Путь золотого орла

В фондах отдела драгоценных металлов Государственного Исторического музея хранится немало сокровищ ювелирного искусства, происхождение которых до недавнего времени было загадочным, а имена мастеров, изготовивших их, неизвестны.

О некоторых экспонатах музея, лишь недавно «расшифрованных», рассказывают заслуженный работник культуры РСФСР, кандидат исторических наук М. М. Постникова-Лосева и научный сотрудник музея Б. Л. Ульянова.

На этом украшении (фото вверху) нет ни надписей, ни каких-либо знаков мастера или бывших владельцев его. А в инвентарной книге музея сказано лишь, что это изделие найдено в Троицком соборе Архангельска и передано Государственному Историческому музею в 1935 году Севкраймузеем.

Кем и для кого оно было изготовлено, как попало в Архангельск?

После тщательных исследований и самого украшения и тех отрывочных древних свидетельств о нем, что по крупицам удалось извлечь из старых книг и архивов, постепенно, шаг за шагом удалось восстановить пройденный этим изделием путь.

Его повелел изготовить для своей чалмы семилетний мальчик — турецкий султан Мухаммед IV при вступлении на престол в 1648 году.

Имя мастера пока неизвестно, но можно указать, где, среди каких ювелиров искать его. Дело в том, что самые сложные заказы на драгоценные изделия выполняли для султана стамбульские греки-ювелиры, славившиеся во всем мире искусством шлифовать и оправлять драгоценные камни, покрывать металл золотой эмалью такого чистого и яркого цвета, что перед ним меркли даже самоцветы.

Эти ювелиры могли удовлетворить самый прихотливый и изощренный вкус. По свидетельству Эвлия Челеби, дипломата и путешественника, написавшего многотомную «Книгу путешествия», эти мастера-греки «имеют индийские алмазы, бадахшанские рубины, бирюзу из Нишапура, рыбий глаз из Судана. Особенно хороши драгоценности, отделанные кораллами, а агатовых зерен даже гуси не клюют!». Он пишет, что эти искусные мастера выполняют заказы султана и «посланников других стран, которые просто слепнут от блеска и великолепия».

И можно представить себе, как, получив приказание султана, мастер-грек начал работу. Прежде всего он пересмотрел все имевшиеся в наличии драгоценные камни. Он отбросил, как слишком простые, камни, недостойные украшать чалму Мухаммеда IV, — сердолик и агат из индийских рек, цейлонские и сиамские сапфиры различных оттенков, от нежно-голубых до темно-синих, и остановил свой выбор на самых модных в ту пору у ювелиров Стамбула камнях. Это были чистые и холодные, как капли утренней росы, индийские алмазы из песков и глинистых наносов Голконды, красные с малиновым оттенком рубины, светло-розовые турмалины из Бирмы и зеленые, как первая весенняя трава, изумруды, или «испанские смарагды», как их тогда называли, вывезенные из Колумбии.

А «главным камнем» мастер выбрал изумруд с крупное голубиное яйцо величиною, глубокого зеленого цвета, уже обработанный, отшлифованный неровными мелкими гранями... Ведь, гласят древние сказания, изумруд отгоняет дурные сны, отводит черные мысли. Змеи и скорпионы не приближаются к тому, кто носит изумруд, — змея слепнет, и из глаз ее льется вода, если перед ней держать изумруд. Если на изумруд поглядеть с утра, то весь день будет легким и на сердце будет светло.

Долго всматривался мастер в таинственную зелень прекрасного камня, пока в его воображении не возник четкий рисунок того украшения, которое он сделает для султана, — золотой цветок граната, легкий и нежный, в самом центре которого будут гореть загадочные огни дивного камня.

Такую работу нельзя выполнить быстро.

