На восьмом градусе южной широты

01 февраля 1971 года, 00:00

В мае 1970 года в далекой горной стране Перу произошло сильное землетрясение. Целые города и поселки были сметены с лица страны, погибли десятки тысяч людей, около миллиона — раненых, больных — остались без крова.

В числе первых, кто протянул руку помощи перуанцам, были советские люди. В Перу были направлены медикаменты и продовольствие, в считанные дни сформирован медицинский отряд из молодых добровольцев...

Мы предлагаем читателю записки студента-медика, участника отряда, работавшего в Перу.

Начало

Старенький «Дуглас» стало трясти сильнее — со стороны океана он повернул к земле и сейчас уходил в горы. Ему предстояло пробиться через цепь Черных Кордильер в узкую долину Кальехон де Уайлас, замкнутую с противоположной стороны высокой горной грядой — Белыми Кордильерами.

Через узкий коридор ущелья самолет соскальзывает в долину. Снижаться почти не приходится: аэродром Анта расположен на высоте около трех тысяч метров. Мелькают дома поселка. Точнее, не дома, а только остатки стен среди желтых клочков полей. Это все, что успеваем рассмотреть.

Огромный автобус, расписанный названиями поселков, пылит по дороге, ведущей к Уарасу, центру департамента Анкаш. Жарко. Вокруг почти никакой растительности. Только заросли кактусов немного оживляют рыжевато-серые склоны гор, разбегающиеся вверх по обе стороны дороги. Путь преграждают огромные завалы — следы землетрясения. Бульдозеры вспарывают их толщу, прокладывая путь машинам. Автобус минует несколько селений. Свисающие к земле тростниковые крыши, подпираемые уцелевшей стеной дома, груды земляных кирпичей и торчащие из них несколько балок... Нигде не видно людей.

Остановились на окраине Уараса, в небольшой роще из высоких, серебристо-пепельного цвета эвкалиптов. Здесь, на поляне, разделенной зарослями кактусов и рядами эвкалиптов, будет развернут советский госпиталь. Именно на этом месте в будущем возведут центр нового Уараса — старый лежит сейчас в руинах.

По одну сторону поляны пролегла дорога, ведущая от Уараса к северным провинциям. Другой стороной поляна опускается к Сайте, бурной речке, шумно мчащейся меж камней. Вокруг, насколько видит глаз, — горы.

Здесь, близ Уараса, уже сильно чувствуется разреженность воздуха, недостаток кислорода. Полет из столицы страны Лимы, раскинувшейся на побережье, занял несколько часов. Резкое изменение высоты заметно отражается на нашем состоянии. Нужно несколько дней, чтобы приспособиться к новым условиям. Но времени на это нет. Ни часа. Люди ждут помощи. Их сотни, тысячи...

Начали подходить грузовики, доставлявшие из Лимы оборудование госпиталя: большие палатки, кухню, рентгеновский кабинет... Все это в тяжелых, по 50—100 килограммов ящиках.

Дышать трудно. Кружится голова, сохнут и трескаются губы. Солнце палит нещадно: восьмой градус южной широты, «рукой подать» до экватора. По временам, поднимая ящик, кажется, что вот-вот выключится сознание, и руки уже готовы выпустить врезавшуюся в пальцы железную ручку. Трудно всем.

К концу дня поставлены первые палатки, задымила кухня, городок советских медиков начал свою жизнь.

Под Уаскараном

Госпиталь примет в свои палаты больных через несколько дней. Но эти несколько дней трудно жить спокойно, зная, что вокруг столько людей нуждаются в помощи сегодня. Было решено немедленно отправить в горы первую группу молодежного отряда. Ей предстояло добраться в горное селение Тумпа — под самую высокую вершину в Перу, Уаскаран.

