36 тысяч каменных страниц

01 июня 1971 года, 00:00

Архитектурное богатство польской земли. Композиция А. Гусева

Трехэтажный особняк. Тяжелые двери. «Мастерские реставрации памятников старины». Люциан Чиж, главный инженер Мастерских, рассказывает о работе своих коллег. Археологические раскопки, исследование и подготовка научно-исторической документации, восстановление знаменитых садов и парков, реставрация памятников архитектуры, скульптуры, живописи, старинных тканей, мебели, книг, оружия... Лаборатории, проектные и фотографические; лаборатории, в которых проводят испытания новых методов реставрации, новых материалов и технологии. Да, диапазон работ очень широк.

Что было? Что осталось? Что есть? Даже этот дом, где находятся Мастерские, это палаццо XIX века, — оно было, его не было, оно есть. Оно горело в те дни, когда улица Сенаторска, как и вся Варшава, как и многие польские города, лежала растерзанная и дымящаяся. Тогда из-за поворота, откуда несется сейчас поток легковых машин, выползали фашистские танки, а из окна палаццо били огнем варшавские повстанцы. Они погибли в этом доме, у этого окна.

Черные остовы, окутанные дымом, стали сегодня домом, где сходятся нити реставрационных работ со всей Польши. Гданьск и Краков, Люблин и Познань, Щецин, Варшава и Вроцлав. В каждом из этих городов работают отделения Мастерских, практически — вместе с мастерскими в Ярославе, Олыптыне и Торуне — они охватывают всю Польшу.

Не удивительно, что сеть Мастерских так густа. Проверка, проводившаяся по всей Польше, показала, что в стране 36 тысяч памятников архитектуры, из них 52 относятся к группе «О», то есть наивысшего класса. Из этой толстенной книги, именуемой историей польского зодчества, восстановлено сегодня 8 тысяч каменных страниц. Люциан Чиж говорит:

— Реставрационные работы, кроме того, что они огромны по своим масштабам, обладают одной особенностью. Не успеешь восстановить одно, как другое, уже реставрированное, вновь требует внимания и рук. Поэтому целесообразно наладить индустрию реставрации, если столь промышленное слово применимо к этому специфическому искусству...

Я узнала, что в Мастерских три тысячи рабочих и ремесленников. Четыреста научных сотрудников. Каждый год Мастерские выполняют заказы на триста миллионов злотых. Польских реставраторов знают в Париже, Анкаре, Берлине...

— Каков же главный принцип работы Мастерских?

Люциан Чиж улыбается:

— Наши принципы вы увидите воплощенными в камне, красках или металле. Я же, как человек, имеющий дело с цифрами, сметами, чертежами и прочим «сухим» материалом, скажу только об одном: каждое здание, сохраняя свой исторический стиль, должно жить и сегодня. Правда, эта проблема не всегда легко разрешима. Вот лишь один пример.

В черте Старого Гданьска, на реке Мотлаве, притоке Вислы, есть остров. Издавна строились на нем зернохранилища — серые островерхие многоэтажные здания, «спаянные» друг с другом. Здесь хранилось главное богатство города — зерно, и нет ничего удивительного, что остров жил по своим, строгим законам. Его охраняли сторожа, и после захода солнца вход на остров был запрещен. В амбарах можно было держать только зерно. Каждое зернохранилище вместо номера имело свой герб — золотой лев, дракон и т. п. В 1676 году в Гданьске было 340 таких амбаров, к 1939-му осталось около ста, а после 1945 года лишь один, более или менее целый. Если воссоздавать архитектурную историю Гданьска целиком, надо возводить и эти многоэтажные простые конструкции из дерева и кирпича. Естественно, прежнюю роль они играть не могут, но вот организовать здесь туристский комбинат... Эта мысль понравилась гданьским градостроителям — ведь приток туристов в город-музей огромен. Уже собрано четыре тома документации, уже разрабатывается проект Большого Морского музея, который займет три здания...

Из дома 14 на улице Сенаторска начался мой маршрут по трем городам Польши, нанизанным на нитку Вислы, — Варшаве, Торуню, Гданьску, по трем крупнейшим объектам, где далекое прошлое было возвращено из небытия. Только, верно, не слишком бы много я узнала, не приди мне на помощь Тадеуш Домагала, главный консультант по вопросам истории гданьской Мастерской, Богдан Рымашевский, руководитель Мастерской в Торуне, Ежи Гриневицкий, профессор, автор известного стадиона и магазина «Суперсам» в Варшаве, — люди, которые живут, дышат тем, что я видела впервые.