Прежде всего надо хорошо отшлифовать мелкие камни, которые украсят обрамление изумруда. Надо приготовить эмаль различных цветов. Многие дни и ночи не угасал огонь в горне, пока мастер окрашивал и плавил стекловидную прозрачную эмалевую массу. С большим искусством и неистощимым терпением вел мастер кропотливую работу. Добавив в стекловидный сплав окись олова, он получил белую эмаль, окиси железа и серебра дали ему зеленый и желтый цвета, окись меди — различные оттенки голубого. Иридий дал ему возможность получить блестящую черную эмаль, и, наконец, он приступил к самой дорогой окраске — золотом и получил прозрачный, ослепительно яркий красный цвет. Затем, растерев куски эмали в тончайший порошок, мастер рассыпал его по баночкам и залил водой. Получилась жидкая цветная кашица. Неспешно, терпеливо накладывал он теперь эмаль цвет за цветом, ставя после каждого наложенного слоя золотое украшение в печь, чтобы эмаль расплавилась. И после каждого обжига надо было еще шлифовать и полировать эмаль, пока она не станет идеально гладкой и блестящей.

Под большим изумрудом, укрепленным на шарнире, мастер сделал углубление, залив его зеленой эмалью, куда можно будет вложить и благовония и яд — как будет угодно султану.

Но и на этом работа не кончилась. Надо было тщательно отделать и обратную сторону украшения — рассыпать на белом, голубом, синем и зеленом фонах мелкие золотые цветы.

Наконец настал день, когда украшение со вставленными в него перьями было прикреплено к султанской чалме.

Но золотое украшение с изумрудом на чалме султана красовалось недолго. В далекую Москву готовилось посольство с султанской грамотой, в которой Мухаммед IV просил русского царя оказать ему «свою любительную дружбу». Посла нельзя было отправить с пустыми руками, он должен был везти богатые дары.

В Московском Кремле посольство турецкого султана было принято в Грановитой палате. В торжественной обстановке посол явил привезенные дары султана и визиря.

Здесь были седла, украшенные по серебряной оправе бирюзой, и шелковые кушаки с золотой каймой на концах, и лук бухарский с камышовыми стрелами, и круглый,. бархатом обтянутый щит в серебряной золоченой оправе, и золотые украшения с плоскими, хорошо отшлифованными камнями и эмалью. И, наконец, поверх всей этой груды даров слуга положил золотой с изумрудом цветок граната.

Дьяки осматривали, мерили, взвешивали, скрипя гусиными перьями, вписывали в толстые книги и относили все ценности на Казенный двор — хранилище царской вещевой казны. И на много лет легло там, среди цепей, серег, перстней и нашивок золотое украшение с большим изумрудом.

Затем на много лет сведения об этом украшении исчезают. Вновь они появляются в 1683 году — и эти сведения оказались связанными с одной из страниц истории России. Выяснилось, что царевна Софья послала его в подарок Афанасию Любимову, архиепископу Холмогорскому — человеку широкообразованному, знатоку латыни и греческой словесности, политическому деятелю, пользующемуся доверительным расположением Петра. Что же заставило Софью, опиравшуюся в своей борьбе за российский престол на реакционные силы, одаривать Афанасия Любимова? Ответ может быть только один — Софья искала сторонников и среди тех, кто поддерживал начинания Петра.

...Грамота заготовлена, в ней стоят три имени: ее, Софьино, имя рядом с именами царей Ивана и Петра. И вместе с грамотой Софья посылает подарок — золотой цветок граната.

7 апреля 1683 года после месячного путешествия посланец из Москвы прибыл в Холмогоры и вручил Афанасию дар царевны. С низким поклоном принял Афанасий царскую грамоту и подарок царевны Софьи.

Но что делать с этой вещью? В казну прятать жалко, а как использовать — неизвестно. И передал он подарок холмогорскому серебрянику, который превратил цветок граната в двухголового орла, перевернув украшение вверх ногами. Хвостом золотого орла стал выступ для перьев, раскрытыми крыльями — округлые ажурные боковые части украшения, а серебряные две головы мастер сделал сам и приклепал, украсив мелкими красными и зелеными камешками.

Носил ли Афанасий это украшение, словно обретшее под руками архангельского мастера вторую жизнь, неизвестно. Но хранил его бережно среди других сокровищ. А вскоре Афанасий, с неукротимой энергией помогавший Петру I в постройке Новодвинской крепости, в защите и укреплении русских границ и оставивший после себя не только громадную по тому времени библиотеку, но и такие свои рукописные труды, как «Сочиненный реестр из дохтурских наук» в 54 главах и «Описание трех путей из России в Швецию, со сведениями о стратегическом состоянии шведских городов, их укреплениях, торговле, географическом положении и прочее», от «чахоточной скорби» умер.

