Черное ожерелье Печоры

01 января 1971 года, 00:00

Рисунок Г. Филипповского

Возвращение

Вездеход беспомощно лежал на боку, плотно уткнувшись носом в береговой срез болотистого ручейка. Было странно и обидно смотреть на него. Правая гусеница вращалась в отчаянной попытке зацепиться за землю, но было ясно, что это ни к чему не приведет — тяжелая машина еще больше увязала в илистом грунте. Густая коричневая жижа подступила к дверце кабины водителя.

Все произошло в считанные секунды. Стараясь перекричать грохот мотора, о чем-то рассказывал Саша Иванченко, который ухитрился устроиться рядом со мной на тесном командирском сиденье. До этого он одиноко торчал наверху, держась за скобу и подставив лицо ветру. Было слышно, как он во все горло распевает песни. Перед моим лицом болтались его забрызганные грязью резиновые сапоги.

Потом Саша втиснулся в кабину рядом со мной. В свете фар мелькали кусты, каменистые русла потоков, бугры торфяников. Глубокие колеи, заполненные водой, были похожи на сверкающие рельсы железной дороги.

Вездеход нырнул в ручей — и вдруг толчок, я падаю на водителя, меня придавил всей тяжестью своего большого тела Иванченко; мы молча, ничего не понимая, барахтаемся в кабине, и почему-то я вижу над головой звездное небо.

Объяснилось все очень просто — под левой гусеницей обрушился подмытый водой пласт торфяника, машина потеряла равновесие и стала заваливаться набок.

А ведь как великолепно началась моя поездка к геологам!

Еще позавчера я сидел в кабинете начальника Воркутинской комплексной экспедиции Игоря Борисовича Грановича, и он размышлял, в какую партию меня направить. Потом сказал:

— Да вот Иванченко... Александр Михайлович Иванченко. Подходит во всех отношениях. На Севере больше десяти лет. Он начальник Саурепейского геологопоискового отряда. Толковый специалист...

Так я познакомился с Александром Иванченко. Было в его внешности и манерах что-то лихое, я бы сказал, мушкетерское. Высокая, гибкая фигура, короткий ежик волос, рыжеватые усики, которые он все время подкручивал, и чуть-чуть застенчивая мальчишеская улыбка. Саша объяснил мне, что его отряд проводит поиски на медь в отложениях осадочной толщи горы Саури-Пэ. Это на Полярном Урале, примерно в шестидесяти километрах от Сырь-Яги. ...Короткая полярная ночь подошла к концу. На горизонте посветлело. Все четче вырисовывалась из тумана подковообразная гряда высоких заснеженных гор, куда мы и держали так неожиданно оборвавшийся путь. Ребята бросили бесплодные попытки вызволить вездеход и курили, перебрасываясь короткими фразами. Иванченко взял рюкзак, положил в него буханку хлеба и две банки консервов. «Поднимайся, Миша, — сказал он водителю вездехода. — Пойдем в Сырь-Ягу за трактором... Иван останется у машины... Остальные топайте с корреспондентом в лагерь. Курс на седловину между вершин, тут по прямой километров двадцать».

Саша написал записку для геолога отряда Георгия Кузнецова и надел мне на руку свой компас — на всякий случай. Мы коротко попрощались и разошлись.

Секундное дело — взять азимут. Теперь ни туман, ни дождь не собьют с дороги. А где она, дорога? Нет ее. Вокруг безмолвная первозданная тундра. Плавают по озеру дикие утки. Тоненько просвистел любопытствующий песец. Проскользнула среди светло-зеленых прядей бородача серая мышка. Покачиваются в траве колокольчики «синюхи».

Через час я устал, но виду не показывал. Вон впереди меня буровой мастер Володя Афоничкин поверх рюкзака тащит раму для своего станка. Хлюпает в сапогах, сухой нитки нет на теле. Мы уже не обходим болото, а идем напрямик, проваливаясь по пояс в липкой тине и потихоньку ругаясь. Отдыхаем, повалившись прямо на землю. Над вершинами гор набухают тучи. Разгоняя нам дрему, пошел дождь.