Ветер раскачивает старинные фонари, пятна света скачут по мокрому асфальту, по лужам, пузырящимся от дождя; тугой морской ветер ударяет в фасады островерхих домов, цепляется за чугунное литье террас, сворачивает в переулочки. Где-то башенные часы вызванивают семь.

Марьяцкая улица пуста. Я иду между домов, смотрящих окно в окно. Узкие (фасад шириной в два окна и одинокое окошко под скатами черепичной крыши), четырехэтажные, прижавшиеся друг к другу. Каменные ступени, огороженные чугунными перилами, спускаются от дверей на мостовую. Предпорожья, или террасы, словно поддерживают дома, построенные на зыбком, подвижном грунте, придают им торжественность и замкнутость. Я чувствую себя в средневековом Гданьске, и кажется, вот-вот откроется тяжелая дверь дома, и на пороге появится дородный торговец, что вышел проверить, крепки ли замки на подвалах, скрытых под лестницей. Мокрые львы сторожат покой старинных домов. Хочется положить руку на холодную каменную гриву и стоять молча, слушая шум дождя и густые звуки органа. Они доносятся из-за приоткрытой двери костела, который замыкает улицу. Темная громада, прорезанная снизу доверху стрельчатыми витражами, светлыми от огней. Я вспоминаю, что скрыто за витражами, и вижу это как продолжение улицы. Белые мраморные колонны — струны. Они поют. Поет их устремленность ввысь, их ритмичный ряд, их плавные линии под сводом — линии распускающегося цветка. Поет их простота, найденная и открытая строителями еще в XIV—XV веках. Костел св. Марии строили 150 лет, и своды его запечатлели дух готики, простоту и суровость того архитектурного стиля, который царствовал в городе, когда жизнь его была подчинена борьбе с крестоносцами.

Сворачиваю с Марьяцкой улицы в переулочек, снова сворачиваю направо-налево, иду куда приглянется. Путаный рисунок улиц, линия «сросшихся» желтоватых, серых, черных, белых домов, деревянные переплеты, опоясывающие то или иное здание, прорвавший облачное небо камень костелов...

Даже в этот вечерний час город не кажется музеем, в котором замерла жизнь, едва захлопнулась дверь за последним посетителем. Горит свет в окнах, казалось бы, ушедших в прошлое домов, неоновые вывески — бар, кафе — зовут продрогших от ветра и дождя прохожих под тяжелые своды. В Арсенале толпится народ, как толпится он во всяком универсальном магазине. А ведь эти стены созданы в самом начале XVII века. Великолепный образец гданьского ренессанса: серый мощный торс здания, восьмискатная крыша — словно четыре дома в одном, и плоскость верхних этажей, затканная, как кружевом, узором, завитками, барельефами, украшенная свечками-колоннами. Какое любопытное сочетание строгости и легкомыслия, роскоши, радости! («Самое трудное здание в Польше, — рассказывали реставраторы, — нигде нет такой тяжелой и сложной по рисунку крыши...» Осколочные ранения и сейчас видны на стенах.)

Арсенал напоминает о Гданьске XVI—XVII веков, городе богатом, торговом, хлебном, который понял и принял жизнеутверждающее искусство ренессанса. Оно пришло в Гданьск из Италии (город продавал Италии зерно) и благодаря фламандским художникам и местным талантливым мастерам прижилось под северным небом. Ратуша Старого города, ворота — высокие, низкие, зеленые, золотые — именно в это время возникали знаменитые памятники гданьской архитектуры. В новом стиле перестраивался и Двор Артуса, клуб гданьского купечества.

Сейчас я увижу этот дом. Пройду по центральной улице Длуги Тарг — «Длинный рынок», и в свете фонарей возникнет мускулистая фигура Нептуна с трезубцем в руках. Бог моря, покровитель морской торговли. Фонтан Нептуна как раз напротив Двора Артуса. Я буду долго рассматривать высокие арки входа, и скульптурные фигуры на фасаде, и поясок лепного орнамента под высокими прямоугольными окнами. А потом взгляд задержится на соседних фасадах, на затканном золотой лепкой Золотом доме. Богатая, одушевленная архитектура ренессанса — словно эхо какого-то внутреннего взлета города в те далекие уже века.

