Мой белый кит

01 января 1971 года, 00:00

Гравюры Рокуэлла Кента

«...Белый Кит, яростными ударами хвоста придав себе страшную скорость, в одно мгновение очутился возле вельботов, разинув пасть, направо и налево разя хвостом и сея гибель и разрушение, он не замечал гарпунов, что летели в него из лодок, поглощенный, казалось, единым стремлением — разнести вельботы в щепы».

Так описывает схватку с грозой китобоев Белым Китом Моби Диком замечательный писатель Г. Мелвилл.

Мало осталось на земле людей, помнящих охоту на китов времен парусного флота. Разве что доживающие свой век старые китобои, плававшие в юности на промысловых шхунах, могут вспомнить те дни.

Один из последних гарпунщиков — девяностолетний канадский индеец Амос Смолли.

Вот его рассказ.

Как помню себя, сердцем я тянулся всегда к китобоям. Родился я в Ген-Хеде, на острове Мартас-Виньярд всего в 12 милях от крупного китобойного порта Нью-Бедфорда. Мой отец много лет плавал на китобойных судах. Старший брат Фрэнк был шлюпочным рулевым, а значит, и гарпунером, и сам я мечтал о том же. Мальчишки у нас начинали играть в гарпунеров, едва научившись ходить. Обстругают длинную палку, бросят на землю старую шапку и кричат: «А ну, кто первый попадет?»

Мой брат, плававший в Арктику, рассказывал мне, что крупные гренландские киты всегда пытаются скрыться от преследования — ныряют под лед. Настоящие же киты не прячутся: они стараются смести мощным своим хвостом все, что окажется на дороге. Самый коварный из всех — белый кашалот. Он все пускает в ход: голову, хвост, пасть. Пасть у него с дом, сожмет челюсти — шлюпки разлетаются как скорлупки. А то глазом моргнуть не успеешь, как сметет человека из шлюпки своим широким плоским хвостом. Вот только что гарпунер стоял на носу, а теперь одна шапка его валяется. Эту шапку отвозили семье.

Но хуже всех — кит с белыми пятнами. Что это за пятна, никто не знал. Некоторые говорили, что это следы гарпунов, другие — что они от возраста появляются, а многие утверждали, что это «метка настоящего убийцы».

Китобои предостерегали:

— Увидишь такого вот беляка, берегись!

Пятнадцати лет я упросил отца отпустить меня на двухмачтовой шхуне «Перл Нельсон». Казался я себе совсем взрослым. До первой ночи на борту. Целую ночь я метался по койке, плакал, страдал от тоски по дому и морской болезни.

Через три года я вернулся из первого плавания в звании стюарда и с 14 долларами в кармане. Пожил немного на суше и завербовался на трехмачтовую «Платину». Капитаном там был Том Маккензи, я ему сказал:

— Мне не нравится быть стюардом. Хочу стать рулевым на шлюпке.

Капитан Маккензи, крупный, светловолосый и, несмотря на почтенный возраст, сильный, оглядел меня внимательно и говорит:

— Хорошо. В Гей-Хеде добрые рулевые. Но пока нам нужен стюард. Вот что мы сделаем. Ты пойдешь стюардом и подсменщиком рулевого.

Это значило, что я заменю гарпунера, как только тот промахнется.

Когда мы были на широте Ла-Платы, один из рулевых промахнулся. Капитан позвал меня:

— Эй, стюард, в следующий раз ты встанешь на носу шлюпки!

Прошла неделя, прежде чем мы увидели следующего кита.

Гравюры Рокуэлла Кента

— Ну, малыш, — загремел капитан, — загарпунь этого кита, или я растопчу тебя на палубе.

Не знаю, чего я больше боялся — кита или сапожищ капитана.

Обычно для охоты спускают три шлюпки. Одна охотится, другая помогает в преследовании, третья вылавливает упавших в воду китобоев.

Капитан встал у грот-мачты, чтобы давать нам сигналы флагом. Когда флаг опущен, мы должны были заходить под ветер. Флаг пошел вверх — кит выходит на поверхность. Я сидел на носу шлюпки и греб особым гарпунерским веслом, боцман рулил и в рупор командовал.