...Я вспомнил свой первый маршрут. Тогда, десяток лет назад, нас было четверо — студентов МГУ, воспитанников известного угольщика Александра Кирилловича Матвеева. Без скидки на молодость и неопытность мы были равноправными членами сплоченной семьи изыскателей, работавшей в Большеземельской тундре. Трое из нас потом вновь приехали на Север. Мне кажется, что в этом немалую роль сыграло воспоминание о том, как стояли мы впервые у расчищенного в канаве черного пласта и, определяя на глаз качество и марку угля, крошили в пальцах хрупкие кусочки, приобщаясь к таинству первооткрытия, к тем волнующим событиям, что давным-давно происходили здесь, на скалистых берегах Воркуты, еще никому не известной заполярной реки, название которой с ненецкого языка переводится так — «Медвежье логово»...

В поисках «драгоценностей»

Печорский край издавна привлекал к себе смелых людей. Имена одних известны потомкам, память о других хранят лишь потемневшие от времени, грубо сколоченные кресты, изредка встречающиеся на приречных грядах и холмах.

В 1837 году молодой русский ученый ботаник Шренк пересек тундру в меридиональном и широтном направлениях. Из Петербурга он приехал в Архангельск и отсюда начал свой путь на восток. За одно короткое лето он побывал на Тимане, прошел Печору, Усу, Колву и достиг Югорского Шара; затем добрался до острова Вайгач, пересек Пай-Хой и вышел на Полярный Урал. Даже в наши дни без помощи авиации, но используя другой транспорт, очень трудно совершить подобное путешествие. К слову, в 1930 году только на дорогу от Москвы до устья реки Воркуты, впадающей в Усу, отряд геолога Н. Н. Иорданского затратил больше двух месяцев. При этом до Котласа изыскатели ехали поездом, а до Сыктывкара плыли пароходом. Нетрудно догадаться, что во времена Шренка, да и много позже, в тундре не знали иных способов передвижения, кроме как на оленях и лодках.

Подлинным энтузиастом Печорского края был архангельский промышленник Михаил Константинович Сидоров.

Заинтересовавшись находками петербургского профессора Э. Гофмана, который в 1847—1850 годах провел широкое изучение Пай-Хоя и Северного Урала и отметил в ряде мест выходы каменного угля, Сидоров направил на Печору собственную экспедицию. Она была успешной. В 1852 году журнал «Сын отечества» в материалах об экспедиции пишет, что «прибрежье реки Печоры изобилует пластами каменного угля, глыбами валяющегося на земле».

Несмотря на то, что архангельский порт втридорога покупал уголь у англичан, Сидорову стоило больших трудов убедить Морское ведомство направить на Печору специальную разведочную партию во главе с горным инженером Антиповым. Уголь был найден на реках Ижме и Цильме, на Большом и Малом Аранце, Щугоре и Шарью, на Большой и Малой Сыне и т. д. И все же Антипов сделал вывод, что ни одно из месторождений не имеет практического значения, запасы их незначительны, уголь зольный.

Сидоров решительно не согласился с заключением инженера. Приехав на Печору, он сам проверил качество угля, убедился в его ценности и начал ходатайствовать о разрешении добычи и найме рабочих. Но не дремали и те, кому успех предприятия архангельского промышленника мог бы резко поубавить барыши.

По ложному обвинению в неуплате налогов Сидорова заключили в тюрьму, описали имущество. Он оказался на грани разорения. Но и эти испытания не поколебали его уверенности, не убавили настойчивости и энергии.

В 1867 году Сидоров обратился к наследнику царя с официальной запиской, которую озаглавил так: «О средствах вызволить север России из бедственного положения». Большую роль в своих размышлениях о реальных возможностях подъема местной экономики он отводит развитию горнодобывающей промышленности.

Резолюция воспитателя наследника генерал-адъютанта Зиновьева, недрогнувшей рукой положенная им на записку неугомонного архангельца, не нуждается в комментариях: «Так как на Севере постоянные льды и хлебопашество невозможно и никакие другие промыслы немыслимы, то, по моему мнению и мнению моих приятелей, народ надо удалить с Севера во внутренние страны государства, а вы хлопочете наоборот и объясняете о каком-то гольфстроме, которого на Севере быть не может. Такие идеи могут проводить только помешанные».

Но Сидоров вновь берется за перо и пишет книги: «Север России и его богатства» и «Север России и его будущее». Настойчиво ищет единомышленников. И всюду натыкается на стену равнодушия.

Шли годы...

В 1913 году Московское общество испытателей природы при Московском университете и Императорская академия наук организовали экспедицию в Верхнеусинский край. Четверо из пяти ее участников, в том числе и руководитель — большевик Дмитрий Дмитриевич Иевлев — были ссыльнопоселенцами. Любопытно, что большую часть денег на экспедицию выделил известный московский филантроп Н. Шахов. Просмотрев смету расходов, он был удивлен, что не нашел в ней статьи об оплате труда участников похода. Смету, советуясь с товарищами, составил Иевлев...

