Дорога к башне

01 мая 1971 года, 00:00

В. Орлов (фото)

«Во имя прогресса советской науки о космосе, изучающей тайны вселенной для блага всего человечества, Академия наук СССР заложила 18 марта 1966 года специальную астрофизическую обсерваторию на горе Семиродники Зеленчугского района Карачаево-Черкесской автономной области Ставропольского края РСФСР, выбранной Главной астрономической обсерваторией АН СССР.

Здесь будет установлен большой азимутальный телескоп с диаметром зеркала шесть метров, изготовленный Ленинградским оптико-механическим объединением». Плита с этой надписью заложена в основание фундамента телескопа...

В канун Нового года все разъехались по домам. Даже базарный день в станице прошел тихо и неприметно. В единственном кафе посреди станицы стало безлюдно, новогодняя елка стояла меж столов, как запыленный фикус. «Только наряженный», — решил Гуров, глядя на нее.

Он вышел на улицу, заранее ожидая удовольствия, с каким пойдет по ночным теням кипарисов. Тени лежали долгими пирамидами, вытягивались по сухой холодной земле, робко дотрагиваясь вершинами до заборов на противоположной стороне улицы. Тени подрагивали, заливая стылую землю темнотой, то вдруг уносились в сторону, освобождая на земле место для света; и от близкого их движения казалось, что шуршали не кипарисы, а их тени. Свежо было и лунно.

Небо над станицей — совершенно ясное, полное звезд — словно доказывало лишний раз, что вот здесь и есть то единственное на нашей земле место, которое многие люди искали для телескопа в течение шести лет и наконец нашли здесь, на Северном Кавказе.

Никто не мог видеть сейчас ничего особенного, чем отличался бы здешний небосвод от любого другого. Но тому, кто знал, как искали это небо, в конце концов начинало казаться, что он замечает какую-то особую ясность купола. Гурову тоже так казалось. Воспоминание же о людях, искавших это небо, доставляло ему то тревожное удовольствие, какое человеку способному и не отягощенному завистью доставляет обычно блестяще выполненный чужой труд.

Было шестнадцать экспедиций; люди в них, отказавшись от всего, чем сам Гуров все это время пользовался, — были то элементарные удобства жизни в семье, в городе, —ушли от таких же удобств (Гурову казалось, что они сделали это с удовольствием и радостью, с какими он сейчас присоединился бы к ним — если б мог!). Те люди долго жили в горах, бродили по сопкам, в пустыне, и наконец их радостью стало то, что они нашли это небо; теперь эта радость будет принадлежать им всю жизнь.

Гуров же приехал под уже «открытое» небо, ходил под ним неделю и еще не знал, остаться ли ему здесь или вернуться в город и уже не думать, что у кого-то есть нечто такое, чего у него нет, но могло бы быть. Надо только отказаться от приглашения работать здесь инженером.

Собственно, вопрос решился, осталась малость: в воскресенье, послезавтра, позвонит из дома жена — узнать, что и как тут, да еще не удалось сразу достать билеты домой.

А небо и впрямь было отличное! Говорили, что на том самом месте, где собрали башню телескопа, раньше всегда стояла кошара; «А пастухи тоже не дураки — знали, где ставить кошары», — так говорили. «И все же удивительно, — думал Гуров, — что во всей капризной природе Кавказа не сыщется никаких случайностей, которые могли бы изменить это небо к худшему — как и всегда, оно останется небом ста звездных ночей в году».

Давно не пугали никого обычные здесь дневные туманы. Даже сторож на башне с профессиональностью синоптика мог объяснить любому, что случится с туманом к ночи — он упадет в долину. «Вода его там притягивает, — сторож говорил, поглядывая в небо, будто сказанное пришло ему в голову только что. — Сухое небо станет, чистое... Звезды, как одну, будет видно».

«Почему как одну?» — усмехнулся, вспомнив его слова, Гуров.

