«Я берег эту плантацию пуще жизни...»

01 июня 1971 года, 00:00

Фото В. Константинова

I. Тайна «Зеленой могилы»

Солнечным утром голландский парусник подошел к безымянному острову. Земля! Островок встречал зеленью и тишиной. Но лица матросов были сумрачны. Не глядя друг другу в глаза, они спустили шлюпку. Передали гребцам с рук на руки стонущего человека. Сильного, молодого, его убивала какая-то болезнь. Нет ничего страшнее неизвестной опасности: он мог заразить других. Он должен был умереть один на необитаемом острове.

Удаляясь, гребцы видели, как обреченный пытался подняться. Упал лицом в траву. Пополз, остервенело рвал траву зубами.

— Умом тронулся, бедняга, — сказал пожилой матрос, перекрестившись. — Слава господу, так ему будет легче скоротать дни. Последние.

Матрос, оставленный умирать в одиночестве, хотел жить, жить, жить! И полз из последних сил, будто мог уползти от смерти. Сияло и жгло равнодушное солнце. Больного начала мучить жажда. Он пожевал сочные стебли. Сил чуть прибавилось. Пополз снова. Голландский парусник возвращался в свой порт тем же курсом. С острова, окрещенного командой «Зеленая могила», кто-то подавал сигналы. Высадившись на остров, моряки узнали в обросшем, исхудавшем человеке своего «похороненного» товарища! Он был совершенно здоров. Вылечила его трава.

Романтическая эта история, прочитанная где-то очень давно, вспомнилась мне, когда я ехала в Кобулети на Закавказскую опытную станцию лекарственных растений. Вспомнились — к случаю — и другие любопытные сведения...

Аптека природы не имеет ни вывесок, ни этикеток. Склады ее лекарств разбросаны по всему белу свету. Вероятно, по счастливой случайности, как тот умирающий матрос, узнавал человек своих первых зеленых друзей. Было время, когда цинга, например, считалась неизлечимой заразной болезнью. В тропиках, под 12-м градусом северной широты, лежит остров Кюрасао. На этом острове испанские матросы были исцелены фруктами и зеленью. Произошло то в начале XVI столетия, а только в XVIII веке открыли ученые в свежих фруктах, овощах, диких плодах и хвое вещества, способные лечить цингу...

Почти 2500 лет назад Гиппократ описал лечебные свойства 236 растений, признанных древнегреческой медициной. На Киевской Руси изучала коренья и травы внучка Владимира Мономаха, «книжная женщина» Евпраксия Мстиславна. За добрую эту науку назвал ее народ Добродеей. Во времена Ивана Грозного в столицу Московского государства был приглашен английский фармацевт Джемс Френчам. Но еще до открытия первых русских аптек и позже, вплоть до запретного указа Петра, знахари продавали целебные «зелья» в специальных зелейных лавках. Заведенные Френчэмом аптеки имели свои огороды: на грядках, как капуста и лук, выращивались лекарственные растения. В 1666 году привезли в Москву для разведения 20 пудов корней лечебной травы из Полоцка и Смоленска...

Постепенно человечество накопило огромный запас знаний о лекарственных растениях. Фармакогнозия изучает растения, в том числе принятые народной медициной. Другая наука — фармакохимия — занимается извлечением из целебных растений биологически активных веществ: алкалоидов, глюкозидов, эфирных масел и т. д. Из них-то и готовит фармацевтическая промышленность лечебные препараты. Часто и не догадываешься, что в таблетке с мудреным латинским названием скрывается знакомый, милый твоему сердцу лесной или полевой цветок. Или экзотическое растение, прибывшее из дальних стран.

Именно аборигены малознакомой нам флоры других стран и континентов собраны в «аптекарском огороде» Всесоюзного института лекарственных растений в Кобулети. Любопытную историю одного из переселенцев, хинного дерева, рассказали мне на опытной станции.