А по соседству с Золотым домом — дом, построенный в стиле барокко. Проще линии, проще украшения, но они еще есть, словно город, несмотря на бедствия, постигшие его в XVII веке, — войны, эпидемии, пожары, — не мог и не хотел расставаться с прежней славой.

Ходишь по Старому Гданьску и не веришь себе. Знаешь: в августовскую ночь 1939 года фашистский корабль обстрелял польские казармы. Это было рядом с Гданьском, в устье Вислы, на полуострове Вестерплятте... Знаешь: годы войны не прошли для Гданьска бесследно. Город бомбили. Бомбили жизнерадостный ренессанс и строгую готику; рушились громады костелов и оборонительных башен; дымились остовы домов, в которых нельзя было уже угадать ни века, ни мастера, ни стиля. В огне войны гибло время, гибли все предшествующие века... Старый Гданьск был разрушен на 90 процентов. Только некоторые очень крепкие стены дожили до 45-го. Знаешь: город был — города не было. И вот он перед тобой...

Неужели это возможно — за два десятилетия возвести город, который строился веками?

...Восьмидесятиметровый шпиль-башня плывет в небе вместе с облаками. Широкие ступени предпорожья. Фонари на кованых узорчатых подставках. Лепной герб Гданьска — два креста и корона — знак прошлой королевской милости. Торжественный вход подчиняет посетителей, шаги их становятся медленней, спокойней.

Недавно Главная ратуша распахнула тяжелые двери. Здесь открылся музей, и готика ожила.

Мягкое скольжение войлочных тапочек по паркету, живые лица в старинных зеркалах, приглушенные возгласы восхищения в Червонном зале... Я слышу сразу трех экскурсоводов. Речь польская, русская, французская.

— Над ним работали восемнадцать лет. Посмотрите на эти тяжелые, из темного дерева резные скамьи вдоль стен. На позолоченную облицовку камина. На чугунное литье сейфов, врезанных в красные стены... А потолок? Этот барельеф — символ единства Гданьска с Польшей; видите, как радуга связывает Вислу — от истоков до устья, до того места, где стоит Двор Артуса. Работы по восстановлению Червонного зала были огромны — гитлеровцы в 1943 году демонтировали этот зал заседаний; в окрестных деревнях — в сырых подвалах, погребах, в земле — хранились фризы, мозаика, деревянные панели.

Собирали все по деталям. Помогли эскизы Яна Кароля Шульца, художника начала XX века, который много рисовал ратушу и Червонный зал. Эти эскизы были нужны и живописцам, и резчикам по камню, и резчикам по дереву. Видите, на двери золотом написано «anno 1596» — год, когда были закончены все столярные работы. Можно было бы по праву приписать еще и наши годы. Еще одна деталь — красное, червонное сукно, покрывавшее стены зала, во время войны сгорело. Остались лишь клочки. По этим клочкам специалисты установили, как сукно изготовлялось: паровые катки, тиснение рисунка. Воспроизвести этот процесс сегодня оказалось практически невозможным. Тогда решили выбрать для обивки красный шелк, и профессор Нахлик долго работал над рисунком ткани, выбирая фламандские мотивы...

Точность деталей. Точность общего рисунка — отдельного ли зала, здания или города в целом. Эта трудоемкая для реставраторов точность обнажает время: архитектурный памятник становится историческим документом. Таким документом казался мне Старый Гданьск.

Этот город лежит на плоском берегу Вислы. Как большая ленивая рыба, медленно плывет она к морю. За средневековыми валами, за крепостными стенами видны острые башенки готического трехсводного костела Богородицы, массив собора св. Яна, башня ратуши с часами и крыши, знакомые, крытые черепицей...

Я приехала в Торунь, чтобы посмотреть единственную в Польше мастерскую, где реставрируют старинные витражи. И не только реставрируют, но проектируют и изготовляют орнаментное стекло главным образом для старинных зданий.

...Из плоских ящиков, что стоят один на другом в углу мастерской, витражисты достают законченные работы. Ближе, ближе к свету, так, чтобы лучи неяркого осеннего солнца пронизали стекло.

Зелеными, летними стали листья; заиграли, переплелись на желтом, цвета спелой ржи, фоне.

Голубое небо. Белый конь, красный плащ, золотые шлем и латы всадника.

Синяя лань в красном круге.