В тот день появились разом два больших кашалота. Я испугался. Чаще всего можно подойти к киту почти вплотную. Он этого не заметит, потому что глаза у него посажены так далеко назад и так низко, и такие они маленькие, что спереди под углом градусов в десять можно приблизиться к киту почти вплотную. Сзади надо держаться под углом градусов 40—50. Но при двух китах любой из этих способов применить трудно, потому что чуть двинешься к одному, как тебя замечает другой. Чтобы мне было удобнее, боцман приближался сзади, держа курс между ними. Я должен был атаковать левого.

Когда мы были совсем близко, я встал, левым коленом уперся в банку и приготовил гарпун, ожидая приказа: «Задай ему!»

Черное тело отчетливо проглядывало в зеленоватой воде в трех метрах от шлюпки. Хорошее расстояние! Боцман скомандовал, и я резко наклонился вперед. Острое, словно бритва, железо вошло в кита, как разогретый нож в масло. С гарпуном был соединен заряд, и через несколько секунд я услышал приглушенный звук взрыва. Значит, гарпун попал прямо в легкие!

Тем временем гребцы разматывали линь. Он был сложен в две большие бухты — всего 150 саженей. Кит размотал саженей десять и остановился.

— Попал! — кричал я, меняясь местами с боцманом: я встал на руль, а он с ружьем пошел на нос, чтобы в случае необходимости добить кита.

Кит мучил нас полчаса. Мы думали, что он вскрикнет — так делает большинство китов. Мы были готовы припустить линь, когда он нырнет, чтобы не погрузиться вместе с ним. Но кит выпрыгнул вверх, мотая головой взад-вперед и разевая огромную пасть. Все, что подвернулось бы ему в радиусе шести метров, было бы уничтожено. Тогда-то я узнал, почему гарпунера называют рулевым. Бросить гарпун — ничто в сравнении с умением управлять шлюпкой, когда начинается борьба.

Весь рейс, как только замечали кита, я садился в шлюпку. И вот однажды я стоял с гарпуном наизготовку, когда у самого носа шлюпки показалась широко открытая пасть: все пятьдесят с лишним зубов, каждый длиной в фут, а весом фунта в два. Там хватило бы места, чтобы двое таких, как я, поместились. Я отпрыгнул к корме. Ребята засмеялись, я не обратил на это внимания. Шагнул назад к носу шлюпки, поднял гарпун... и попал в кита.

Дрался он крепко. Когда гарпун попал в него, кит пустился «кататься на нантукетских санках». Так говорят, когда кит размотает все сто пятьдесят саженей линя и убегает дальше, затягивая шлюпку с собой в глубину. Этот кит тянул нас со скоростью 20—25 узлов. Пришлось его отпустить — своя жизнь дороже.

Летом 1902 года мы дрейфовали южнее Азорских островов. В пять вечера марсовый крикнул: «Фонта-а-ан!» Как раз ужин был. Капитан Маккензи даже жевать перестал:

— Где?

— С бакборта.

— Далеко?

— Примерно миля.

Капитан забрался на мачту.

— Кашалот, — сразу же сказал он. — Видите, фонтан какой низкий и широкий, да и направлен вперед. — И крикнул вниз: — Шлюпки готовить!

Мы с боцманом Эндрью Уэстом сели в шлюпку и ожидали приказа спустить ее. При выдохе кита шлюпку спускать нельзя. Тогда малейший всплеск достигнет животного как по телеграфу. Поэтому у нас было время осмотреться. Наконец флаг пополз вверх, извещая нас, что кит поднимается. Несколько минут спустя, все еще издали, мы увидели его спину.

— Гребите, гребите, черт подери! — подгонял гребцов Уэст.

Он боялся, что кит опять нырнет, прежде чем мы приблизимся. Вынырнуть он мог уже в темноте. Внезапно Уэст вскрикнул голосом, которого я никогда не забуду:

— Белый кит! Совсем белый! Это дьявол!

Я напряженно вглядывался вперед. Меньше ста метров отделяло нас теперь от кита, но в сумерках я различал лишь пенные гребни волн, разбивавшихся о его спину.

— Смотри, Смолли, — испуганно кричал Уэст, — он совсем белый!