...В средневековой Европе малярию называли «позор врачам». Ученые медики терялись перед бросающей то в озноб, то в жар, не поддающейся ни микстурам, ни кровопусканию лихорадкой. Только инки, индейцы Южной Америки, умели лечить эту болезнь. Инки знали дерево, кора которого «хина-хина» (что в переводе с кечуа — языка империи инков — означает «кора из кор»), растолченная в порошок, укрощала самую свирепую лихорадку. По закону инков тому, кто откроет этот секрет бледнолицым, грозила смерть. Инки боялись — добрый дух покинет дерево, оно потеряет силу.

Долго хина-хина была тайной джунглей. Только в XVII веке узнали о ней европейцы. Неизвестно, как получил кору заболевший малярией дон Хуан Лопес де Каннизарес, алькальд перуанского города Локса. Когда же через восемь лет до него дошел слух о страданиях графини Чинчоны, жены вице-короля Перу, испанский гранд подарил ей драгоценное лекарство...

Об этом случае вспомнил Линней, классифицируя растительность Южной Америки. Великий ученый назвал род хинных деревьев в честь испанской красавицы. Латинская орфография превратила ее имя в «цинхона».

Многие путешественники стремились заполучить семена хинного дерева. Удалось это одному — Леджеру. Английский купец нанял в слуги уступчивого индейца. Хитрый хозяин получил у него семена, подкупленный слуга потерял жизнь — его убили соплеменники. Из проданных Леджером в Индию семян был выведен культурный вид хинного дерева «цинхона леджериана».

К концу XVII столетия тайна инков стала достоянием медицины. Но лекарство не сразу дошло до больных. Против него восстала церковь. Как могли допустить «святые отцы», чтобы христиане лечились средством «дикарей»! К счастью, среди церковников нашлась светлая голова. Кардинал де Луго обратился к папе Иннокентию X с просьбой снять запрет с лекарства из Перу. Тогда, почуяв в древесной коре запах золота, заявили на нее монополию католические монахи Ордена иезуитов. Средство от малярии стало называться «иезуитским порошком».

Разгорелась борьба среди врачей. Медики из некатолических стран хулили лекарство потому, что оно доставалось из рук иезуитов. Эскулапы-католики вместе с аптекарями находили в нем другие пороки. Ведь способ применения лекарства от малярии оказался настолько прост, что больной мог стать сам для себя и врачом, и аптекарем. Только когда английский медик Тальбор вылечил от малярии своего короля Карла II и французского — Людовика XIV, репутация перуанской коры укрепилась. На нее появился огромный спрос. Целая армия хищников напала на южноамериканские джунгли. Ободранные до корней деревья сохли и гибли...

В середине XIX века португальский врач Гомес химическим путем извлек из древесной коры хинного дерева алкалоидное вещество. Это положило начало хинной индустрии. Во многих странах открылись фабрики, требующие сырья. Голландские ботаники начали выращивать хинное дерево на острове Ява. Дерево прижилось, обрело там свою вторую родину.

В Европу, в нашу страну, хинное дерево было переселено гораздо позже и в не совсем обычном виде. Но прежде чем рассказать о его третьей родине — нашем Черноморском побережье, расскажу о человеке, совершившем этот научный подвиг.

II. «Колдун» из Осташкова

Деревянный Осташков, вокруг озера, леса... С детства Михаил любил ходить по чаще один. Мальчишки аукаются, гогочут, только грибы спугивают. Поставит он полное уже берестяное лукошко, растянется на духмяной траве. Слушает, о чем молчит лес. Не скучно было ему одному в лесу.

Когда надумал уезжать из Осташкова, поступать в химико-фармацевтический институт, пошел прощаться с лесом. Научиться делать лекарства, убивать боль и смерть... Это, пожалуй, ему по душе. Сейчас, после стольких лет разрухи и голода, после гражданской войны, остались непобежденные враги — эпидемии. Лекарства нужны народу не меньше, чем хлеб...