Смеркалось, когда была закончена переброска в Тумпу снаряжения, медикаментов и запасов продовольствия. Остановились в чудом уцелевшем от подземных толчков, недавно построенном домике медицинского поста. Врачей здесь никогда не было, домик пустовал. Все остальные дома в деревне превратились в развалины. При тусклом свете свечей разобрали имущество, приготовили ужин. Вася, наш радист, колдовал над радиостанцией, налаживал антенну. Он опасался, что горы, окружающие Тумпу, не позволят связаться с нашими. До сеанса связи оставался час. Игорь Бокарев, врач-терапевт, руководитель группы, собрал всех, чтобы распределить обязанности. Нас пятеро: кроме Игоря, медиков двое — Сережа Микерин и я. Два переводчика. Саша Валуев переводит с испанского на русский. Второй переводчик, Салазар, парень из Уараса, знает язык индейцев кечуа. Здесь, в горах, многие жители не говорят по-испански, поэтому без помощи Салазара не обойтись.

С утра начали прием больных. Волнуемся: незнакомая страна, неведомые обычаи.

Первой робко вошла босая, невысокого роста молодая женщина. Ступни, будто в серые башмаки, одеты пылью. Блестящие черные волосы, затянутые на макушке, сплетены в косы. Из-за плеча выглядывает головка ребенка — он висит за ее спиной в большом платке, завязанном спереди крупным узлом. В руках у женщины корзинка и широкополая войлочная шляпа, и то и другое она кладет на пол у входа. Поклонилась и прошла к стулу, куда указал доктор.

«Как вас зовут?» — спрашивает Игорь.

Саша переводит на испанский. Женщина непонимающе смотрит то на одного, то на другого, молчит.

— Хутэки? — спрашивает Салазар на кечуа.

Она отвечает. Первая запись ложится в толстый журнал, которому предстоит вместить в себя впоследствии многие сотни имен, названий деревень, краткие записи о страданиях каждого больного.

Над пропастью

Дальше других на север ушла группа, работавшая в Уайласе. Добирались туда по головокружительной дороге, пересеченной обвалами и осыпями. Позже ребята рассказывали, что машина всякую минуту могла сползти вниз по рыхлому склону. От сильных порывов ветра с гор начинали сыпаться камни, грозившие разбить автомобиль и увлечь его за собой в пропасть.

В Уайласе тоже почти все дома разрушены. Расположились в четырех более или менее уцелевших стенах какого-то дома. «Окна» — провалы в полстены открывают дорогу всем ветрам. Земляной пол. Сверху свисают остатки крыши. Небольшое помещение рядом приспособили под медицинский пункт.

Как и везде, больных очень много. С утра до темноты у дверей большая очередь ожидающих приема. Вечером, добравшись до спальных мешков, засыпали как убитые, чтобы с рассветом снова начать прием.

Трудно приходилось переводчикам во всех группах. Здесь, в Уайласе, он один — Юра Васюков. В его рабочем дне ни минуты отдыха: жалобы каждого больного проходят через него, в решении хозяйственных и организационных вопросов с местными властями без его участия не обойтись. Иногда даже ночью он вскакивал и, не просыпаясь, обращался к кому-то по-испански: «Как вас зовут? Где болит?»

Жители знали, что советские медики никому не отказывают в помощи, когда бы она ни потребовалась, днем или среди ночи. Но один случай поразил даже тех, кто уже привык к самоотверженности русских. Об этом пишет в своем дневнике Ренат Ачкурин, студент-медик.

«8—9 августа, г. Уайлас.

...Ребята собирались спать, когда нам сообщили, что в нескольких километрах от города с обрыва свалился грузовик, на котором ехали семеро рабочих. Трех из них привели к нам. Их лица были покрыты синяками и ссадинами.

Эти трое оказались счастливее своих товарищей: когда машина врезалась в скрывавшийся за поворотом завал, их тут же выбросило из кузова. Остальных же грузовик, сорвавшийся с обрыва, увлек с собой. Что стало с ними, никто не знал. Раздумывать было некогда: где-то в черноте ночи, в пустынном ущелье, — люди, которых еще, может быть, можно спасти.

