Степь, солнце, люди...

01 ноября 1970 года, 00:00

Соембо для всех и для каждого

Профессор Бямба Ринчен, филолог, этнограф и поэт, член Монгольской академии наук, улыбчивый бард с белыми усами и венчиком волос над высоким лбом, склонился со мной над соембо — национальной эмблемой монгольского народа.

Трехпалое пламя, олицетворяющее тепло жизни в прошлом, настоящем и будущем; под ним — Солнце и четвертушка Луны. Древние легенды гласят: «Прародитель монголов — первая четверть Луны, а мать — ясное Солнце». Вместе эти три символа — огонь, Луна и Солнце — расшифровываются как гимн народу, который жил, жив и будет жить. Но жизнь народа нуждается в защите, и поэтому ее охраняют воткнутые в землю острия двух копий. Два горизонтальных прямоугольника означают: «Пусть весь народ сверху донизу будет прямодушен и честен». Между ними изображения двух рыб с открытыми глазами; рыбы — символы разума и мудрости, символы двуединства всего живого на земле — мужского и женского начала. Вертикальные прямоугольники, обрамляющие эмблему, как бы заключают всю ее в крепостные стены, иллюстрируя пословицу: «Два друга вместе крепче каменных стен».

Символика соембо идет из такой древности, что еще Марко Поло, вернувшись в родную Венецию после семнадцати лет службы при монгольском дворе, рассказывал, что видел в Каракоруме знамена, «помеченные знаком Солнца и четверти Луны». Она настолько понятна монголам, что в XVII веке глава «желтой церкви» (так называли ламаизм) составил алфавит на основе знаков соембо. Эмблема настолько понятна, что Цокту-Лайджи, поднявший в XVII веке восстание против маньчжуров-завоевателей, взял соембо на свое знамя. А в 1921 году отряды Сухэ-Батора несли изображения трехпалого пламени, Солнца, Луны и рыб на своих красных флагах.

Последние столичные новости.

Сейчас соембо — символ Монгольской Народной Республики. Только вверху, выше огненного трехпальца, вознеслась звезда — эмблема революции.

Как у всякого символа, у соембо множество значений. Каждый человек может составить даже свой личный символ из этих изящных значков.

Профессор Ринчен достает с полки книгу:

— Первый репортаж о монголах привез в Европу Марко Поло. Ему нельзя отказать в журналистской наблюдательности. Смотрите: «...Они зимой держатся близ мест, где находят пищу для лошадей и овец, а летом кочуют в поисках свежести по горным склонам. Дома они делают из шкур, которые крепят на шестах и перевязывают веревками. Дома эти круглые, и их легко увезти с собой. И где бы ни поставили они затем свой дом, называемый юртой, дверь ее всегда обращена на юг...

Они живут мясом, молоком и сыром. Пьют молоко кобылиц, чудное на вкус, похожее на белое вино, и зовут его кумыс... Они могут поэтому всю ночь оставаться в седле с оружием и превозмогать самые тяжкие лишения».

По центру Улан-Батора ездить на лошадях запрещено: висит специальный знак — конская голова. А на центральную площадь, которая шире пляс де ля Конкорд, запрещен доступ и автомобилям. Площадь с памятником Сухэ-Батору окружена правительственными зданиями, на ней стоит опера и Академия наук, где в своем кабинете меня принимает профессор Ринчен.

Опера и академия. Эти вещи имеют особый смысл для Монголии, вынырнувшей в 1921 году из долгого средневековья, в котором держали ее китайско-маньчжурские владыки. В стране было всего две начальные школы и... 747 ламаистских монастырей! Жестокий тибетский буддизм отрицал науки и искусства. Страна вместо врачей знала шаманов. Ее безнаказанно грабили иностранные купцы и терзали собственные феодалы... На территории, где трижды умещается Франция, медленно умирал народ, сегодня явивший миру изумительный пример возрождения. Опера, университет, Академия наук, музеи, театр... Если вспомнить, что во Франции университет был открыт в год рождения Чингисхана, понимаешь цену привычным сегодня понятиям.