Привыкнув запоминать все новое, он и о телескопе знал многое. Но все, что он знал, — Гуров признавался себе — тоже принадлежало людям вроде тех, что искали здешнее небо; а они не были ему даже известны. В эту неделю ему случалось пересказывать кое-что новичкам, поселявшимся в общежитии рядом с ним, но, и рассказывая, он понимал, что все это принадлежит не ему. Он не мог сказать: «Я видел, как дикие утки пикируют в туман на купол телескопа, думая, что это озеро». Он только знал, что иные из них разбиваются.

Да, это будет уникальный телескоп и зеркало самое большое в мире. Да, возможно, будут видны звезды двадцать четвертой величины, а существующий атлас звездного неба, каждым экземпляром которого дорожат — у нас всего их около пятидесяти, — дает звезды лишь двадцать третьей величины...

А можно было еще и поразить воображение — рассказать о свече. Стань Земля ровной, и горящая во Владивостоке свеча будет видна здесь — в Карачаево-Черкесии... Или о том, как везли конструкции башни. Ночью в Ленинграде снимали на улицах провода. Впереди медленно идущих машин ровно, почти торжественно двигался на мотоциклах эскорт милиции, и разбуженные ленинградцы, из любознательных, шли за процессией до самой пристани. Потом целый месяц конструкции плыли на барже до Ростова.

И это было далеко не все. В течение нескольких лет строительства история телескопа накапливала себя, подробностей становилось больше с каждым днем; теперь уже не существовало человека, который мог бы знать их все. Гуров же, пересказывая их, вообще вдруг спрашивал себя: «Ну, а мне-то что?» После этого он умолкал.

И сейчас, подходя к дому, он почувствовал прилив того же неприятного молчания. Он оглянулся.

Ночь сияла. Переливались серебром тополя — их ворошил ветер. Сияло небо. Не только звезды, а само небо сияло, высвеченное до темной голубизны. Даже на земле меркли и загорались какие-то холодные блестки — наверняка это был лед.

«А у башни полно снега», — подумалось Гурову.

В комнате не спали.

Гуров не удивился, что говорили о телескопе. Почти все разговоры здесь так или иначе касались телескопа. Только вечерами все словно забывали о своих профессиях, наступало время рассказов, которыми можно удивить.

Гуров не узнавал голосов, да и свет был погашен. По-видимому, приехали новички или начали собираться те, кто хотел встречать здесь Новый год: не уехавшие на праздник звали к себе гостей из родных мест — встречать собирались прямо у башни.

— Не спорь! В Ленинграде зеркало делают! — шумел кто-то в темноте.

«Чудак!» — удивился Гуров, но промолчал.

— Я не спорю, я знаю.

Этот голос действительно не спорил, он увещевал, но так холодно, что Гуров загадал: «Сейчас будет насмешка».

— В Ленинграде негде его делать. С такой же вероятностью можно говорить, что его делают в Мелитополе.

Гуров улыбнулся. ,

— Это где-то под Москвой.

— А повезут как? — сдался «чудак». — Все так же до Ростова—по воде?

— Нет. Решили на колесах. Прямо из Москвы до башни.

Голос умолк, потом сомнение послышалось в нем:

— Как повезут — черт его знает. Сорок тонн в нем. Еще упаковка. Тонн восемьдесят потянет, если не больше.

«К чему трепаться?» — думал Гуров. Зеркало делали под Москвой, весило оно сорок две тонны, и, значит, в упаковке получалось тонн девяносто. Никак не восемьдесят. Заспорили, сколько лет остывала отливка зеркала. И Гуров удивлялся: как можно не знать, что остывала она два года?

От лунного света голубели окна. Гуров выбрал за стеклом звезду. Имени ее он не знал, но мог видеть ее, даже закрыв глаза. Так и представлял ее, споря с голосами, пока звезда не начала меркнуть. Он уснул.