Группа под руководством Роберта Тощакова, главного врача отряда, немедленно начала готовиться к приему пострадавших. Мы с Геной Андреевым и Ринадом Адитяровым через пятнадцать минут были на месте аварии. Луч фонарика вырвал из темноты, метрах в сорока от края дороги, контуры перевернутого на бок «форда». Осторожно спустились. Грузовик зацепился за большие камни, торчащие из склона, и чудом удерживался в этом полувисячем положении. Осторожно открыли дверь кабины. Оттуда внезапно раздался безумный хохот. На нас уставился бессмысленный взгляд человека... Жуткое зрелище! С трудом, стараясь не качнуть машину, которая в любой момент могла рухнуть вниз, извлекли его из грузовика. Из-под кузова машины торчали босые ноги. Голова человека была раздавлена огромным колесом. Помочь ему уже было невозможно. Двоих нашли лежащими поодаль.

К полуночи пострадавших доставили в Уайлас. Шесть носилок встали вдоль стены. Открытые переломы, скальпированные раны головы, кисти, с которых, будто перчатки, содрана кожа. Необходимо было вывести из шока и срочно оперировать того, у которого была размозжена ступня и сломана голень. Оперировать! Но где, на чем? До госпиталя — сотня километров опасной горной дороги. Ночь.

Операционный стол соорудили из раскладушки, поставленной на табуреты. К балке, под потолком торчащей поперек комнаты, Коля Шинаев приладил систему для переливания крови. Зажгли все свечи. Карманные фонари заменили операционную лампу. Стопу пришлось ампутировать. Во время операции несколько раз катастрофически падало артериальное давление, но Миша Романов, наркотизатор, сумел вывести больного из опасного состояния. Около трех часов ночи больного переложили на носилки, жизнь его была уже вне опасности.

После этой были сделаны еще четыре операции...

Неимоверно устали за ночь. Едва не валились с ног. Но нужно было еще эвакуировать пострадавших в госпиталь. Утром должен прилететь вертолет. Сесть поблизости от Уайласа невозможно, нет ни одной достаточных размеров площадки: городок расположен на склоне горы. Нужно было идти за шесть километров в село Чумпа.

И вот, собрав последние силы, с носилками на плечах перебираемся через руины домов и завалы. Прислушиваемся: не слышно ли гула мотора? Пробьется ли вертолет? Облака могут закрыть путь через ущелье, и что тогда?

Но вот сначала едва слышно, а потом все нарастая, послышался долгожданный рокот двигателей. Наш серебристо-голубой МИ-8 заходит на посадку...»

Люди с неба

Уже вторую неделю мы живем и работаем в кечуанской общине Тумпа. Понемногу осваиваемся. Жители тоже начинают привыкать к нам — помогают в хозяйстве. Они разжигают нашу небольшую походную кухню, собирая для этого куски балок из развалин домов. Заботливо поддерживают огонь, который, лениво слизывая щепки и сухие стебли тростника, вот-вот погаснет: и ему недостает кислорода. Некоторые, стоя на грудах земляного кирпича, сосредоточенно следят через окно медпункта за тем, что мы делаем. Хмурятся, когда какой-нибудь малыш заплачет, испугавшись фонендоскопа, который приложили к его тельцу, чтобы прослушать сердце и легкие. Улыбаются, когда он, в ответ на долгие уговоры Игоря, умолкает и, ухватившись за блестящую головку инструмента, тянет его ко рту.

Вокруг много нового, непонятного, подчас странного. Странно видеть первобытную деревянную соху, которую, задрав головы, тяжело тянут два быка. Проходишь по деревне, будто перелистываешь учебник истории. По снопам пшеницы, рассыпанным на земле, гоняют несколько лошадей или ослов: обмолачивают зерно. В другом дворе несколько женщин, сидя на земле, молотят палками. Зерно обращают в муку на маленькой, одной на всю округу, водяной мельничке, к которой стекаются несколько шумных ручьев, берущих свое начало от родников Уаскарана. Но за мельницу надо платить, а у индейцев, живущих нелегким трудом земледельцев, едва хватает денег на спички, соль, сахар. Поэтому зерно индейцы размалывают, как и их далекие предки, вручную, раскачивая тяжелый, округлой формы камень в углублении другого камня.

