Эксперимент в горах

01 февраля 1971 года, 00:00

Из дневника испытателя «Экипажа II». — «В полдень мы у реки. Реки — наиболее частая преграда, которая будет поджидать экипаж при выходе его в район спасения. Поэтому штурм бурных потоков без специального альпинистского снаряжения входит в программу эксперимента. Правда, мы облачены в оранжевые гидрокостюмы «Форель» с надувными воротниками. «Форель» уже не раз опробованы на плаву в южных и северных водах, но там были довольно спокойные поверхности морей и океана. Нам надо проверить их здесь, где бешеный поток несет пену и камни.

Скользя по крупной гальке, все глубже вхожу в воду. Становится трудно сохранять равновесие — положительная плавучесть костюма пока мой враг: «Форель» отрывает ноги от грунта, подбрасывает в воде, точно мяч. Последний раз скользнув ногами по дну, опрокидываюсь навзничь. Воротник тут же поднимает мою голову над потоком. Шум воды еле различим сквозь губчатую резину шлема, плотно облегающего голову. Слепящее солнце затрудняет ориентировку, но опасности особой нет — страхующий капроновый фал связывает меня с оставшимися на берегу. Далёко слева вода с грохотом разбивается о скальные клыки.

Чем ближе к середине потока, тем труднее сохранить равновесие. Вода вертит и крутит, точно куклу. Теперь уже все силы уходят на то, чтобы удержать голову над водой, а страховочный фал вместо помощи чрезвычайно затрудняет все действия, не дает сдвинуться со стремительного стрежня. Меня тащит мимо отмели, той самой отмели, куда я должен был выбраться.

Отчаянные попытки страхующих выправить положение ни к чему хорошему не приводят. Отнюдь. Поток подхватывает провисший на мгновение фал и с головой окунает меня в воду. Кажется, на берегу поняли ненужность этой треклятой веревки и отпускают конец. Впрочем, нет. Краем глаза вижу, что Геннадий, вытравив почти всю длину и оставив себе последний метр, скачками несется за мной по берегу. Ну и скорость у речки!

Опять поток принимается крутить пенные воронки. В глазах попеременно то пустынный берег, то далекие товарищи. И тут я замечаю, что со страшной скоростью лечу прямо на первый утес, у которого вода буквально кипит. Ирония судьбы — сегодня мой день рождения...

Мгновенно в памяти встают воспоминания — что-то похожее у нас уже было... Ну да, тогда, на море!

...Мы отрабатывали средства подъема потерпевшего непосредственно с воды в воздух. «Потерпевшим» в тот раз был испытатель нашей группы. Он плавал в спецкостюме, ждал вертолета, а когда вертолет зависал над ним, цеплялся за трос и взмывал в воздух.

Вместе с остальными на патрульном судне наблюдал за операцией и наш начальник. Трещала кинокамера оператора.

Вот испытатель пристегнул карабин к вертолетному тросу... Сейчас начнут поднимать. Щиток у шлема испытателя поднят, в лицо бьют брызги, но без щитка дышать легче, чем закупоренному, по себе знаем. И вдруг вертолет просел — чуть опустился — и сейчас же пошел над морем, волоча испытателя на тросе. В тот же миг балансировка испытателя нарушилась, и он повис вниз головой. А вертолет все вперед и вперед: то макнет его в воду, то выдернет. А больше тащит по воде. Мы поняли, что еще полминуты — и конец, захлебнется!

Но в последний момент он все же закачался в воздухе, оторванный от воды. И когда напряжение немного спало, мы увидели, что наш начальник провел рукой по лбу, потоптался на месте и опустил свою руку на плечо рядом стоящего...

...Утес я счастливо все-таки миную, но дальше — дальше река с обманчивой гладкостью и тишиной исчезает в гроте под следующим камнем.