Смутно представлял он себе науку о лекарстве. Думал, что наука эта — одна химия. Очень далекая от родного леса. Потому неожиданной радостью стало для первокурсника открытие: чуть ли не половина всех лекарств готовится из растений. Как-то не улавливал он раньше связи между светлыми лесными колокольчиками, нанизанными на тонкий стебелек, и темным аптечным пузырьком ландышевых капель. Не знал, что алоэ, истекающее на изломе густой слезой, жирный комнатный цветок, который в Осташкове матери навязывали дочерям в приданое, наукой принят в лекарства. Из трех путей: в аптеку, на фармацевтическое предприятие, к лекарственным растениям — Михаил выбрал последний.

Род Молодожниковых шел от крестьянского корня. Предки Михаила сеяли рожь, сажали картошку. Потомок их захотел вырастить хинное дерево. Студент мечтал сделать то, чего не смогли добиться за сорок лет видные ученые. С этой мыслью пошел он в аспирантуру. Встреча с директором Всесоюзного института растениеводства Николаем Ивановичем Вавиловым укрепила его решение стать интродуктором.

Произносишь это слово, будто поднимаешься по крутой лестнице. Ин-тро-дук-тор. Так и хочется остановиться, передохнуть. Сложное, трудное слово. Работа еще сложнее. Чтобы заставить жить на чужой земле растения, надо годами выяснять их привычки и капризы. Кому нужна влага, кому свет, кому особо удобренная почва. Надо знать особенности тех стран, где растение чувствует себя дома, изучить каждый вид его рода. Например, в роде хинного дерева более ста видов! Но знать все — это еще мало. Надо уметь терпеливо ждать. Уметь не опускать рук при неизбежных ошибках. И начинать все сначала.

В стране было много больных малярией. Наркомздрав запрашивал не менее 600 тонн хинина в год. Наркомфин резал фонды на покупку машин, выкраивал золотые рубли. К тому же капиталисты не горели желанием продавать хинин большевикам. Свое лекарственное сырье могло решить большую государственную проблему.

Опыт приручения хинного дерева только множил загадки. У себя, в родных горах, оно забиралось на высоту 2900 метров, где сквозь вечный густой туман не пробивалось солнце. Почему переселенец гибнет в, казалось бы, лучших условиях? Одни специалисты объясняли это ненадежностью индийских и яванских сортов. Послать экспедицию в Перу и Боливию, настаивали они, искать селекционный материал в Андах, ближе к линии вечных снегов. Другие стояли за индийские и яванские сорта. Уверяли — у нас, в Батуми, даже при самых низких температурах теплее, чем в иных районах хинной культуры... При полной неясности научных рекомендаций молодой исследователь Михаил Молодожников начал работу в Сухумском отделении Всесоюзного института растениеводства. Начал с твердой решимостью сломить сопротивление тропического упрямца.

Минул год, как упавший в колодец камень. В отчете пришлось писать: «Полученные предварительно данные далеко не удовлетворяют...» Себе Молодожников признавался в худшем: приучить хинное дерево к вашему климату нельзя. Механическое перенесение опыта Индии и Явы в аналогичные якобы условия невозможно. Аналогичных условий нет и не будет! Дерево может жить зимой только под дорогим стеклянным укрытием. Надежда на хинный лес далека, как Луна от Земли! Но если есть такая уверенность, можно ли бросать на ветер народные деньги? Экспериментировать еще год... десять лет и писать в институт: «полученные предварительно данные...» Честно отказаться?

Молодожников помнил совет своего учителя Николая Ивановича Вавилова. «Становитесь на глобус», — не раз говорил он ученикам. Только сведения, собранные со всего земного шара, подскажут новый ход мысли; научитесь отбирать и улучшать ценности, созданные природой и человечеством. Так примерно толковался этот вавиловский афоризм. Михаил отправился в экспедицию... по библиотекам. Читал массивные фолианты, залежавшиеся на полках брошюры, просматривал периодику прошлого столетия. Переводил иностранную литературу...