Пищу готовят в больших глиняных горшках на очаге, сложенном из камней в углу двора. Хозяйка, присев на корточки, раздувает огонь через бамбуковую трубку.

Большинство хижин сложено из кирпичей «адобе» — смеси земли с соломой. Их готовят тут же, на месте стройки, земля — под ногами, солома — с маленького поля, что есть возле каждого дома. Крыши из крупной черепицы, «техас», как ее здесь называют. Есть и хижины из тростника, переплетенного стеблями кукурузы. Невысокий забор, бегущий от дома к дому вдоль улицы, собран из камней, которые покрывают склоны гор.

В деревне есть небольшая начальная школа. Пятеро учителей приезжают каждый понедельник из долины — городка Манкоса и в пятницу возвращаются домой. По вечерам они наши гости. Директор школы Антонио Хименес, невысокий, как и остальные, подвижной человек, его жена Марта — они живут в палатке на площади, прямо против медпункта. Еще двое учителей: один — худой и необычно высокий для этих мест, с морщинистым лицом и низким голосом, другой — молодой, веселый парень. Любит петь, и мы с удовольствием слушаем, как он, прихлопывая рукой по колену, напевает темпераментные перуанские мелодии. Неподвижно глядя большими черными глазами на лампу, коптящую на столе, тихо подпевает Либертад, самая молодая среди учителей. Видно только ее лицо, черное платье сливается с окружающей темнотой. В Анкаше сейчас это самый распространенный цвет одежды: почти в каждой семье траур. Отец и брат девушки в тот майский день остались под развалинами дома...

Директор засыпает нас вопросами:

— А сколько?.. А как?.. А... Неужели все это правда?

Никак не могут поверить.

Реагировали на нашу помощь по-разному: одни, когда мы отказывались брать деньги, спрашивали: «Мало?», другие обижались, третьи... трудно доходили до них простые для нас истины.

Мы долгое время оставались для местного населения не просто «белыми» людьми, но «людьми с неба». Мы прилетали и улетали на вертолетах, мы были из неизвестной им страны. Некоторые даже не знали, что есть Советский Союз, где совсем иная, непонятная им жизнь. Между собой они так и называли нас: «Люди с неба». А потом, привыкнув, вкладывали в эти слова уже иной смысл. И выше всякой благодарности было для нас старательно произносимое по-русски: «Доброе утро, сеньор!»

Эпидемия

После месяца работы в Тумпе мы — по нескольку человек — спускались в лагерь, чтобы вымыться в бане госпиталя, день-два отдохнуть. На другой день после приезда в лагерь мы с Сашей Валуевым отправились в Уарас. На одной из немногих расчищенных улиц города нас догнал пыльно-зеленый «газик» из госпиталя. Через стекло кабины видим взволнованное лицо Генриха Бычкова:

— Из провинции Уари пришла телеграмма: в горных селениях эпидемия. Умерло много детей. В горах есть случаи черной оспы. Необходимо срочно провести вакцинацию. Направляем туда группу добровольцев...

На восьмом градусе южной широты

Отъезд был назначен на следующее утро. До города Уари, центра провинции, расположенной по другую сторону Белых Кордильер, нужно было ехать 8—10 часов на машине, вначале на юг вдоль реки Санты, а затем в том месте, где из горной цепи как бы выпадает несколько звеньев — белоснежных пиков, перевалить через хребет на восток.