Теперь и другие заволновались. Лица у гребцов стали белыми, как тот кит. Уэст кивнул мне, и я встал, положил весло на дно шлюпки и поднял гарпун. Наконец я увидел кита, всю его тушу, сантиметр за сантиметром, еще более побелевшую от пены, сквозь которую он пробивался.

Я вспомнил рассказы, которые слышал с детства. У этого кита не было белых пятен. Этот кит был совершенно бел. Но тут же мне вспомнились и сапоги капитана Маккензи, и что он обещал сделать со мной, если я промахнусь. Я должен был загарпунить этого кита, каков бы он ни был — белый или черный.

— Задай ему, Старый Томагавк! — прошептал Эндрью Уэст.

Я по всем правилам бросил гарпун. По крайней мере мне так казалось. Бежали секунды. Я наклонился вперед, чтобы услышать эхо взрыва.

В глубине раздался шум. На поверхности забурлило, вверх вырвался фонтан воды. Кит пошел вертикально вниз, быстро разматывая линь. Все в шлюпке затаили дыхание: не потянет ли он нас с собой? Я схватился за нож, но в наступившей темноте едва мог различить линь. Он ушел вертикально вниз, саженей на двадцать. И вдруг остановился. Мы все затаив дыхание ждали.

Несколько дней назад кит так же нырнул и неожиданно подплыл под дно шлюпки. Та взлетела в воздух и упала, разломившись на две части. Тогда я вылетел со своего места, упав всего в полутора метрах от челюстей кашалота, крушивших обломки шлюпки. Плавать я не умел — да и сейчас не умею — и держался за весло, пока другая наша шлюпка не подобрала нас.

...А самое опасное, это когда кит, разинув свою пасть с дом, пойдет вертикально вверх. Шлюпку он, как орех, перекусит..

Разъяренное от боли чудовище кружило под нами. Кашалот был метров двадцати длиной, в три раза длиннее шлюпки, вдобавок это был необычный кашалот. Я уже воображал, как потащит он нас через весь океан, но внезапно линь обвис.

— Подобрать линь! — крикнул Уэст.

Мы выбрали и приготовились отразить атаку. Но кит всплыл спокойно и медленно. Пошевелись он хоть чуть-чуть, мы бы все оказались в море. Но он лишь дрогнул и погрузил в воду лоб. Линь дернулся. Раздался глубокий рев, а из дыхала кита полилась густая красная кровь. Так могла начаться последняя смертельная схватка, но нет... Несколько минут кит лежал спокойно.

Уэст с ружьем в руках стоял на носу, а я пошел на руль. Боцман внимательно посмотрел и отложил оружие.

— Ты хорошо это сделал, Смолли. Гарпун вошел прямо в сердце.

— Первый раз такое вижу, — только и сказал я.

Мы взялись за него как за обычного кита: лапой якоря пробили дыру в хвосте и привязали к шлюпке.

«Платина» находилась в полумиле от нас и подошла, как только мы вывесили голубой флаг («Кит мертв»). Капитан Маккензи стоял у фальшборта. Когда я поднялся на палубу, он посмотрел мне в глаза и ничего не сказал.

Это было высшей похвалой. Если бы он был недоволен, то говорил бы много...

В ту ночь и много ночей потом я думал о белом ките, о том, что он мог бы сделать с нами, не убей я его одним ударом. Лишь тридцать пять лет спустя я до конца осознал это приключение. Тогда Маркус Джернеган, сын капитана-китобоя, сам большой знаток китобойного промысла, пришел ко мне в Гей-Хед и спросил про Моби Дика. От него я и услышал историю о белом кашалоте, некогда бытовавшую среди китобоев. Этот кит носился по Тихому океану и был страшнее любого другого, когда-либо встреченного людьми.

Когда же меня пригласили на премьеру фильма про Моби Дика, то представили как человека, убившего Моби. Но я не убежден, что киты странствуют из одного океана в другой, и не знаю, был ли то Моби Дик. Я только помню, как капитан Маккензи, разглядывая зубы белого кита, сказал:

— Ему было лет сто. А может, и двести...

Амос Смолли

Перевел Ан. Москвин

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 9134