В одном из журналов трехлетней давности Молодожников наткнулся на реферат Миуры Ихахиро. Японский исследователь вскользь сообщал, что в ветвях и листьях хинного дерева обнаружены алкалоиды. Никто из хинологов не обратил на это внимания. Молодожников задумался: надо ли ждать, когда дерево обрастет корой? Что, если брать алкалоиды прямо у сеянцев... Вопрос: есть ли они в листьях молодой поросли? Страницы другой старой книги рассказали о предположении голландца Лотси. Ученый исследовал хинное дерево микрохимическим анализом. По его мнению, алкалоиды возникают сначала в листьях, потом из них попадают в кору. Одним словом, стоило, очень стоило допросить листья!

Три столетия подряд люди ценили только кору хинного дерева. От посева до первого урожая надо было ждать 6—7 лет. Под стеклом теплицы дерево растет вдвое дольше. Молодожников предложил самый быстрый и дешевый способ: снимать урожай стеблей и листьев на втором году жизни хинного дерева. К этому он пришел, изучив опыт гераниеводства.

В садах французской Ривьеры, в Испании и Алжире летом и зимой цветет герань. На родной земле Южной Африки кусты ее вырастают с яблоню. Из листьев такой герани добывают масло. Прозрачное и желтое, как мед, пахнущее розой. На Черноморском побережье тоже научились выращивать герань для нужд парфюмерной промышленности. Зимой африканское растение в условиях наших субтропиков мерзнет и гибнет. Поэтому зимой готовили рассаду в теплицах. Весной высаживали молодые побеги под открытое небо и жаркое солнце. Герань чувствовала себя как в Африке. Но к осени косили весь урожай под корень. Таким образом кусты превращались в траву, дающую масло. Этот остроумный способ «обмана» строптивой герани перенес Молодожников на свои опыты.

Шесть лет, складывающихся из тревожных дней и бессонных ночей, добивался человек своего. Дерево сопротивлялось, не желало принимать предложенные условия, гибло... и постепенно сдавалось. «Колдун», — говорили о Михаиле друзья. «Я берег эту плантацию пуще жизни», — признавался Молодожников. Побежденное дерево стало травой. Добытый из нее «хинет», очень близкий по качеству к импортному хинину, испытанный в самый разгар эпидемии, получил «добро» клиницистов. За шесть лет старший научный работник Сухумской станции с помощью других молодых хинологов: П. Кибальчича, А. Фогеля, К. Момот — в основном успешно решил некоторые вопросы освоения хинной культуры в СССР. На далеком острове Ява времени от первых посадок до получения первого промышленного сырья ушло в три раза больше. Оригинальный метод выращивания однолетнего «дерева» получил горячую поддержку и помощь Вавилова. Статью Молодожникова опубликовали в научном сборнике. В предисловии к сборнику о работе исследователя было сказано: «Нигде в мире не имелось столь дерзкой и смелой постановки вопроса и опыта в освоении типично тропической культуры в самой суровой субтропической зоне на 42—43° северной широты».

III. Тропики в субтропиках

Так вот, есть у нас в стране «суровые субтропики» — Черноморское побережье Абхазии и Аджарии. Здесь проходит северная граница субтропиков. На Черное море дышит Арктика. Наши горы не могут защитить от нее побережье зимой. А для растения сырой холод пагубнее, чем сухой мороз. Зато летом в наших субтропиках и влажно и очень жарко. Такая погода мало-мальски пригодна для пришельцев из банной тропической духоты. Поэтому попытки переселять сюда экзотические растения даже с экватора возможны, но, как убедились исследователи на примере того же хинного дерева, нелегки.