С восходом солнца, собрав за ночь медикаменты, вакцину, уложив двухнедельный запас продуктов, двумя машинами выехали из лагеря. Вшестером втиснулись между рюкзаками, термосами, канистрами с керосином и спиртом в ярко-красный фургон «джипа». Позади пылил серенький «лендровер», тяжело нагруженный ящиками с нашим оборудованием. Несколько больших коробок были привязаны к крыше кабины.

Изредка встречались селения. Среди пестрых палаток и лачуг из тростника и кукурузных стеблей кое-где уже поднимались стены новых домов. По пути Майя Онухова, эпидемиолог, рассказывала о тех неожиданностях, которые могут встретиться нам.

Из долины повернули на восток, машины стали забираться в горы. Через узкое ущелье дорога подошла к берегу большой лагуны. Сурово-спокойная гладь озера простиралась далеко вперед и уходила вправо за крутой выступ горы. «Кирокоча — называют эту лагуну индейцы, — пояснил шофер, полный, уже немолодой перуанец, до этого не вступавший в нашу беседу. — Здесь много форели, не хотите половить? »

Мы только улыбнулись: «До форели ли сейчас?»

Дорога поползла вверх по склону, часто переламываясь очередным поворотом. Забираться еще долго — к самым снегам, белыми полянами окружившим перевал. Там, на высоте пяти тысяч метров, пробит туннель, выходящий в тыл Белых Кордильер. Дорога — уступ между провалом с одной стороны и уходящей вверх стеной камня с другой — очень узкая. Через стекло дверцы не удается увидеть край обрыва, вдоль которого катятся колеса, видно только дно ущелья, темнеющее далеко внизу. Со встречной машиной не разминуться. Едва вмещаются колеса одной. Для разъездов служат специальные площадки. Повороты иногда настолько круты, что проехать их удается, только подавая машину вперед-назад, заворачивая колеса по самой кромке обрыва. Понятно, почему в начале дороги шофер, глядя на изображение девы Марии, прилепленное к приборному щитку, оторвал руку от руля и несколько раз быстро перекрестился... Через темную горловину туннеля выкатываем на другую сторону горы. Останавливаемся ненадолго, подъем позади, теперь предстоит такой же головокружительный спуск. Под ногами струятся ручейки: днем снег, покрывающий склоны, подтаивает.

Туристы здесь, видимо, бывают нечасто. Но те немногие, что забираются сюда, выражают свои чувства в надписях, покрывших скалы у выезда из туннеля. Имена, страны, даты. А вот и чье-то жизненное кредо: здесь, на высоте, можно открыться. «Да здравствую Я, только Я!» — крупно выведено на камне.

В Уари добираемся поздно вечером. Остановка на ночь. Завтра дальше в путь.

В деревне Палка автомобильная дорога обрывается, дальше можно двигаться лишь на лошадях или мулах по горным тропинкам. Нужно попасть в селение индейцев Уакачи, из района которого и получены тревожные вести.

В Палке неожиданно встретились с группой Геннадия Гузнова, которая работала прежде в Уари. Узнав раньше нас о начавшейся эпидемии, ребята поспешили в окрестные деревни. Сейчас они возвращались в лагерь с больным товарищем. Находясь среди больных, трудно было уберечься: Саша Бондарь, переводчик, лежал с высокой температурой.

Ребята рассказали нам о трудностях пути, характере заболеваний, о том, как стоически держалась Люда Плетнева, по нескольку раз за ночь делавшая инъекции тяжело больным детям. Скоро мы расстались; на машине, привезшей нас, они вернулись в Уари.

