компенсировать многое.

За время пребывания в Софии Делиус хорошо изучил Любомира Лулчева. Это была весьма своеобразная и колоритная личность — мистик, астролог, хиромант да к тому же ближайший советник царя Бориса, по слухам, пользовавшийся почти безграничным влиянием на суеверного и впечатлительного монарха. Резидент Канариса как-то попытался воздействовать на последнего через Лулчева, но без особого успеха — астролог отделывался туманными ссылками на неблагоприятное расположение звезд.

Когда придворный «звездочет» и на сей раз перешел к своей излюбленной теме, Делиус бесцеремонно оборвал его:

— Все это мало интересует меня в данный момент, господин Лулчев. Будет куда целесообразнее, если мы вернемся на грешную землю.

Подчеркнуто сухой тон гостя заставил Лулчева насторожиться.

— Я хочу напомнить вам один относительно давний эпизод из жизни вашего обожаемого царя. Вам известно, что 7 июня 1923 года Борис вместе с двумя своими сестрами поехал в село Славовица в гости к главе собственного правительства господину Александру Стамболийскому, на его виллу. Царь был настолько любезен, что не только захватил подарок премьеру — первые фрукты из собственной оранжереи, но и соизволил остаться ночевать у гостеприимного хозяина...

Лулчев никак не мог сообразить, куда клонит столь необычно державшийся сегодня германский «офицер связи».

— Так вот, пока Борис с интересом расспрашивал господина Стамболийского о его прогрессивных проектах, адъютант царя вышел осмотреть приготовленные для монарха покои. Заодно этот «догадливый» офицер умудрился заглянуть на личную радиостанцию хозяина виллы и весьма квалифицированно вывести ее из строя. Когда же через день резиденция премьера Стамболийского подверглась нападению бандитов, вызвать помощь оказалось невозможно — связь с внешним миром была прервана. Ночлег коварного царя Бориса стоил жизни главе его правительства...

Побледневший Лулчев молча слушал падавшие, словно тяжелые глыбы, подробности. На лбу его выступил холодный пот. До него когда-то ДОХОДИЛИ неясные слухи о всей этой запутанной истории, но откуда пронюхал о ней этот проклятый пруссак? Шантаж, самый откровенный шантаж. И все же господин Лулчев не знал, как положить ему конец.

— Заинтересованные лица располагают заверенными документами об этом любопытном эпизоде, — доктор Делиус был академически бесстрастен. — И они считают, что и в ваших и в наших интересах, если то, что произошло на вилле в селе Славовица в 1923 году, не всплывет... Вам ясно, какие последствия это могло иметь бы для царя Бориса и его окружения? — Делиус впился взглядом в лицо царского советника, «Эта хитрая бестия отлично поняла, что к чему. Дважды повторять не придется», — облегченно подумал резидент. — Впрочем, это, так сказать, лишь гипотетическая возможность. Смею надеяться, что наша беседа будет способствовать дальнейшему объединению усилий наших стран против красной опасности, борьбе с которой посвятил свою жизнь наш фюрер...

20 января правительство царя Бориса официально объявило о решении присоединиться к Тройственному пакту и пропустить войска вермахта на свою территорию. 1 марта в Вене подписывается соответствующий протокол, а на следующий день по болгарским дорогам запылили колонны германских танков и мотопехоты. Все 16 военных аэродромов страны переданы в распоряжение люфтваффе, а Варна и Бургас стали оперативными базами фашистского флота. Пройдет меньше четырех месяцев, и, прикрываясь наличием дипломатических отношений между СССР и Болгарией, они будут отсюда по-воровски нападать на советские корабли в Черном море, превращать в руины советские города. «Наш нейтралитет более выгоден Германии, чем объявление войны Советам»,— цинично заявит болгарский посланник в Мадриде Драганов на вопрос каудильо Франко, почему Болгария не воюет с СССР.

...Сияющий полковник Отто Вагнер с новеньким рыцарским крестом с дубовыми листьями, приколотым на темном галстуке, принимал поздравления коллег-абверовцев, нахлынувших в Софию.

Сегодня Вагнер-Делиус торжествовал. Но вскоре ему пришлось привыкать и к огорчениям, которых становилось все больше и больше. Поработить болгарский народ оказалось непосильным делом.

Война предстояла беспощадная, и каждый народ, как и каждый человек, должен был выбрать свое место. Болгарский народ выбрал его, откликнувшись на призыв Центрального Комитета партии коммунистов, с которым тот выступил 22 июня 1941 года.

«Болгарский народ!..

Не позволим фашистским варварам использовать наши продовольственные запасы, наши дороги и железнодорожный транспорт, наши аэродромы для преступной войны против братского СССР! Всеми силами и средствами, всеми возможными способами будем препятствовать германскому фашизму и его агентам использовать нашу страну и нашу кровь для гнусного и кровавого дела порабощения народов! Встанем в единый фронт народов, борющихся не на жизнь, а на смерть против фашистского варварства!

Все на борьбу!»

С. Милин

Ключевые слова: Вторая мировая война
 
# Вопрос-Ответ