Я приехала в Кобулети ранней весной. И успела еще захватить пору «сырого холода». Зябкая рассада нежилась и дремала за стеклами теплиц. Производственные поля совхоза и опытной станции были покуда черными и пустыми. С серого, словно не выспавшегося, неба неохотно моросил дождь. В эти дни Молодожникова можно было застать в кабинете. С восьми утра до восьми вечера. Но поговорить — не очень. Весь день в кабинете толкался народ. Приходили за советом, за помощью. Аспиранты, кандидаты наук, лаборанты... Всем уделял Михаил Михайлович внимание. Исключая меня.

Мне он сказал прямо:

— Думаете, мы вам рады? После каждой корреспонденции о нашей станции, — говорил он, топорща кустики бровей, — приходят сотни писем. Пишут хворые люди. Прочтут и пишут. Лекарство просят. Отказывать приходится. Объяснять, что опытные лекарства допускаются до больного лишь через несколько лет после испытаний. Проверенные растения мы отправляем в сырье, на производство. У нас на станции лекарств нет, запомните. Все они в аптеке. Люди не верят, обижаются. Ну разве не хотел бы я всем послать хотя бы тот же почечный чай? Не могу. Нет его у меня!

Этой вступительной тирадой началось наше общение. Михаил Михайлович принадлежал к тем людям, какие открываются собеседнику не сразу. Долго он отмалчивался, уходил от вопросов. Но когда разговорились, я увидела человека удивительного...

— В годы войны у меня была работа с кокаиновым кустом, — рассказывал Михаил Михайлович, — плантация небольшая. А знаете, какая занятная штука кокаиновый лист? Индейцы пользуются им как стимулятором. Берут в путь два-три листочка и щепотку золы. Пожует путник в дороге свой легкий припас — и поел, и воды напился, и вроде бы отдохнул. Однажды дернуло меня рассказать это заезжему гостю. Утром проснулся, на моей плантации только палки. Поверите, я чуть не плакал... В свое время кокаин, болеутоляющее средство, был необходим медицине. Сейчас его заменил синтетический препарат «новокаин».

— Диалектика, — говорит Михаил Михайлович. — Одни лекарства приходят на смену другим. Мы ищем новые растения, находим в них свойства, которые воссоздают потом исследователи химическим путем...

— А с хинным деревом что случилось?

— Приходилось вам слышать, что кто-нибудь из знакомых заболел малярией?

Таких случаев я не могла припомнить.

— То-то! Нет у нас малярии. Была — и нет. Стала болезнью исторической. Ихтиологи привезли из Италии крохотную рыбешку гамбузию. Положит комар личинку, рыбка скушает, как конфетку. Да и нефтяники придумали хорошее дело — занефтение малярийных районов. Вот и не стало эпидемий. Значит, отпал социальный заказ на хинный продукт... А труды, не думайте, не пропали. Опять диалектика, — улыбается Михаил Михайлович. — Концепция травянистого растения очень даже пригодилась мне для куста почечного чая. Американцы и англичане пытались посадить этот куст в такие благодатные места, как Флорида и Индия. Ничего не вышло. У нас почечный чай отлично растет травой. Только две у него родины во всем мире: Юго-Восточная Азия да наш совхоз. А алоэ древовидное? Ведь это сказка! Магия смерти и жизни. На грани гибели оно приносит пользу людям.