Один из сотрудников этой экспедиции, названной по конечным пунктам маршрута Печорско-Обдорской, Ефим Ильич Рубинштейн, вел дневник.

Исходной точки намеченного маршрута экспедиция достигла в середине мая и двинулась по Усе. 8 июня Ефим Ильич записывает:

«Приехали в Яр-Пи-Як... На реке еще встретили деда... Поселок существует (под именем Изба Попова) 180 лет, старик назвал пять своих дедов... Промыслы были громадны... Старик ловил по 15 000 куропаток в год, теперь 200 — 300, редко 700...»

Все чаще звучит в дневнике озабоченность оскудением природных богатств Севера, неумением человека хозяйствовать здесь разумно и дальновидно. И тут же поиски решения проблем, раздумья, практические выводы.

«10 июня... Начинает обрисовываться картина хозяйственной жизни и нужд края. Промыслы явно падают... Совершенно не умеют заготавливать рыбы впрок... Необходимы: 1) дешевая соль, 2) пропаганда правильных методов соленья. Скотоводство можно развить беспредельно: колоссальные луговые пространства».

Экспедиция проходила с большими трудностями. Говорится об этом скупо, часто мимоходом.

«15 июня. Адская жара, мириады комаров; испытываем муки ада...

19 июня. По дороге встречается много порогов... На последнем чуть не опрокинулась лодка. Бечева натянулась, лопнула, лодка стремительно понеслась вниз...

11 июля. Осталось совсем мало провизии...

29 июля. Начали подыматься по Сартью. Но в 7г версты от устья потерпели полную катастрофу... Лодку помчало вниз... Уплыли палатка, ружье и мелкая рухлядь... Из сухарей получилось месиво. В конце концов мокрые на мокром брезенте улеглись спать».

Однако исследователи изо дня в день продолжали выполнять все нужные замеры и наблюдения, отбирали и описывали образцы, составляли гербарий. Достигнув верховьев Усы, экспедиция разбилась на два отряда. Геодезист Ефим Ильич Рубинштейн и геолог Нестор Алексеевич Кулик (брат известного ученого Л. Кулика, изучавшего Тунгусский метеорит) пошли к истокам реки для производства топографической съемки и геологических работ, остальные — Дмитрий Дмитриевич Иевлев, естественник Валентин Васильевич Аполлонов и технолог Евгений Антонович Логвинович — с этой же целью направились вверх по реке Воркуте, о которой до сих пор не было точных данных (и на картах она изображалась пунктиром).

В дневнике за 1 августа Рубинштейн отмечает: «...Догнали наших в Никите. Они ходили на Воркуту, прошли 75 верст, нашли «драгоценности»...

Больше о находке на Воркуте не сказано ни слова. Ничего не говорится о «драгоценностях» и в отчете Иевлева о результатах экспедиции, который вышел в 1914 году отдельной брошюрой под названием «Жизнь Верхнеусинского края и древний торговый путь через Северный Урал в низовья Оби». Но из отчета мы узнаем, что река Воркута была снята и описана на протяжении 80 верст выше устья, то есть отряд был и на том участке русла, где пласты угля, как убедились позже, выходят на поверхность. Это и есть «драгоценности»?..

Тут ниточка обрывается. Началась первая мировая война.

Находка охотника Попова

В один из сентябрьских дней 1919 года местный охотник-коми Виктор Яковлевич Попов и его сын — подросток Михаил, охотясь на гусей, прошли на шестах несколько порожистых участков Воркуты выше устья Юнь-Яги и встали на привал вблизи высоких скал, что вдавались уступом в русло реки. Развели костер. Миша пошел собирать хворост, а Виктор Яковлевич спустился к лодке за припасами. Тут он заметил темную полосу, она четко выделялась в светлой толще обрыва над водой. Охотник подошел ближе. Полоса темной породы была рассечена трещинами, от нее легко отслаивались большие глянцевитые, отблескивающие камни. Виктор Яковлевич сразу понял, что за пласты перед ним. Бывалый солдат, участник русско-японской и первой мировой войн, он не раз видел, как сжигают уголь в топках паровозов, знал о его применении в промышленности.

Он набрал черных обломков и бросил их в костер. Миша испугался — камень занялся ровным светлым пламенем!