Спустившись по трапу на летное поле, я с минуту тряс головой, стараясь сбросить с себя оцепенение четырнадцати часов лета. Пузырящийся сентябрьский воздух вливался в легкие, изгоняя усталость. Было по-осеннему прохладно. Хотя что значит «по-осеннему»? В этой открытой всем ветрам стране случается, что в июне выпадает снег. А в июле солнце прогревает каменистую землю до плюс сорока, чтобы зимой дать ей остынуть в январе до минус сорока. От таких переходов трескаются камни.

Я знал, что ветры здесь способны, если верить монгольской сказке, «выгнать из озер воду и разбросать рыб по степи». Я был готов к тому, что это страна неутомимых всадников, способных «превозмогать самые тяжкие лишения».

И вот он едет навстречу «Волге», в которой встречали меня хозяева, мой первый всадник. Вглядевшись внимательно, я увидел, что это женщина. Я попросил остановить машину и нацелил фотокамеру. Женщина расправила складки своего халата — дэли. Ногти амазонки покрыты бледно-розовым лаком. Она мило улыбается в ответ на мой вопрос: да, верно, она возвращается из городской парикмахерской, где поправляла прическу и делала маникюр... Таковы кочевники семидесятых годов.

Улан-Батор уютно примостился в долине. Древние горы, изъеденные эрозией, переходят во всхолмленную степь. Дома стоят просторно, обращенные дверями на юг, не стесняя себя рамками городской черты: с краю к ним подстраиваются юрты. Мне говорят, что летом из бетонных домов жители охотно переселяются в комнаты из войлока.

Много молодежи на улицах — начался учебный год в вузах. В автобусе дэли соседствуют с европейскими костюмами. Эти цветастые халаты, часто подбитые изнутри мехом, подпоясанные широким кушаком, чудесно приспособлены к постоянным ветрам и переменам климата, не стесняют движений, удобны в седле, будь то на лошади или на мотоцикле. Но вряд ли они подходят, чтобы сидеть в них за рабочим столом или стоять у станка в цехе. Так что как повседневная одежда в городе дэли обречен. Жаль.

Дорога, дорога без конца

Перед гостиницей выстроились легковые такси. Может, одно из них повезет меня по стране? Нет. Для меня приготовлен советского производства вездеход ГАЗ-69. В степи, мне сказали, нет дорог, но зато сама степь — сплошная бескрайняя дорога. Впрочем, нужен ли здесь, в степи, асфальт? Это еще вопрос. В здешнем резком климате, где снег лежит по полгода, содержание и очистка шоссе стоили бы весьма дорого. Особенно если вспомнить, что страна вытянулась на две с половиной тысячи километров с запада на восток, что 70 процентов населения связаны с кочевым скотоводством.

Мы ехали, ориентируясь по скоплениям черных точек, которые, вырастая, оказывались стадами. Пугливые лошади срывались с места: черные, с блестящими боками коровы, слишком одомашненные, равнодушно глядели на нас; бараны поднимали облако пыли; верблюды, не переставая жевать, вскидывали голову, окидывали нас царственным взором. Ржавело на горизонте солнце, колыхались травы. Только не было людей.

Мы едем уже четыре часа и не встретили еще никого. Меня начинает снедать подспудное беспокойство. Это сосущее чувство знакомо всякому курильщику, лишенному табака. А мы лишились людей... Может, мы едем не в том направлении?

Шофер замечает, что солнце повисло справа от машины, хотя к этому времени должно быть сзади, и круто, на 90 градусов, поворачивает руль, бросая «газик» в сторону холмов... на мой взгляд, ничем не отличающихся от соседних. Шофер — наш лоцман в степном море.

Так прошли четыре часа пути. Ни единого встречного. 1 250 тысяч жителей на полтора миллиона квадратных километров. Меньше одного человека на квадратный километр.

Мой спутник молчит — нет человека, ценящего больше слово, чем монгол. Слово должно быть весомо, значимо.