На африканской земле, ближе к берегу океана, в сухой жаркой саванне, алоэ растет как пальма. Увеличенный вариант нашего домашнего «столетника». Называют это растение так по ошибке: будто цветет оно раз в сто лет. Ничего подобного. На свободе алоэ цветет ежегодно. Деревья его стоят в саванне просторно, без тени. Алоэ совсем не боится жары. Когда на иссохшую землю обрушивается редкий ливень, листья хватают и держат влагу до следующей воды. Любит алоэ горячее, яркое солнце. В темноте и холоде лист гибнет. И тогда с еще большей силой вырабатывает энергию жизни. В погибающих листьях алоэ образуются биогенные стимуляторы. Введенные в организм человека, они усиливают процессы жизнедеятельности: восстанавливают поврежденные ткани, рассасывают больные. Это магическое свойство алоэ подметил и использовал при операциях глаз академик Филатов. Алоэ, выдержанное в холодной темноте, способствовало приживлению чужой роговицы. В Африке с алоэ-дерева срезали листья, выпаривали вытекший из них сок. Коричневая смола — сабур — шла на экспорт. После того как Молодожников, опять же опираясь на опыт переселения хинного дерева, вывел алоэ-траву, советские ученые начали готовить препараты из отечественного алоэ. Открытие окулиста Филатова вошло в арсенал научной медицины. Перед операцией свежим соком укрепляют силы больного, — сок с добавкой железа обновляет кровь, эмульсия из него лечит любые ожоги, даже от радиации. Действительно, как сказал Михаил Михайлович: «Алоэ — это сказка!»

Результаты и, пожалуй, историю интродукционной работы в наших субтропиках я увидела, познакомившись с тепличным хозяйством опытной станции. Его мне показывал Слава. Так он представился сам. Все привыкли называть его по имени: Вячеслав Борисович Иванов вырос на станции. Был здесь рабочим, окончил заочно институт, теперь — аспирантура.

У входа в теплицу надо было бы высечь на мраморе слова Николая Ивановича Вавилова: «Для лучшего использования советских субтропиков нам необходим широкий кругозор, нам необходимо знание мировой флоры, всего ценного, что из нее можно взять». Здесь, в широком стеклянном коридоре, материализовался его афоризм, напутствие ученикам — «Становитесь на глобус».

Как исторический экспонат возвышалось нарядное хинное дерево с зелеными и красно-оранжевыми листьями. Его сохранили для студентов, приезжающих каждый год на практику из всех фармацевтических вузов страны. Роль учебного экспоната выполнял и невзрачный на вид кокаиновый куст.

— Вот катарантус, или барвинок розовый, — назвал Слава. — В нем найден целый склад алкалоидов. По предварительным данным, способен лечить даже белокровие. Американцы изготовили из него препарат от лейкоза. Секрет технологии скрывают. Надеемся раскрыть сами. Работает с барвинком аспирант Левая Баджелидзе. На мой взгляд, это должно стать проблемой целого института.

Патриархи алоэ. Каждому из этих монументальных «африканцев» минуло по 15, по 18 лет. Рядом тянулись стеллажи зарослей травянистого алоэ. Я засмотрелась на коллекцию многоликой алоэвой семьи. Алоэ «голубое» с густыми кистями желтых цветов. Алоэ «абиссинское» с толстыми змеями листьев. Алоэ «зебровидное». Алоэ «полосатое»...

— Зебровидное пока не размножается, не поддается размножению. Очень интересный фармакопейный вид, — пояснил Слава.

В этом тропическом лесу для меня было много открытий. Даже бананы оказались отличным детским лекарством! Мы подошли к ананасовому дереву.

— Очень честолюбивое растение, — пошутил Слава, — боится прекращения своего рода больше, чем самодержец... При хорошей, спокойной жизни плодов не дает. Но стоит только разразиться какой-нибудь катастрофе — засухе, например, тотчас плодоносит. Этим «страхом» дерева жестоко пользовался садовник Екатерины II. Подвешивал его без земли и воды, корнями вверх. Кубинцы действуют на него едким раствором карбида кальция. Ананас воспринимает это как сигнал бедствия, в панике дает плоды. А вот, поглядите, дынное дерево. Ведет себя как дикий слон в неволе...