Лошади, ишаки пришли только к вечеру. За день перепаковали все грузы, чтобы удобнее навьючить ишаков. Утром, пропустив вперед караван со снаряжением, тронулись в путь. Почти все мы впервые сидим на лошади. Саша Валуев говорит, что с детства обходил стороной всех животных выше кошки... А тут лошадь и едва заметная полоса тропы, пробитой по краю пропасти. Где-то внизу, будто с самолета, видны прямоугольники полей, домишки, нанизанные на серую нитку дороги. Смотреть вниз не хочется... До Уакачи восемь часов такой «дороги». Постепенно осваиваемся в седле. Но все же, когда лошадь, припадая на задние ноги, звонко скользит подковами по круто уходящей вниз поверхности скалы, становится не по себе. Чтобы не перелететь через голову лошади, упираясь в стремена, откидываешься далеко назад. Часа через три то одна, то другая лошадь, устав, останавливается. Многих усилий стоит заставить их двигаться дальше. Да и не поднимается рука, чтобы хлестнуть по часто вздымающемуся, влажному от пота, округлому кобыльему боку. С мелко подрагивающей губы ее свисает пена... Спешиваемся. Перекинув через плечо поводья, двигаемся пешком. Идти трудно: большая высота, не хватает кислорода. Остановиться бы, упасть, собраться с силами. Но каждый час задержки может стоить жизни людям...

Уже в сумерках въезжаем в Уакачи, довольно большое село, зацепившееся крутыми улочками за склон горы. У крайних домов нас ожидают алькальд и учителя местной школы. Для медицинского пункта отвели кабинет директора школы, просторное помещение с земляным полом и большими проемами в толстых стенах — окнами. Посредине — стол, сколоченный из грубо отесанных досок, два сплетенных из стеблей тростника стула, на стенах — пыльные портреты старых генералов. Комната учителей, несколько большая по размерам, чем кабинет, и более темная, стала нашим жилищем. К самым тяжелым больным отправились эпидемиолог Аркадий Ходырев и Ренат Акчурин. Остальные принялись разбирать ящики с оборудованием и медикаментами, готовясь к приему больных. Несколько индейцев возились с огромной керосиновой лампой.

Распределили обязанности.

Один вел прием взрослых больных, двое осматривали и вакцинировали детей. Ребятишки в грязных рубашонках опасливо, но с любопытством глядели на белый халат доктора, доверчиво протягивая ручонки, когда делалась прививка.

Вставали с рассветом, последнего пациента принимали уже, когда горы погружались в темноту. Каждый день нас навещали учителя, предлагали свою помощь. При таком большом потоке больных это было кстати. Провели с ними несколько занятий, научив простейшим медицинским манипуляциям и приемам оказания первой помощи. Из имевшихся у нас медикаментов и перевязочного материала скомплектовали аптечки для всех десяти школ района.

Очередь у дверей медпункта день ото дня становилась все меньше: мы работали здесь уже неделю. Группе предстояло перебазироваться в Уко, второе крупное поселение индейцев кечуа в этом районе.

Из Уакачи нас провожали все жители деревни от мала до велика. Площадь перед школой запружена народом. Подходят к каждому из нас, пожимают руки, обнимают, просят приехать еще, а если возможно, то и навсегда. Небольшой митинг. Директор школы, сухощавый темнолицый человек, благодарит за оказанную помощь: «Мы привыкли бояться и ненавидеть белых людей. Со времен испанских завоевателей они несли нам только смерть и нищету. Вы первые медики в этих местах. Со словом «врач» индейцы узнали слово «советский».

Вокруг улыбающиеся лица. В глазах слезы. Из-под широких полей черной шляпы глядит старуха: она погибала от кровотечения, когда ее доставили в медпункт, — бык разодрал ей грудь... Альберто, мальчишка лет десяти, принес на прощанье показать своих боевых петухов. Когда мать привела к нам Альберто, лицо ребенка было обезображено гнойником. Крестьянин, в гипсовой повязке рука — Меса Ибраим. При очередном толчке рухнул остаток стены, сам он чудом избежал смерти.

Пора уезжать. У выезда на дорогу несколько индейцев, широко раскинув руки, стали поперек тропы, символически преграждая путь. Они расступаются, пропуская наш караван, и долго стоят над обрывом, глядя нам вслед.

Владимир Шинкаренко

Рубрика: Без рубрики
Ключевые слова: землетрясения
Просмотров: 5274