В последний момент замечаю у каменной пасти второе русло, которое огибает пропиленную потоком дыру. Неимоверным усилием выбрасываю из воды ноги и отталкиваюсь от арки над потоком. И вдруг, словно выброшенный из какой-то трясущейся и мчащейся машины, оказываюсь на тихом мелководье.

Нет, все-таки день рождения — это день рождения!

Дни эксперимента все убыстряют и убыстряют свой бег, а с какой томительной медлительностью начинались они...»

...Чрево самолета до предела набито экспедиционным скарбом. Редкие свободные кресла завалены рюкзаками, коробками, брезентовыми тюками. За иллюминаторами, на бетонном поле растерянно переминаются три наших психолога, не рискнувшие оставить без надзора огромный ящик со своими приборами. Ящик показался экипажу чрезвычайно громоздким и тяжелым.

— Самолет не резиновый, — коротко подытожили летчики затянувшуюся дискуссию. — Догонят вас приятели, не волнуйтесь.

Волноваться, конечно, особенно нечего. Просто обидно: психологи впервые собрались с нами в «поле», и вот на тебе!

АН-24 взмывает вверх и берет курс на юго-восток, к далеким горам Средней Азии.

Итак, впереди нас ждут горы. Завершен очередной цикл лабораторных исследований, прервано на время изучение специальной литературы, ежедневные спортивные тренировки по утрам этот месяц будут проходить без нас. Мы улетаем в экспедицию, в поле — проводить (выражаясь нашим привычным языком) натурный эксперимент.

Как и у всех изыскателей — топографов, геологов, гляциологов и прочего путешествующего люда, термин «поле» в нашей практике тоже достаточно широк: это и трудно проходимая тайга, и выжженные пустыни, каменистые берега полярных морей, заснеженные степи, ширь теплого океана — все те места, где нам, врачам-исследователям и инженерам, пришлось побывать за последние годы, занимаясь изучением проблемы выживания человека в экстремальных условиях (1 См. «Вокруг света» № 1, 11 за 1969 год.).

Проблема эта существовала всегда. Но чрезвычайно обострилась с появлением авиации и особенно современной, скоростной. Теперь самолет в условиях одного непродолжительного полета может пересечь разом все климатические зоны Земли.

И случись авария, экипаж и пассажиры — в мгновение — могут оказаться изолированными от всех благ цивилизации, бесконечно далеко от спасателей. В такой ситуации придется рассчитывать лишь на автономное аварийное снаряжение, на собственный опыт и волю.

Сигнальный дым: «Экипаж II» вышел на связь с поисковым вертолетом.

Решением проблемы выживания занялись во многих странах. Но за общностью термина «решение проблемы выживания» сразу обнаружились многочисленные вариации в конечных целях этих работ, методике их проведения и обоснования. В США эта тема была сразу включена в программу обширных приготовлений к «горячим» войнам на чужих территориях, натаскивания печально известных банд «зеленых беретов» и летчиков стратегической авиации, совершающих пиратские налеты.

Вот уж поистине то, что может и должно служить гуманным целям, в грязных руках становится средством исполнения преступных замыслов подавления и захвата.

...Лет двадцать назад ВВС США создали 390-ю учебную эскадрилью в лагере Карсон. Здесь собрались опытные инструкторы — скалолазы, лыжники, охотники. Подполковники Чарльз и Иннес-Тейлор — участники заполярных странствий. Ганс Сьюерс — профессиональный охотник. Норвежец капитан Кнутсен — знаток Арктики.

Карсон был последней ступенькою длинной лестницы обучения летчиков стратегической авиации: пуэрто-риканская база Рамэй (испытания пилотов в джунглях), база Тэрнер (выживание в болотах), база Локкберн (существование в лесных дебрях) и, наконец, Карсон, где зимой и летом летчики проходили инструктаж и практическую подготовку в условиях северных гор.

Но Карсон, по-видимому, оказался неподходящим местом, и спустя несколько лет школа перекочевала на базу ВВС Стэд, в нескольких милях от горной цепи Сьерра-Невада.