Индейцы Перу называют это свободолюбивое дерево «карика-папайя». В родных джунглях у него большие, цвета бледного солнца, плоды. Напоминают видом украинскую или азиатскую дыню. Сок их — латекс, по химическому составу близок к желудочному соку. Михаил Михайлович Молодожников получил латекс папайи из недозрелых плодов и черешков листьев. Пока остается загадкой — почему люди, живущие там, где растет «карика-папайя», не заболевают раком желудка? Обнадеживающая, таинственная связь. В быту листьями папайи пользуются хозяйки. Самое жесткое мясо, обернутое листьями и испеченное на огне, приобретает нежность и вкус телятины. На холоде дерево мерзнет, в неволе жить не желает. Ему нужно небо. Дотянувшись до потолка четырехметровой теплицы, дынное дерево пыталось проломить стекло. Ему, как выразился Слава, «срубили голову». Теперь тянется от пенька к небу молодой побег.

А вот и знаменитый почечный чай Михаила Михайловича. Кустики зубчатой зеленой травы. В городе Бейтензорге на острове Ява, откуда Молодожников получил всего семь семян, зимой и летом жара — выше 20 градусов. Зимой и летом выпадает почти 4500 миллиметров осадков. А в Аджарии зимой бывает десятиградусный мороз, осадков при бездождном лете почти вдвое меньше. Просто чудо, что почечный чай живет на 6000 километров севернее своей знойной родины! Летом на совхозных грядках зелень покрывается удивительной красоты цветами: из бледно-фиолетового зева торчит пучок лиловых тычинок. Малайцы называют этот цветок «кошачьи усы»...

— Наш совхоз — единственная сырьевая база культуры почечного чая, — сетует Слава. — В прошлом году получено семь или восемь тонн сухого продукта. Что это для страны? Да еще экспорт. Капля в океане! Будет еще совхоз около Поти. Допустим. Все равно мало. Вот если бы садоводы взялись за эту культуру. И красиво, и людям польза.

Напоследок мы попадаем в мир раувольфии. Слава, возможно, намеренно решил показать ее «под занавес». По раувольфиям готовит он диссертацию. Ищет пробную культуру, самую экономичную. Должен представить результаты своих исследований ученому совету. Сто лет назад тропическое растение со звучным именем «раувольфия седоватая» завезли с Канарских островов в Индию. «Раувольфия змеиная» оберегает дома индусов от змей. «Раувольфия седоватая» сопротивляется многим болезням, свойственным растениям. «Раувольфия мутновчатая» зимует в открытом грунте. Приходится выбирать. Из «седоватой» Слава вместе с химиками института уже получил препарат, аналогичный «раунатину» из импортного сырья.

За пределами теплиц путешествие в экзотику не кончается. Под открытым небом растут переселенцы, закаленные местным холодом. Тут живет «гаммамелис виргинский», или попросту волшебный орех. По народной легенде, отломленная от дерева ветка, как стрелка компаса, указывает на клад. По медицинской легенде, «гаммамелис» дает вещества, применяемые для лечения тромбофлебита и кровотечений. Работу с волшебным орехом ведет Тимур Халваши. По совету Михаила Михайловича аспирант ищет действующие вещества в листьях, как когда-то, почти сорок лет назад, сам Молодожников искал хинин в листьях хинного дерева...

Рядом с «американцем» родом из штата Виргиния стоят «австралийцы». Эвкалипты. Со стволов их спадает тонкая шелковистая кора.

— Между прочим, — говорит Слава, — листья этих «бесстыдниц» содержат эфирное масло, которое обладает антимикробными свойствами. Убивает микробы столбняка! Пробовали даже газовую гангрену лечить.

Крокодиловое дерево с научным названием «ликвидамбар» стояло без листьев, какое-то очень сердитое. Пугало сухими колючими шариками прошлогодних плодов. Но внешний вид, как известно, обманчив. Оно было таким же добрым к человеку, как все переселенцы, собранные и выращенные трудами Молодожникова и его учеников.

В. Лебединская, наш спец. корр.

Просмотров: 6712