Эти и другие витражи, источенные коррозией, а теперь обновленные, ждут во Вроцлаве, в музее архитектуры, и в средневековом костеле Быдгоща, и в Кракове, и в Варшаве. Реставрация столь искусная, что долго ищешь в рисунке замененный или очищенный кусочек стекла (должен же он выдать себя иным оттенком!), но... как правило, ошибаешься. Процесс изготовления витражей сегодня столь же «ручной», как и в XV веке, хотя, конечно, художники прошлого не знали ни искусственных смол, ни вакуумных шкафов.

Сначала художник делает из бумаги макет витража (вот он лежит на столе, длинный, вырезанный ножницами так витиевато и искусно, как вырезают бумажные салфетки). Расчеты переносят на стекло — его режут, придавая нужную форму, раскрашивают, наносят рисунок (когда-то стекло резали раскаленным молотком; клали до семи слоев, чтобы играть цветом — скажем, синее стекло на красное — получали зеленое... Цвет стекла играл особую роль в средневековых витражах, в эпоху Ренессанса главным стал рисунок). Потом стекло ждет печь, где его закаляют при более высокой температуре, чем закаляли в прошлом, — чтобы меньше было подвержено коррозии; потом вакуумный шкаф, чтобы лучше впитались краски. И уже под конец — опалубка; свинцовые переплеты намертво схватывают кусочки стекла в единую многоцветную картину, которая будет удивительно хороша, когда ее вплетут в строгие линии костела.

В мастерской тепло от печи; пахнет химикатами, на широких столах — краски, обрезки свинца, бумага. Руки мастеров как руки рабочих — тяжелые, в ссадинах, темные от въевшейся краски и свинцовой пыли. И в то же время это руки художников, которые ощущают и материал, и цвет, и ритм. рисунка. Показывая готовые витражи, мастера долго искали то единственное положение, когда свет обнажал главное в картине, а тень тушевала, окутывала таинственностью детали незначительные... Откуда у них это «чувство витража»?

Об этом не спросишь. А если даже спросишь, едва ли ответят. Разве может сказать художник, как родилось в нем чувство цвета и формы? Конечно, нельзя протянуть прямые линии — связи между этой мастерской, мастерами и старым Торунем. Но почему именно в этих стенах мне вспомнился город, его музеи, дома и улицы, по которым шла недавно?

Помню, в костеле Богородицы узкие, высокие, яркие витражи XIX века, и здесь же — полукруглые, с палевым рисунком в центре, удивительные по тонкости, ажурности, изящности линий. Отзвук ренессанса...

Помню, в музее, в ратуше, коллекцию уникальных средневековых витражей. Чистота красок; живые, человеческие глаза святых... А рядом — зал торуньских ремесленников, свидетельствующий, что не только искусством витража владели предки современных мастеров. Хитрые кованые замки и ключи к ним, золотые ювелирные украшения, резные деревянные формы торуньских пряников — фигуры горожан и горожанок; сундуки (какая богатая интарсия! — инкрустация дерева деревом), скамейки (на резные, ближние к алтарю сиденья — сталлы XV века в одном из костелов ходят любоваться туристы). В «Доме под звездой» — тоже XV век — внутренняя лестница сделана из единого ствола дуба — мореное, темное дерево с перекрученным, как мускул, стволом. Только на последний этаж не хватило этого гиганта, пришлось надставить, но стыка не видишь, не ощущаешь, лишь знаешь о нем. Кажется, что мощный витой ствол дерева держит все пятиэтажное здание.

XV век — век расцвета торгового Торуня и расцвета многих искусств, в том числе искусства витража. Готическая архитектура как бы сама призывала витраж. Ее точные, холодные, даже порой аскетические формы, видимо, требовали радостного земного рисунка, устремленного, как и камень, ввысь. Это время разговаривает с тобой, когда созерцаешь сквозь полукруглые проемы в городской стене сонную Вислу, или когда, обходя квадратное с башней здание ратуши, невольно «прислушиваешься» к ритму стенных арок, или смотришь на слившиеся в линию фасады «камениц», старинных каменных домов. Летописец XV века Ян Длугош говорил, что Торунь славится постройками и кровлями из жженого кирпича и едва ли найдется другой город, который мог бы сравниться с ним красотой и местоположением.

Прошлое оставило Торуню готические костелы и готическо-ренессансовую ратушу, около 280 каменных домов (многие из них были подобны расписным дворцам — так гласила молва), более двадцати амбаров, оборонительные укрепления. Почти все памятники собраны в границах Старого города, и не удивительно, что он объявлен заповедником.