Ему снился сон. Дул свистящий ветер, валил снег, а он шел к башне. В гостинице рядом с ней он вместе со всеми праздновал Новый год, но сейчас ему непременно надо было идти. Что-то непонятное, но обязательное ждало его в башне. Только он один мог сделать это. Все остальные тоже знали, что башне грозит страшное, но были удивительно беспечны, и Гуров понимал, что ему никто не поможет.

Ветер валил его. Тот самый ветер, который и бывает только у башни, — до сорока метров в секунду.

Он прополз половину пути, всего метров двести, и вдруг понял, что ему не найти дороги даже назад. Огней нигде не было. А ведь только что они горели у него за спиной!.. Снег обрушивался сугробами, упавший сугроб тут же сметало ветром, и мгновенно падал новый,. странно непохожий на первый. Все свистело и металось. Линии удивительной чистоты складывались, переплетались, чтобы тут же исчезнуть и возникнуть вновь. Гуров застыл. Он соображал, что же делать, как вдруг почувствовал под рукой что-то твердое и понял сразу, что это и есть тот самый указатель.

Его поставили здесь ради шутки, но Гуров этой монументальной шутки не понимал. Указатель сработали по-настоящему: на большой бетонной плите торчала приваренная к трубе стрела, указывая на север, и на ней красными буквами было написано, какой из бригад, строивших башню, сколько километров от башни до дома, если шагать по прямой пешком.

Даже во сне Гуров сознавал, что цифр этих он не помнит и помнить не может. Он только обрадовался, что ползет правильно, но тут же увидел цифры так ясно, словно мог читать их сквозь валивший стеной снег:

Ленинград — 2620 км

Ростов-Дон — 540 км

Горький — 2190 км

— Эльбрус видно! Смотри-ка... — сказал возникший прямо из снега «гений». Одет он был совсем не по-зимнему, в своей вечной домашней куртке с кожаной спиной.

— Да ты что? — чуть не вскричал Гуров.

— Точно он. Двуглавый...

Гуров проснулся. У окна стоял инженер из соседней комнаты. Его не совсем в шутку называли за глаза «гением» (количество его изобретений не поддавалось подсчету). Новенькие, разумеется, бросились к окну. «Гений» их и звал. Но «гению» этого было мало.

— Взгляните, — обернулся он к Гурову. — Не видели еще?

— Нет, — засмеялся Гуров, вспомнив, как только что чуть не кричал на него.

— Стоит взгляда. Все-таки самая высокая вершина в Европе. Отсюда видна, кстати, только на восходе.

Гуров видел, что «гению» уже неважно, встанет он смотреть или нет. Поэтому не встал.

— На значки не хотите взглянуть? — спросил «гений». — Зашел показать. Здесь, говорят, уже сто лет мечтают иметь какие-нибудь... Правда, надо ребятам сделать, а то уедут, и вспомнить нечего.

Он подал значки Гурову. На обоих была белая башня телескопа.

— Гнутся? Пустяки! Пробные. Только отштамповал. Жесть. Краски — тоже акварель... По идее приятные? — быстро спросил «гений».

Гуров согласился. Один действительно ему нравился.

— Этот? — опередил его «гений».

— Да.

— Формой? Нет? Странно! Значит, цвет... Цвет будет другой.

«Гений» навязывал свой темп жизни, как всегда не обращая внимания, с каким чувством его темп принимает собеседник. Когда собеседник не умел принять его совсем, «гений» уходил — ему становилось скучно.

Сейчас он ушел быстро.

Утро стояло чудесное. Гуров шагал по дороге, наслаждаясь солнцем, теплом и одиночеством.

Станица осталась позади, впереди голубели горы, и Гуров шел легко и быстро. Он знал, что, хотя сегодня и выходной, машин на дороге будет мало, но кто-нибудь все-таки поедет к башне, значит, подхватит и его. На худой конец, он просто пройдется, у башни все равно делать нечего.

Сам не замечая того, Гуров уже не мог думать о телескопе как о чисто инженерном сооружении.