Когда отец и сын возвращались домой, в лодке рядом с битыми гусями лежала увесистая глыба угля. Дома Миша, освоившись с новой ролью, гордо продемонстрировал чудо гостям, заезжим охотникам и оленеводам, кипятившим чай на костре. Они оторопели и, не скрывая восхищения, качали головами. Вскоре по тундре разнеслась весть о «горящем камне».

Остаток глыбы Виктор Яковлевич отвез в деревню Петрунь и сдал в сельсовет. Он попросил отправить уголь самому Ленину и указать в письме место находки.

— Слышал я, что большевикам не хватает топлива, — неторопливо сказал он работнику сельсовета. — Мерзнут дети. Нехорошо это... Нужно помочь... Напиши Ленину, что на Воркуте много угля. Пусть пришлет сюда своих людей.

Сам Попов был неграмотным.

Дошла или нет эта посылка с образцами воркутинских «драгоценностей» до Москвы — неизвестно. Страна была охвачена пламенем гражданской войны, дороги к Центру перерезали белогвардейские банды и отряды интервентов. Почта работала нерегулярно.

Эту полулегенду-полубыль об открытии воркутинских углей я слышал в каждый свой приезд в Воркуту.

«Берите с собой соль...»

В 1921 году начались систематические поиски угольных месторождений.

В печорских лесах и болотах еще скрывались остатки разбитых белогвардейских банд. Изыскателям, оружием которых были лишь геологические молотки, следовало опасаться за свою жизнь. Но не только это затрудняло работу. Запуганные бандитами, оленеводы недоверчиво встречали геологов, уходили в глухие места, а без их помощи поиски неизмеримо осложнялись, затягивались.

Решающим средством налаживания деловых контактов с местными жителями стала... обыкновенная поваренная соль. В Усть-Сысольске Александру Чернову, возглавлявшему Верхне-Печорский геологический отряд, посоветовали взять ее пудов сто. «За соль вы все получите, товарищ профессор, — сказал председатель исполкома. — Места рыбные, а соли негде взять...»

И действительно, за пуд драгоценной соли можно было купить лошадь с телегой. За соль легко нанимались проводники и рабочие, не признававшие оплату деньгами. «Очень полезное ископаемое — и для нас и для геологии», — беря за ужином щепотку соли, шутил Александр Александрович Чернов.

Так начались поиски.

По гипотезе А. А. Чернова, условия углеобразования были наиболее благоприятными на севере Печорского края. Но гипотезу следовало доказать. Это означало — в условиях бездорожья пройти по тайге, тундре и горным увалам тысячи километров с рюкзаком за спиной, месяцами не видеть человеческого жилья, спать под открытым небом, когда сеет нудный дождь или сыплется липкий снег, питаться порой только рыбой и морошкой и до кровавых рубцов на плечах изо дня в день тянуть против течения неуклюжие лодки.

Это означало — собрать, обработать и доставить на базу и в лабораторию тонны образцов этаких симпатичных острых камешков, наливающихся в маршруте свинцовой тяжестью.

Это означало — не пасть духом при временной неудаче и уметь начать все сначала.

В 1923 году Александр Александрович Чернов принимал участие в изучении угольного месторождения на реке Нече. Разведку месторождения вел житель ближней деревни Петрунь буровой мастер Семяшкин. Добытые им образцы он отправил в Москву, в Госплан, и отсюда их передали на петрографический анализ. Любопытно, что в ящике с керном неченского бурого угля лежало несколько кусков отличного полуантрацита, к сожалению, без указания, где он взят. (Вспомним, что именно в деревню Петрунь доставил найденный им «горючий камень» охотник Попов. Не его ли уголь попал, наконец, в Москву?)

На следующий год А. А. Чернов по предложению Госплана расширил район поисков, охватив ими бассейны рек Щугора, Большая Сыня и Косью.

«Пустой» день Георгия Чернова

Работа велась несколькими партиями. В одной из них впервые выехал в экспедицию сын Чернова — Георгий.

Это путешествие на далекую Печору явилось для него полной неожиданностью, он не собирался становиться геологом.

Но как-то в разговоре с сыном Александр Александрович пожаловался: не хватает людей. И вот Георгий поступил коллектором в партию Елизаветы Дмитриевны Сошкиной, что отправлялась на Большую Инту, приток реки Косью.

Вначале поездка нравилась начинающему путешественнику. По Сухоне и Северной Двине геологи добрались до Котласа, а оттуда на пароходе «Степан Разин» поплыли по Вычегде в Усть-Кулом.