Земные дела божьих слуг

Впереди показывается какая-то полуразрушенная постройка. Покинутый поселок? Заброшенная овчарня? Нет, бывший ламаистский монастырь. Один из семи с лишним сотен, которые насчитывала Монголия в 20-м году. Памятник национального несчастья.

В 1916 году англичанин Кент, проехавший всю Монголию, отмечал: «Что касается полнейшей зависимости, темноты и бедности монголов, то они обязаны этим ламаизму, своеобразной форме буддизма, завезенной из Тибета и ставшей подлинным кошмаром там, где он пустил корни».

В 1920 году американец Чампен Эндрюз после годичного пребывания в стране писал: «Большинство лам имеют весьма смутное представление о религии и занимаются по большей части сугубо земными делами. В целом можно сказать, что это вредная прослойка, и мне думается, что закат страны связан в основном с распространением этой гибельной религии... Чуть не половина мужского населения живет за стенами ламаистских монастырей... Большая часть их паразитирует, морально и физически ослабляя нацию, ведет ее к вырождению».

Каждая семья была обязана отдать нескольких сыновей в ближайший монастырь. 747 монастырей при ограниченном населении — цифра гигантская. Сначала как ученик, потом как послушник, а затем как лама, мальчик, юноша, мужчина пас гигантские монастырские стада, перегонял их по степи, доил кобылиц и коров, стриг овец, выделывал войлок для юрт, содержал монастырь. А деньги не выходили из монастырских стен.

Как могла развиваться экономика, отягощенная подобным грузом?

Кроме того, каждая семья обязана была платить дань монастырю скотом либо деньгами. К этому добавлялись обязательные подарки и подношения. Когда верховный лама Богдо-Геген отправлялся в паломничество в Лхасу, в далекий Тибет, вся Монголия облагалась данью, для того чтобы поездка оказалась достойна высокого сана.

Ламаизм яростно противился любому образованию вне монастырских стен, а там обучение шло на тибетском языке и заключалось в зазубривании молитв. Народу грозила ни много ни мало потеря родного языка. А теряя свой язык, народ терял душу.

В моральном отношении монастыри являли столь же мрачную картину. Свидетельства очевидцев говорят о воровстве, нечистоплотности лам, вымогательстве. Связанные обетом безбрачия, ламы брали себе «в услужение» самых красивых девушек, а зачастую и замужних женщин.

Молодые власти Монгольской Народной Республики получили в наследство этот груз. Ламы сохраняли поначалу свое влияние среди разбросанных по необъятным просторам кочевий. Тот же Эндрюз утверждал: «По моему мнению, сопротивление лам можно будет сломить только силой». Он оказался плохим пророком. К силе не прибегли.

Какое-то время власти ограничивались разъяснительной работой, лекциями и брошюрами. Больные были помещены в лечебницы. А за нарушение закона о безбрачии ламы подвергались теперь не только религиозному, но и уголовному наказанию. Была принята единственная радикальная мера — отныне по закону в монастырь мог поступить подросток, получивший... среднее образование. Естественно, приток монахов сразу же иссяк: юношей, имевших на руках аттестат зрелости, привлекала иная жизнь. Затем в поход по монастырям отправились летучие бригады. Молодым послушникам предлагали организовать с государственной помощью скотоводческие кооперативы. Те согласились. Так появились артели из «революционных лам», переставших подчиняться Богдо-Гегену. Их становилось все больше и больше. Монастырские стены были не в силах более отгораживать людей от жизни. Эти артели заложили зачатки местной промышленности в отдаленных районах. Дело пошло настолько хорошо, что у ремесленников уже не оставалось времени на молитвы. Перед угрозой окончательной потери своего влияния ламы пошли на сговор с врагами республики. В 1938 году, когда японцы, оккупировав Маньчжурию, сосредоточили войска на границах Монголии, в 23 монастырях были обнаружены склады оружия японского производства. Около сотни монахов, виновных в заговоре, предстали перед судом.