А золотой орел с изумрудом сказочной величины осел в ризнице Троицкого собора до тех пор, пока советские исследователи не пометили его ярлычком «Музейная ценность»...

Каравелла Марка Антокольского

Это изображение Петра I, стоящего на капитанском мостике серебряной каравеллы, символизирующей устремленную в будущее Россию,— точная копия всемирно известной скульптуры выдающегося русского скульптора Марка Матвеевича Антокольского. Антокольский часто копировал сам свои монументальные скульптуры в уменьшенном виде, создавая на их основе новые скульптурные композиции. Не принадлежит ли к числу таких работ и эта скульптурная серебряная группа, хранящаяся в нашем музее как работа неизвестного мастера конца XIX века? Вот что предстояло выяснить. В музейных архивах никаких документов, связанных с этой скульптурой, не сохранилось. Правда, при расчистке каравеллы удалось обнаружить гравированную надпись: М. Antocolsky. Вряд ли эта надпись могла означать то, что эта каравелла была подарена скульптору, или то, что автор ее просто отдал дань уважения Антокольскому. Видимо, это была надпись мастера, М. Антокольского. Дальнейшее исследование открыло еще одну надпись на скульптуре — это было имя известного французского ювелира конца прошлого века Люсьена Фализа. Значит, серебряная каравелла была изготовлена в Париже в конце века? Именно в Париже жил в это время и Антокольский.

Мы исследовали все дневниковые записи, переписку Антокольского, высказывания и воспоминания современников, относящиеся к этому периоду жизни скульптора. И вот в воспоминаниях критика В. Стасова проскальзывает сообщение, что президент Академии художеств лично заказал М. Антокольскому подобное серебряное украшение. А в одном письме, датированном октябрем 1896 года, скульптор пишет, что заказанное ему украшение готово. Заказ на украшение от президента Академии художеств скульптору мог быть дан не ранее, осени 1891 года, так как есть сведения, что именно тогда состоялась первая встреча Антокольского с президентом академии.

Итак, между 1891 и 1896 годами Антокольский создал серебряное настольное украшение с фигурой Петра I. Известно, что в 1896 году отмечался двухсотлетний юбилей русского флота, созданного Петром I. И есть все основания утверждать, что серебряная каравелла с Петром I на капитанском мостике — неизвестная ранее работа выдающегося русского скульптора М. Антокольского — и посвящалась этому событию.

Серебряные сады Григория Новгородца

Луч света тонко очерчивает на серебряных стенах сосуда диковинные листья, причудливые цветы, распустившиеся в хитросплетении сказочных растений, среди которых глаз улавливает очертания зайцев, собак, птиц, заботливо вьющих свои гнезда; внизу, в тихой и чистой воде, дремлют тяжелые рыбы — средневековый символ мира и спокойствия... Им нет предела, этим зарослям, и кажется, что этот сосуд виделся мастеру неким подобием Земли, которую он украсил бесконечным цветущим садом.

На сосуде нигде нет подписи мастера, прошло уже около трехсот лет с тех пор, как вырос этот серебряный лес, и все же удалось узнать имя человека, взрастившего его.

Далеко за пределами Руси славились в XVI—XVII веках новгородские серебряных дел мастера — серебряники, создавшие свою школу резьбы и чеканки по серебру и золоту. Украшенные ими стаканы и чаши, кубки и ковши поражали современников узорами, в которых символика христианства переплеталась с отзвуками полузабытых языческих представлений предков, ибо традиции серебряного дела в Новгороде были не моложе самого города: многочисленные инструменты серебряников, ювелирные изделия и заготовки были обнаружены археологами даже в слоях X века. О размахе же ювелирного дела в Новгороде свидетельствуют бесстрастные записи в писцовых и лавочных книгах: в конце XVI века, например, здесь работало 93 серебряника, не считая крестечников, сережечников, колечников...