Стэд — скопище палаток на мрачном каменистом пятачке в предгорьях. Уже с первой минуты пребывания в лагере курсанты понимали, что блага цивилизации для них переставали существовать. Даже самые невинные занятия — лекции и те не сулили спокойной жизни. Они были напичканы сведениями о всевозможных авиационных катастрофах, авариях, людских трагедиях. Курсантам предлагали мысленно ставить себя на место потерпевших. Когда инструктор спрашивал новичка, что сделает тот в аварийной ситуации в первую очередь, то нередко слышал ответ: «Застрелюсь».

Однако скоро курсант узнавал, что и в безлюдных просторах Арктики, пустынь или джунглей жизнь не так кошмарна и безнадежна, как это часто изображают беллетристы («Ни одно из болот не засосет так, как басни вашей бабушки» — любимый каламбур инструкторов). Всегда вокруг есть пища и вода. Надо только знать, как их найти, и не быть особенно привередливым. Если в аравийских пустынях сушеная саранча — лакомство, то почему бы голодному летчику тоже не отведать его? Человек не слишком ленивый всегда может обеспечить себе калорийное меню из летучих мышеи, ящериц, лягушек и змей.

Курсанты совершают изнурительные лыжные переходы в горах, плетут силки и ставят капканы, по винтику собирают аварийные передатчики из нарочно раскромсанных радиостанций.

Днем и ночью они прыгают с парашютом, ознакомившись предварительно со статистикой травматизма: «В сложных метеоусловиях один из трех парашютистов погибает или получает травму». Но тут же следует совет — держись за свой парашют. На земле из него можно сделать при необходимости палатку, одеяло, постель, силки, рогатку, невод, шарф, шапку, обмотки, парус, мешки, снегоступы, стрелы, наконечники для копья и даже очки.

Вечером курсанты возвращаются в заледеневшие палатки, не представляя, что все пережитое лишь вступление к основному курсу Стэда.

В один из дней, в сумерках, взвалив на себя парашютный ранец и аварийный запас (42 фунта — 42 предмета. От спального мешка и накомарника до удочки и запасных носков), летчики влезают на машины. Грузовики уходят в горы. В долине Гризли, имитируя высотный ночной прыжок с парашютом, курсанты на всем ходу переваливаются через борт и исчезают в темноте.

Десять дней и ночей группами по шесть человек они пробираются к сборным пунктам на восточном склоне хребта. Есть карты и передатчики, но это мало помогает делу. Семиметровые сугробы, холод, вечно мокрые ноги, бессонные ночи, голод — дни, полные лишений, подрывают дух у самых стойких. Часты симуляции. Сказавшись больными, симулянты требуют немедленной эвакуации. Но инструкторы остаются глухи. Они не вмешиваются и не помогают. Они только наблюдают, выясняя способность того или иного курсанта к выживанию.

Голод изнуряет. Не спасают аварийные пайки — плитки пеммикана и картофель. Голод заставляет учиться рыбачить и охотиться. Редких зайцев, пойманных в силки из парашютных строп, счастливцы свежуют и коптят над костром. А назавтра опять голод и бессонная ночь в наскоро вырытой снежной норе. К концу перехода о маскировке почти все забывают, хотя в задании сказано, что группы двигаются по территории, захваченной «противником». Не выставляют уже и часовых, мечтая выбраться поскорее живыми...

Впереди опасная переправа: испытание гидрокостюма «Форель» и... человеческой выдержки.

Курс Стэда не проходит даром. Бывший командующий стратегической авиации США с удовольствием включил в один из своих докладов откровения выпускника Стэда, сбитого в военных действиях над чужой территорией и оставшегося в живых: «Я вспомнил, чему меня учили в Стэде, и сохранил хладнокровие, присутствие духа и, главное, сохранил свои носки сухими».