От Усть-Кулома, где пересели на подводы, путь лежал по знаменитому Печорскому тракту. И начались всякие дорожные мытарства. С непривычки изнуряли длинные белые ночи. Неумолчно гудели комары, тучами висевшие над обозом. А сколько мучений доставила гать! Бревна настила сгнили почти нацело, телеги внезапно проваливались, лошади, пугаясь, с хрипом выворачивали оглобли, норовили оборвать постромки. Стоя по пояс в зловонной болотной жиже, люди, обливаясь потом, вытаскивали телеги, перепрягали лошадей; а через некоторое время все повторялось.

В селе Усть-Уса Георгий увидел необычную картину — лошадь, запряженную в сани. Грязь здесь стояла настолько глубокая и вязкая, что ездить на колесах было невозможно. Дальше решили плыть на лодке.

Большая Инта оказалась узкой, но довольно глубокой рекой. Вначале геологи продвигались с помощью бечевы, но она цеплялась за кусты, густо разросшиеся по берегам, и тогда взялись за шесты.

Появились перекаты. Все спрыгнули в ледяную воду и повели лодку меж камней. Чем ближе к верховью, тем уже и порожистее становилась река. Наступил момент, когда лодка застряла окончательно. Прихватив одежду и припасы, пошли пешком.

В лесу высокая трава обдала сыростью, мокрая одежда липла к телу. Часто попадались медвежьи тропы; порой следы были совсем свежими. Изыскатели шли осторожно, внимательно поглядывая по сторонам; встреча с медведем не входила в их планы — на весь отряд было лишь одно старенькое дробовое ружье.

Страхи оказались напрасными, медведь не попался. Но не нашли и того, что искали, — на протяжении всего маршрута не встретили ни одного обнажения коренных пород.

Таким же «пустым» был и следующий день. Повернули назад и перешли вброд реку, чтобы осмотреть замеченные раньше скалы. Это были выходы песчаников и почти черных глинистых сланцев нижнепермского возраста.

Наскоро обсушились и начали расчищать задернованные участки обнажения. И тут под почвой и наносами открылись два угольных пласта мощностью до полутора метров каждый. Георгий глядел на них молча. Он не думал о том, что отныне его жизнь принадлежит геологии, но и уйти от этих пластов совсем он уже, наверное, не мог...

Удачными в этот летний полевой сезон были поиски и на Кожиме, и на Косью. Отпали последние сомнения. Подводя итоги экспедиции 1924 года, А. А. Чернов писал: «Таким образом, в настоящее время начинают выступать на северо-востоке европейской части СССР неясные контуры большого каменноугольного бассейна, который естественно назвать Печорским».

Ворота, открытые мачтой

Закончив в 1930 году геолого-географическое отделение Московского университета, Георгий Александрович Чернов занял место прораба в поисково-съемочной партии Н. Н. Иорданского. Ему ставилась самостоятельная задача — обследовать загадочную реку Воркуту и нанести ее на карту.

...Медленно тянулись тихие берега с редкими деревеньками в пять-восемь дворов, скользили по обе стороны непроходимые леса, раздавались на темных озерах протяжные, похожие на детский плач крики гагар, появлялись вдруг дымчатые россыпи голубики вдоль тропинок, а дальше лежала бесконечная молчаливая тундра, вольные владения диких оленей, песцов и полярных волков. Редко-редко забредал в эти пустынные, угрюмые просторы человек и старался поскорей их покинуть.

Рисунок Г. Филипповского

Если б в этот момент кто-то сказал Георгию Александровичу, что пройдет немного времени — и он явится «виновником» грандиозной стройки в тундре, что на берегах Воркуты, за 67-й параллелью возникнет шумный промышленный город, столица Печорского угольного бассейна, молодой геолог лишь улыбнулся бы в ответ, настолько нереально прозвучало бы это предсказание в сравнении с тем, что он видел вокруг.

Между огромными, до полутора метров в поперечнике, валунами, загромоздившими русло реки, клокотали, бились и пенились струи потока. Они сбивали с ног пятерых мужчин, а те упрямо пытались продвинуть против течения тяжело груженную лодку.

Уже две недели поднимался по Воркуте отряд. Долина постепенно сужалась, путь то и дело преграждали пороги. В одном месте поперек русла протянулись наподобие плотины низкие крепкие пласты конгломерата. Кое-как перетащили через них первую лодку, вторую ударило о каменный выступ, залило с верхом.

Двигаться было все труднее. Люди выбились из сил. На каждом новом пороге (их насчитали больше ста) Георгий Александрович первым лез в воду, делая вид, что это доставляет ему удовольствие.