Даже недостроенный, телескоп притягивал к себе людей. Он стоял далеко от станицы, у горы Пастухова, казался издали маленьким, даже незначительным, но его серебряно блестящий купол обладал странной силой притяжения — понятной и в то же время непростой. Такой силой притяжения обладали только сооружения, подобные этому.

В сущности, телескоп был уже построен, не было лишь оптики. И до сих пор строительство его — кстати, довольно быстрое — держалось на безоговорочном доверии сменявших друг друга групп людей. Доверие это подразумевалось всеми и никогда не подвергалось сомнению — по крайней мере, видимому. Кто-то очень давно дал идею строительства; другой — разумеется, это был целый круг людей — должен был эту идею принять, и наверняка не без трудностей; потом были посланы уже совсем другие люди — незнакомые ни с первыми, ни со вторыми, но тоже принявшие идею — искать это небо... Проходили годы. Те люди искали небо, а кто-то совершенно уверенный, что небо будет найдено (как могло быть иначе?), работал над проектами. Связь же между всеми этими людьми, а их накопилось уже громадное количество, осуществлялась именно доверием. Ничем другим она и не могла осуществляться. Когда же совершенно новые люди, не имевшие ни малейшего представления о личных свойствах — талантах или бесталанности самых первых, а имевшие дело только с проектами и с отчетами нашедших небо, приступили наконец к строительству, то доверие, копившееся вокруг будущего телескопа, было уже громадным и обязывающим. Ставшее буквально материализованным в громадных затратах, а это, по-видимому, было не самое главное, оно притягивало к себе людей — причем не первых попавшихся (такие быстро отсеивались), а едва ли не лучших в своих специальностях.

Проходя мысленно весь этот круг, Гуров понимал, что имеет дело не просто с выбором: остаться ему тут или нет, он имел дело все с тем же доверием. Даже «гений», лично ему неприятный, был «притянут» сюда все той же силой, которой он, Гуров, все еще сопротивлялся, размышляя, менять ли свою жизнь так резко и, видимо, бесповоротно или не менять ее уже никогда.

«Газик» монтажников притормозил впереди.

— К башне, что ли? — кричали из него.

Гуров побежал.

Ему уступили место впереди. Во всех машинах это место было привилегированным, Гурову не хотелось стеснять незнакомых людей, но вскоре он понял, что и не стесняет их. Уступивший перелез в маленький кузов позади сидений, там сидел еще кто-то, и они очень оживленно говорили. Разговаривать там было удобней.

Гуров прислушался. Говорил в основном тот, которого он немного знал, — начальник монтажников. Другой только спрашивал.

— Сколько ж здесь поворотов? — спросил он.

— Девяносто восемь. Точно. Дочка считала, Маринка... Мы так и не смогли — терпения не хватило. Раз сорок принимались. До пятидесяти дойдешь — и бросаешь. Надоедает.

«Как же его зовут? — старался вспомнить Гуров. — Кажется, Николай».

Солнце било прямо в глаза. Гуров опустил козырек.

— Вот здесь «Скорая помощь» загремела, — выкрикивал Николай. — Точно! На этом повороте... Метров двести летела. Вон туда.

Сзади умолкли — наверное, как и Гуров, представляли, как она летела. Потом Николай заговорил тише:

— У каждого почти поворота имя было — сами дали. Сейчас уж я подзабыл... Вот этот — «Коварство и любовь».

Николай усмехнулся.

— Как же тогда телескоп везли? — спросил другой голос.

— Его по этой дороге тащили. Дорога-то новая, специально делали. Все точно рассчитывали, каждый поворот. Вот «Тещин язык», кстати... Телескоп везли по черной дороге — летом. Как парад был. Все движение от самой Невинки перекрыли, чтоб кто не помешал. Впереди ГАИ ехала. Жара — сменщики все наверх повылезали, голые лежали, загорали. А сбоку еще две пожарные машины ехали — скаты им поливали, чтоб не горели... Курорт! Жуть была, когда кран по кускам втаскивали.