...Наш «Антон» летит всю ночь, присаживаясь на попутных аэродромах передохнуть. К утру в светлеющей дали горизонт начинает горбатиться темно-серыми громадами — горы. Мы у цели.

«Третий! Третий! Как слышите меня? Прием». Снаружи доносятся писк морзянки и шипение аварийного приемопередатчика, а затем чуть заспанный голос Владислава, старшего нашей группы, начинает успокоительно бубнить в микрофон: «Первый, первый, я третий. Слышу вас отлично. Вас понял. Приступаем к замерам».

Так начинается новый день в нашем экипаже. Нас вызывает «первый» — это Олег, руководитель экспедиции. Мы отчитываемся о проделанной вчера работе и нашем состоянии и приступаем к физиологическим исследованиям.

В убежище, собранном из жердей и купола парашюта, светло. Ребята уже пробудились, но делают вид, что спят. Замеры не самая приятная процедура. За ночь экипаж незаметно сполз к одной из стен, под уклон площадки, и сейчас скопище тел напоминает одеревеневшую схватку регбистов. Из нее осторожно выпрастывается чья-то рука и, нащупав в кармане ранца сигарету, снова исчезает в куче мале.

— Эй, братцы! — голос Владислава грозен. — Не курить! Сейчас дышать будем.

Под полог один за другим летят газовые мешки. Экипаж нехотя оживает. Каждый отыскивает свой мешок и надевает маску на лицо. Мешки пока пусты, но постепенно заполняются воздухом из легких, растут, точно воздушные шары, закрывают лица. Пробы поступают к врачу. Включаются оптический газоанализатор, портативный кардиограф, термостанция... Пульс в покое, пульс стоя. А, черт! Опять отклеились температурные датчики! Несколько резких движений — и сердце начинает частить, кружится голова, в ногах слабость. Как это мы умудрились позавчера затащить на такую высоту груду наших приборов и снаряжения?

Замеры лишь один из подпунктов обширной программы экспедиции. Нам предстоит в течение месяца выяснять условия выживания и спасения в горах, изучить комплексное воздействие на организм кислородного голодания, обезвоживания, интенсивной физической нагрузки, ограниченного питания и солнечной радиации, оценить аварийное снаряжение и проверить методы его использования в горной местности и, наконец, надо определить оптимальный режим деятельности и особенность поведения человека в горах.

С воздействием интенсивных физических нагрузок мы столкнулись в первый же день, еще и не приступив к эксперименту. Весь груз, который с таким трудом размещался в объемистом АН-24, включая и злополучный ящик догнавших нас психологов, мы затащили в горы на своих плечах. Здесь отряд разделился на условные экипажи — «экипаж I» и «экипаж II». Первому предстояло проводить эксперимент на одной из выбранных площадок, на месте, а «экипажу II», помимо прочего, требовалось еще «проиграть» вариант выхода из района аварии к месту, где их может подобрать спасательная группа или вертолет, по пути испытывая все снаряжение носимых аварийных запасов и спецкостюмов. Конечным результатом работы тех и других должны стать рекомендации и инструкции для людей, попавших в горах в критическую ситуацию. Причем людей не всяких, а малознакомых с горами, не располагающих достаточными запасами пищи, воды, спецснаряжения, людей, на которых действуют острые психологические факторы послеаварийной обстановки. Поэтому мы не можем воспользоваться богатым опытом альпинистов и их спасательных отрядов, не можем взять безоговорочно на вооружение результаты многочисленных физиологических исследований, проведенных в горах врачами.

Мы отдаем себе отчет в некоторой условности наших занятий и последующих рекомендаций и не можем не согласиться со строками из введения книгу «Самолет в опасности»:

«Реальная обстановка, в которой происходит каждая авария, всегда имеет свои особенности и отличия. Поэтому не может быть создано таких правил, которыми можно было бы заменить здравый рассудок, требующийся в каждом конкретном случае. Правила приводятся не в качестве замены здравого рассудка, а в помощь ему, с тем чтобы, опираясь на них, можно было при необходимости быстро принять правильное решение».