Сейчас изделия новгородских мастеров разбросаны по многим музеям страны, зачастую они безымянны — летописи почти не сохранили имен ювелиров, резчиков, чеканщиков. И только изредка среди записей — сколько какого серебра отпущено тем или иным монастырским владыкой на изготовление сосуда — мелькнет имя мастера.

В нашем музее, Государственной Оружейной палате, Русском музее Ленинграда хранятся шесть серебряных сосудов: четыре больших стакана, ковш и кружка, покрытые затейливым, изощренной фантазии узором. Исследование узоров позволило сделать вывод, что все они сделаны рукой одного и того же мастера-новгородца. Но кто этот мастер, было неизвестно.

Ключом к разгадке явились как бы продолжающие орнамент две надписи, сделанные на стаканах. На стакане, хранящемся в Оружейной палате, выгравировано: «Стокань великого гсдна преосвященного Питирима митрополита великого Новгорода и Великих Лук зделанъ ис казенного серебра». Надпись на другом стакане гласит, что он принадлежит «святейшему Питириму патриарху Московскому и Всея Руси» и изготовлен 1 сентября 1672 года.

Известно, что Питирим был новгородским митрополитом с 1644 по 1672 год, а затем был избран патриархом всероссийским и переехал в Москву. Значит, работа новгородского серебряника, украсившего первый стакан, так понравилась Питириму, что, даже став одним из могущественнейших людей Руси, уже будучи в Москве, где были свои придворные ювелиры, он не забыл мастера с волховского подворья. И тогда появилась надежда, что имя столь знаменитого мастера может где-нибудь проскользнуть в писцовых книгах.

После длительных поисков в архивах удалось найти запись о том, что к 1 января 1672 и 1 января 1673 года по заказу патриарха московского изготовлено два стакана «по образцу против прежнего», который «новгородец Григорий серебряник... прислал зделав преж сего в келью патриарха».

Может быть, это упоминание относится к каким-то другим стаканам? Но дотошные писцы, кроме имени мастера, указали: «а в деле в тех двух стаканах вес 4 фунта 62 золотника». Вес исследуемых стаканов совпадал с древней записью.

Итак, мы узнали не только имя мастера, но и смогли проследить, как от года к году, не изменяя выработанному стилю, мастер Григорий усложнял свои узоры, вводил в свои сюжеты новые образы, свидетельствующие о его обширных познаниях как «книжной мудрости» и европейской графики, так и народного искусства русского севера.

А дальнейшие архивные поиски позволили установить, что молва об искусстве новгородского мастера разнеслась далеко за пределами Новгорода. И не только митрополит Питирим, покинув Новгород, увез с собой память об этом серебрянике, но и в Пскове, где были свои знаменитые резчики и чеканщики, заказывали ему драгоценные сосуды и церковную утварь. Сохранились записи, датированные 1674 годом, о том, что из Псково-Печерского монастыря «в Великий Новгород серебрянику Григорию Иванову делать ковши новые в монастырь». По аналогичным записям, сохранившимся в архивах, можно судить, что подобные заказы Григорию посылались неоднократно.

Но казалось странным, что Григорий, работавший по заказу московского патриарха, не покидал Новгорода. Почему Питирим, переехав в Москву, не вызвал туда и полюбившегося ему мастера? Ведь так обычно поступали со всеми ювелирами, изделия которых нравились царю или патриарху, нередко насильно, против воли отрывали их от родного насиженного места, присылали за ними подводы и переселяли в столицу, где они работали в художественных мастерских Московского Кремля...

И этому нашлось объяснение в архивах. В переписных книгах Новгородского «на Софийской на Торговой стороне посада» от 1677—1678 годов указан двор на «Славкове улице», в котором живет посадский человек Григорий Иванов, серебряник, с семьей, и сделана лаконичная, но о многом говорящая приписка: «Он — Григорей безногий».

Пока это все, что мы можем сказать о Григории Иванове. Известны точно только шесть его работ. Мы не знаем, ни когда он родился, ни когда умер. Но в истории русского искусства появилось имя еще одного мастера.

 
# Вопрос-Ответ