— Разве не по этой дороге?

— Да ее ж не было — этой...

Слышно было, как Николая раздражает непонятливость соседа.

— И зима — прям сумасшедшая! Мы по Марухской его втаскивали. Это даже и не дорога — так...

Машина шла быстро, поднимаясь все выше и выше, и Николай говорил теперь, почти не прерываясь. Он не ждал вопросов, ему хотелось успеть сказать больше, пока не кончилась дорога. «Зачем? — думал Гуров. — Ведь тому все это «без разницы»!»

— Даже не представляю сейчас: неужели это мы сделали? Просто не верится!

Николай нагибался, разглядывая в стекло дорогу, и голос у него получался сдавленный.

— Шоферы боялись этой Марухской дороги как огня. Прямо убегали. Поработает неделю и сбежит... Но были отчаянные! Раз карачаевец один ехал. Двое суток ведь поднимались эти десять километров, с ночевками ехали. И снег валил. Все время... Сумасшедшая зима! Карачаевец этот наверх затащился, приходит— глаза вот такие. «Что за дорога такая, — говорит, — два дня ехал, ночь ехал — ни одного спуска!» — «Поедешь еще?» — спрашиваю. «Конечно, поеду».

А Вася был, Бологое... Его мы с автобазы в Черкесске прямо выкрали. Выходили с утра и по всем автобазам шарили — сманивали. Этот с юмором был. Раз заехал наверх, в теплушку влез, а там ребята в «козла» резались. «Сейчас, — говорит, — думаю, тоже сыграю, только переоденусь... Штаны, — рассказывает, — начал расстегивать, утром просыпаюсь — две пуговицы так и не успел расстегнуть, заснул».

А потом мы с ним зависли. Оба ската ухнули вниз... Я даже не вылезал — привык уже. А он выпрыгнул. Стоит перед машиной и орет на меня: «Не могу больше! У меня справка есть! Я больной... Вот она, справка! Отправляй в Ростов! Ну его к...» — «За тягачом, — говорю,— сначала сходи». Посмотрел так на меня. «Ладно», — говорит... До конца работал. Пока кран не собрали.

А еще Толик упал. Кувыркался на КРАЗе вниз и даже не выскочил. КРАЗ на колеса внизу встал. А он потом говорит: «А чего выскакивать? У КРАЗа кабина крепкая. И вообще, все это случайность и ерунда. Только из получки не выворачивай за вмятины».

— Выкиньте меня здесь... — попросил Гуров.

— А чего не до конца, борода? — наклонился Николай. — Просто гуляешь? Останови ему.

— Вот здесь я тогда и вышел, — сказал Гуров.

Странное совпадение получилось: я приехал к телескопу тоже в пятницу вечером — два дня у башни никого не было, стоял там все тот же сторож, — и я, познакомившись с Гуровым, специалистом по оптике, бродил с ним под башней. Он любил бродить.

Оказался он человеком общительным и мягким. Рассказывал о себе и других задумчиво и с какой-то очень старательной точностью. Словно на моих глазах рассматривал то, о чем говорил, и все боялся что-то упустить. Даже его рыжая борода была какой-то ясной, тоже очень старательно сделана была, и брил он ее, уединяясь в кухне, чтобы никто не видел.

— Я нарвал тогда рододендронов, — сказал Гуров. — Вон у того ручья... Если их поставить в воду, они распускаются. Дней через восемь, — не удержался он, чтобы не уточнить.

— Красивые. И растут только на высоте больше тысячи восьмисот. Как раз под башней.

Я пытался представить, что он думал, когда разгребал снег, рвал цветы с жесткими листьями и уже наверняка знал, что не повезет их домой. Но спросил о другом.

— Оптику уже ставят? — спросил.

— Ставим, — улыбнулся он.

 

Ю. Лексин, В. Орлов (фото), наши спец. корр.

 

Ключевые слова: телескоп
Просмотров: 3359