Планируя свои эксперименты, мы стремимся по мере сил приблизить их обстановку к условиям реального послеаварийного выживания. А так как никому из нас не приходилось попадать в серьезные летные происшествия, приходится штудировать литературу с документальными свидетельствами. Метод этот, конечно, имеет много изъянов, но другого выхода пока нет.

Так начиналась подготовка ко всем натурным экспериментам: в океане, пустыне, тайге. Мы не испытывали недостатка в подробнейших и многочисленных описаниях попавших в аварию и спасшихся летчиков. Горы же почти не оставляли таких свидетельств. Каждая вынужденная посадка в горах или приземление с парашютом среди ледяных пиков, скальных стен и пропастей связаны с большим риском. Один из летчиков, потерпевших аварию в горах, писал:

«...Выполняя полет в сложных условиях в зимнее время, наш самолет совершил вынужденную посадку на склоне горы на высоте около трех километров. При посадке мы получили травмы и были вынуждены оставаться внутри самолета. Лежали в грузовой кабине, стараясь не шевелиться, так как каждое движение причиняло нестерпимую боль. Хотелось пить, но фляги с водой остались в кабине пилотов и добраться до них мы не могли. Ни один из нас не имел подходящей одежды, и скоро мы стали замерзать.

В 17.30 над нами появились два поисковых вертолета. Сильный ветер, снегопад, неровный рельеф и подступившие сумерки не позволяли вертолетам зависнуть над нами и подобрать нас. Тогда пилоты вертолетов предложили нам по радио спуститься ниже по склону метров пятьсот, где была небольшая ровная площадка. Мы выбрались на крыло. Командир, превозмогая боль, сполз с крыла и тут же провалился по грудь в снег. Сделав несколько шагов, он опрокинулся без сиг на спину. Штурман сообщил по радио спасателям, что снег очень глубок. Мы могли бы попробовать спуститься вниз на металлических панелях капота, но в случае неудачи путь назад к самолету был бы отрезан.

Штурман стоял на плоскости и старался вытащить командира на крыло при помощи строп. Пальцы на руках потеряли чувствительность, хотя вся процедура заняла не больше получаса. Наконец мы снова заползли в грузовой отсек и закутались в парашюты — холод сковал нас. Вероятно, если бы нам удалось вырыть снежную пещеру, там было бы теплее, но мы боялись замерзнуть, если покинем самолет.

Вертолеты улетели, и мы не представляли, сколько сможем держаться здесь без пищи и помощи...»

Итак, мы на запланированной высоте. Вырубаем ножами-мачете в грунте склона горизонтальную площадку для убежища. Мучает одышка. После нескольких резких движений опускаемся на землю в изнеможении. Но все-таки к середине дня у нас готово вполне сносное убежище, закрытое капроном парашюта. Под крышу затаскиваем необходимое снаряжение: носимые аварийные запасы, надувные лодки, которые будут служить матрацами, оружие, оставшиеся парашюты, ракеты, сигнальные дымовые шашки, фляги с водой. Вода — самая большая ценность. Мы знали, что ежедневно на этой высоте организм даже в состоянии покоя теряет полтора-два литра жидкости. Но по условиям эксперимента нам отводится лишь 700 граммов воды в сутки. Запас пищи тоже ограничен — в основном это галеты и сухие концентраты. При желании можно приготовить на костре горячую болтушку, но воду для нее придется брать все из той же одной-единственной фляги...

В седловине между вершинами ослепительно сияет ледник. Пока над Тянь-Шанем солнце, мы изнываем от жары. Запасы воды исчезают с катастрофической быстротой.

Из дневника испытателя «Экипажа I»: «Нас пятеро. Мы лежим, тесно прижавшись друг к другу. Убежище получилось тесноватым. Но дело не только в этом — ночью очень холодно. Холод особенно невыносим из-за дневной жары: перепад температур, наверное, около тридцати градусов.