Говорят, торуньская готика — лучшая в Европе. Но в XIX веке по многим историческим зданиям Торуня прошлись или строители, или неумелые реставраторы. Многие элементы готики оказались скрыты под слоем штукатурки и архитектурными деталями. Поэтому сегодняшней задачей стало открыть готику периода расцвета города. Реставраторы говорили: «Мы хотим добраться до первоосновы, сохранить по мере возможности старую патину, не заменяя детали идентичными, но современными, то есть сохранить историческую подлинность без эклектических наслоений». Не просто, знаете ли, обнаружить, а потом и восстановить готический рисунок окна, обыкновенного окна, к которому, кажется, и не «подкопаешься». Или открыть за беленым ровным потолком тяжелые расписные балки. Или найти место старой парадной двери... Казалось бы, все это. мелочи, детали, но именно они воссоздают дух времени.

В Торуньском университете существует редкий факультет реставрации. Научные, хорошо подготовленные кадры очень нужны. Ведь не часто в руки реставраторов попадают такие «подсказки», как, скажем, серия рисунков XVIII века. Художник (он был сапожником, но его работа была сродни скорее искусству, чем ремеслу, — он имел дело с белой кожей) явно тяготел к урбанизму, и на рисунках его изображены дома Торуня того времени...

По улице Коперника, тихой, довольно широкой (в Торуне вообще удивляет широта средневековых улиц — до 16 метров!), идешь не торопясь, как бы предвкушая давно ожидаемую встречу. Вот и дом 17. Здесь родился Николай Коперник. Вспоминаю слова друга и ученика Коперника Ретика, который писал, что до 1473 года, года рождения ученого, Торунь славился богатством и торговлей, отныне же прославлять его будет имя Коперника. Да, реставраторы постарались: отыскали под современной штукатуркой подлинные элементы готического фасада — арочный вход, полукружья над окнами, фрагменты многокрасочной росписи; восстановили их, как и весь дом, который с XV века, конечно, перестраивался, выяснили первоначальную планировку интерьера...

Да и соседняя «каменица», которая тоже станет музеем, более скромная, невзрачная, она тоже из того времени. Невольно начинаешь думать о тех далеких годах, как жили люди здесь и что делали, как ходили они по этой улице и смотрели в эти окна. И как явился среди них человек с лицом аскета и гения — так остры были его черты, так тяжел подбородок и пристален взгляд, явился — и перевернул их представления о вселенной...

Интересно, сегодняшним мастерам витражей примелькались за долгие годы улочки старого Торуня или ощущение прошлого тоже просыпается в них, когда они слышат гулкие шаги прохожих по брусчатой мостовой?

Позади остались желтые поля, ржавые дубовые рощи, черные вилки облетевших березовых перелесков. Уже не первый раз подъезжаю я к этому городу. И каждый раз ощущаю, как спокойствие и созерцательность, которые дарит дорога по полям и лесам Польши, сменяются нервным ожиданием шумной столицы...

Поезд бежал по крепкой спине двухъярусного моста, перекинутого через свинцовый холод Вислы. Поток машин мчался над зелеными еще берегами. На восточном берегу Вислы уходили к горизонту светлые параллелепипеды микрорайонов. На западном — спускалась к воде толпа черепичных крыш, а вокруг этого ядрышка Старого города поднимались многоэтажные здания и заводские трубы; рекламы на крышах домов загораживали небо. Огромный пульсирующий городской организм...

Мы подъезжали к Варшаве с востока. Мой попутчик с самой Москвы, пожилой военный журналист, глядя на мелькавшие в окне точеные линии двухъярусного моста, сказал:

— Когда мы подходили к Варшаве, все мосты были взорваны. Спешно наводили первый, деревянный; помню, как он прогибался, скрипел, трещал, когда шла по нему наша техника. Я и сейчас, слышу этот треск... Через несколько дней восстановили и старый мост, разбитый взрывами. Сейчас здесь несколько мостов да еще собираются строить: говорят, мало.

Когда с кривых узких улочек Старого города, или, уж если говорить по-польски, Старого Мяста, попадаешь на пересечение Маршалковской и Иерусалимских аллей, начинаешь думать, что перемещение во времени все-таки возможно. Только что осторожно трогала рукой камни, которым сотни лет (сохранилась малая часть подлинных крепостных стен, некогда окружавших Старе Място); любовалась рисунком Барбакана, круглого трехэтажного укрепления с бойницами; разглядывала уходящие в небо арки собора св. Яна и голубой дом с лепными венками под окнами...