И вот — неодолимое препятствие. Крутые обрывы сдавили реку, а валуны плотно перегородили ее. Большой лодке не пройти. Неужели придется повернуть назад?

Взгляд Чернова упал на мачту (иногда при попутном ветре пользовались парусом). «А что, если попробовать?» Он вытащил мачту из гнезда и кивнул старшему рабочему Александру: «Пошли!»

Скользкую гладкую глыбу ощупывали руками и, обнаружив промоину, загоняли в нее мачту. Крепкая и длинная, она была отличным рычагом. Несколько валунов удалось сдвинуть в сторону. В узком проходе забурлила вода. Так были открыты «ворота к воркутинским углям».

За главным порогом долина раздвинулась, показались высокие светлые скалы.

«Обнажение № 35, примерно в 85—90 километрах от устья Воркуты», — записал в дневнике Георгий Александрович. Испытания и риск оказались не напрасными — перед ним простирался выход коренных пород пермского возраста. Еще несколько шагов — и Георгий Александрович увидел у самых ног пласт каменного угля. Совсем рядом залегал второй, дальше — третий, четвертый...

Рабочие бросали куски угля в огонь. Он горел жарко, почти бездымно. Несколько пластов вскрыли лопатами и кирками. Их выходы тянулись по обоим берегам почти на километр. Это было уже промышленное месторождение.

Обратный путь оказался еще опасней. Сильное течение несло лодки прямо на каменные клыки, грозя разнести в щепки утлые суденышки. Через два мучительных дня, не веря, что они живы, изыскатели выбрались на Усу.

Анализ показал: углей такого качества, как воркутинские, до сих пор в Печорском бассейне не находили.

Совсем не конец истории

В 1931 году потянулись на Север люди и грузы. По Усе шли караваны лодок, плотов и барж. С невероятными трудностями доставили на место необходимое оборудование, и горняки под руководством инженера Н. Н. Инкина заложили на правом берегу Воркуты первую штольню. Эта штольня, неподалеку от которой стоит сегодня строгий каменный обелиск, стала той точкой, откуда начал расти город Воркута.

...Ранние заморозки застали поселенцев врасплох. Пришлось из палаток (о спальных мешках не имели и представления) перебраться в наспех вырытые землянки. В них и провели первую полярную зиму. Морозы доходили до 50 градусов. К штольням через реку перебирались, держась за натянутые канаты.

27 ноября между 35-м и 37-м обнажениями забурили первую разведочную скважину. Вот как ее описывает Н. Н. Инкин: «Из-за недостатка строительного материала «здание буровой» состояло из нескольких строек и трех игл копра, покрытых оленьими шкурами, брезентами, горбылем, мешковиной и большими кирпичами. Керосина не было. Работы велись при свете факелов, устроенных в консервных банках. Обогревать буровую не было никакой возможности. Она насквозь продувалась ветром. Вода в шурфе и штанге замерзала. Жгли костры, но и это не помогало...»

И все же план добычи был выполнен! С каждым днем увеличивался поток воркутинского угля. Того угля, которым во время Великой Отечественной войны снабжался Северный флот, Москва и многие другие индустриальные центры страны, отрезанные от Донбасса; уголь, который помог выстоять осажденному Ленинграду, — драгоценное топливо с берегов Воркуты пришло в город зимой 1942 года; уголь, который идет сейчас в Череповец, Москву, Ленинград и многие другие точки страны. Уголь Печорского бассейна.

В Саурепейском отряде

До отряда Саши Иванченко мы, конечно, добрались. Вернулся на другой день и сам Саша. Вечером в палатке при свете фонаря он показывал мне геологическую карту своего района поисков. Карта походила на упражнения веселого абстракциониста, являя собой замысловатые сочетания разнообразных фигур всех цветов и оттенков. Подумалось, что выражение «геологи стирают «белые пятна» не совсем точно. Скорее они их раскрашивают. На немые однотонные топографические планшеты, так называемую «топооснову», ложатся красочные пятна — итоги съемочных и исследовательских работ. В этой кажущейся на первый взгляд бессмысленной мозаике, в сложной геометрии пестрых узоров специалист без труда увидит закономерности залегания пластов и толщ горных пород района, определит, какими полезными ископаемыми он богат... Здесь — это не только уголь. Здесь и медь, и железные руды, и золото... Все больше «драгоценностей» украшает черное ожерелье Печоры.

Вадим Шкода, наш спец. корр.

Просмотров: 5801