Над головой у меня чья-то нога в толстом шерстяном носке упирается в кровлю. Убрать ее некуда, так что приходится смириться. Кто-то подносит огонек зажигалки к циферблату — сколько еще до рассвета? Огонек выхватывает из тьмы осунувшиеся, обросшие лица в летных шлемах.

Усталость берет свое, и я засыпаю. Пробуждение кошмарно — что-то жесткое и тяжелое наваливается на голову, душит. Испуганно вскакиваю. «Ну-ну-ну... — шепотом успокаивает меня Георгий и продолжает на четвереньках выбираться по телам ребят к выходу. — Спи...»

Он откидывает полог, и в проеме возникает клочок неба, усыпанный звездами, зубчатые края хребта. Пронзительный холод забирается под куртку. Длинная, длинная ночь.

Правда, не длинней той, памятной, в феврале.

...Шли последние сутки нашего выживания, экспериментального выживания в снежной норе на склоне пустого оврага. Голое поле вокруг — ни кустика, ни перелеска. Скудные аварийные запасы подошли к концу: на двоих — сто граммов мясных консервов, щепоть растворимого кофе, три спички, пять таблеток сухого спирта и пол-литра воды во фляге, которую приходилось постоянно хранить на груди под комбинезоном, рядом с блоком питания радиостанции. Спали мы только днем и то урывками. А ночи напролет бродили как лунатики возле своей берлоги, протаптывали бесчисленные тропинки. Ночи проходили в борьбе со сном. Заснуть в ночные стужи было равносильно самоубийству. Движение немного согревало. Чтобы чем-то заняться, считали шаги вокруг пещеры — тысяча, две, три... Сбивались, начинали снова, и так — несколько часов ночного марша на месте...

К последней ночи мы были измотаны до предела. Постоянное нервное напряжение, длительная бессонница, изнуряющий озноб, казалось, убили все эмоции. Мы были равнодушны ко всему, кроме вожделенного тепла. Но сколько его могли дать крошечные таблетки спирта?

Последняя ночь была бесконечной. Не было сил и желания даже говорить, и мы угрюмо молчали, понимая, что это и без того усугубляет критическое положение. И тогда мы стали кипятить кофе, транжиря последнее горючее. Горячий напиток вернул на время счастливую уверенность в себе, и мы даже смогли забыться в дреме, рискуя в последние часы отморозить лицо или руки. Мое короткое блаженство было прервано внезапно и страшно. Пещера успела растерять все тепло, и в ледяной темноте негромко, с механической настойчивостью совершенно спокойно звучал голос моего товарища: «У меня растворяется голова. У меня растворяется голова. Видишь? Осталась только челюсть».

Меня прошиб горячий озноб. Я протянул в темноте руку и в тот момент готов был поверить во что угодно. Но голова приятеля была на месте, холодная, точно ледышка...»

Утром под лучами солнца утомительная и холодная ночь сразу забылась. Испытатели, прошедшие все замеры, следили, как далеко вверху медленно движется цепочка «экипажа II». Маленькие фигурки испытателей то исчезают за скалистыми выступами, то вновь появляются на тропе, идущей вдоль гребня. За спинами — парашютные ранцы, коробки НАЗов. Через каждые два часа они будут выходить на связь с нами. А наш «экипаж I» пробует счастья на охоте, пытаясь пополнить собственными силами и скудными средствами наш небольшой пищевой паек. С самодельными силками тщетно караулим в соседних с лагерем норах невидимок-сурков и, теряя силы и ориентировку, выслеживаем в горах беспечных уларов. Мы экономим каждый глоток воды во фляге...

С каждым днем мы узнаем что-то новое, что в недалеком будущем поможет написать рекомендации для тех, кто уже не по собственной охоте окажется высоко в горах.

А. Мнациканьян, В. Усков, Фото В. Ускова

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 4827