И вдруг — стремительный бег асфальтовой магистрали. Дробные огни фонарей. Светящиеся пластины гостиниц. Стеклянные аквариумы магазинов и кафе. Широкий тротуар, казалось, не мог вместить тех, что шли в плащах-миди, покачивая разноцветными зонтиками, торопливо обходя лужи, и тех, что сидели за чашкой кофе, рассматривали журналы, выбирали из кувшина гвоздики... Эти несталкивающиеся, даже несоприкасающиеся потоки людей растянулись на добрый квартал, и варшавяне называли все это Восточной стороной. Центр только для пешеходов, так задумывалась эта цепь магазинов, кафе и кинотеатров, разместившаяся напротив высотного здания Дворца науки.

Но вот Иерусалимские аллеи выводят тебя на улицу Новы Свят, короткий отрезок бывшей Королевской дороги, протянувшейся через город от Замковой площади Старого Мяста к Бельведерскому дворцу. Строгие изящные колонны дворца (с какой «классической» ясностью говорят они о времени его создания: начало XIX века), добротные, многоэтажные, с широкими окнами магазинов дома Нового Свята (это уже, конечно, начало нашего века); классические колонны и аркады дворца Сташица рядом с памятником Копернику; округленные, богатые украшениями

формы стиля рококо дворца Академии скульптуры. Вся Королевская дорога, вся магистраль Замок — Бельведер — еще один пласт истории Варшавы.

Век нынешний и минувшее соединились в рамках города органично и естественно: градостроители думали об этом с первых шагов возникновения Варшавы. Нет, не о XIII и XIV веках идет речь. О середине XX века: фашисты сровняли город с землей. Строить только современную Варшаву или воссоздать огромные кварталы, и главные из них — Старе и Нове Място, которые стали бы, как и в прошлом, историческим центром столицы, — об этом много думали в свое время. И хотя после войны у страны было минимум средств и сил, люди не захотели расставаться с памятью прошлого. За какие-нибудь десять лет вырос город... позднего средневековья.

По нему можно бродить часами. Замковая площадь с памятником-колонной Зигмунду III и сохранившейся стеной Королевского замка (кстати, в недалеком будущем Замок будет восстановлен полностью). Площадь рынка, о которой Виктор Гомулицкий, историк и поэт Варшавы, писал: «Этот четырехугольник сдавленных домов, прижимающихся друг к другу, — эмбрион и колыбель нашего города». Старинные колонки для воды на брусчатой мостовой. Узкие фасады домов — «каменица» князей Мазовецких, золотистый дом Барычков, именитых купцов. Барельефы, статуи, фрески, рисунки украшают здания и дают им имена: «под Крокодилом» «под Фортуной», «под Негритенком». Ручейки улиц разбегаются от площади и выводят тебя к костелам, крепостным стенам, Барбакану, защищавшему когда-то Северные ворота, к Новому Мясту...

Этот живой музей архитектуры, где есть и готика, и ренессанс, и польское барокко, удивительно цельный, даже замкнутый в своей цельности, не мешает развитию современного города. Он действительно кажется ядрышком, косточкой плода.

Казалось, что, решая сложнейшую проблему — сочетания веков в рамках города, архитекторы и реставраторы следовали ходу истории: пласт ложился за пластом подобно кольцам в теле дерева: И это чувство истории, ее непрерывности, ее движения — а следовать ему приходилось сознательно, ведь XV и XX века создавались одновременно— передается и тебе, случайному или не случайному пешеходу.

...В тот день над Варшавой стоял терпкий запах хризантем и свежих еловых ветвей. На улице Козьей, длинной и узкой, перекрытой посередине аркой, горел огонек. Он горел под аркой, и, когда по улице, как по трубе, пролетал ветер, огонек гас. Тотчас чья-то рука высовывалась из окошка — и снова зажигала свечку. Я вошла под арку и увидела, что свеча горит рядом с мемориальной доской. На ней были выбиты добрые слова о тех, кто погиб, защищая эту улицу и этот дом в 44-м. Сегодня был день поминовения усопших, и свечи, зажженные руками женщин и детей, горели возле многих домов.

Память о прошлом, далеком и близком, не уходит из сердца. И не она ли, тревожащая, неспокойная, побуждает людей восстанавливать стертые страницы истории?

Л. Чешкова, наш спец. корр.

Просмотров: 7889