Но и после того, как нашли оружие, монастыри не были закрыты. В Улан-Баторе я разговаривал с верховным ламой, а в музее религии крутил молитвенное колесо вместе с девушкой, пришедшей сюда на экскурсию из соседней школы. Но все это было потом, по возвращении. А пока меня ждала пустыня Гоби. («Гоби» по-монгольски и есть «пустыня».)

Дом

Мы едем, никуда не приближаясь, ни от чего не удаляясь. Таково, во всяком случае, мое ощущение.

Ярко-белое пятно на серо-зеленом фоне — юрта. Люди! Мы не спрашиваем, можно ли нанести визит: в этой стране гостеприимство — не только традиция, но насущная необходимость. Оно само собой разумеется. В кодекс чести монгольского воина входила защита любого человека, даже врага, если он оказывался под его крышей. Нас встречают белозубыми улыбками. (Право слово, этому народу еще долго не понадобятся дантисты.) Церемонно знакомимся. Хозяину на вид лет сорок, его жена выглядит моложе; двое детишек цепляются за мамин дэли. Рядом с юртой на высоте человеческого роста натянута веревка, и на нее нанизаны короткие поводки для шести лошадей.

— Почему вы привязываете их таким способом?

— Иначе они перегрызут веревку и убегут.

— Далеко?

— Нет. Они будут ходить возле юрты, но заседлать их уже не удастся, — в голосе хозяина уважение к характеру коня.

— Это все ваши?

— Да.

— Все шесть?

— Да.

— К чему так много лошадей?

Он не успевает ответить. На пороге юрты появляется жена, переодевшаяся в нарядный красного шелка дэли, подпоясанный зеленым кушаком, и широким жестом приглашает нас войти.

Сегодня монгольские школьники приходят сюда на экскурсию. Но еще полвека назад дацан — ламаистский монастырь — был символом национального несчастья.

«Счастлив тот, кто принимает гостей, счастлив дом, где у входа всегда привязаны лошади». Этой пословице монголов не менее тысячи лет.

Жесты. Пока только гостеприимные жесты — традиция велит тратить меньше слов-обманщиков. Входим.

Юрта состоит из четырех-восьми кусков лучшего изоляционного материала — войлока. За полчаса можно демонтировать дом, отвезти его и поставить в пятнадцати-двадцати километрах. Едва войдя в юрту, чувствуешь под ее куполом прохладу. Точно так же, как зимой она хранит тепло. Кирпич и бетон хуже переносят переходы от +40° к —40°, трескаются, дают «течь». Единственно надежную герметизацию обеспечивает войлок. А от дождя юрта закрывается непромокаемым брезентом.

Больше двух метров в высоту, диаметром от восьми до десяти метров, юрта внутри кажется куда больше, чем снаружи. Пол покрыт толстым ковром, потолок держат покрытые геометрическим орнаментом рейки, сходящиеся в центре вокруг отверстия для печной трубы. Сбоку постель, закрытая разноцветным пологом. Большие сундуки с тяжелыми серебряными ручками, этажерка с книгами и батарейным приемником, фотографии в рамках... Жилой дом.

Мы садимся спиной к фотографиям, лицом к печке. Перед нами миниатюрный столик, где стоят конфеты, бисквитные печеньица, пастила, кусковой сахар и пиалы. Хозяин, начав «кумысную церемонию», включает приемник и настраивает волну на музыку. Затем наливает по первой пиале знаменитого напитка.

Я пробую. Жидкость игристая, с легкой горчинкой, немного напоминающая по вкусу темное пиво, напоенное запахом степных трав. Тонизирующий напиток, содержащий всю гамму аминокислот, — чудесное средство против туберкулеза. В старину монгольские всадники могли мчаться целый день на лошади, не чувствуя усталости, питаясь лишь одним кумысом и кусочками сушеного мяса. Более того, всадник приучал и коня есть сушеное мясо, чтобы тот быстрей восстанавливал силы. Это один из секретов головокружительной скорости монгольской конницы.

В приподнятом настроении мы поехали вместе с хозяином к соседу, жившему в двадцати километрах. Гость в доме — как не поделиться этой радостью с другом!

Войлочный дом прятался с подветренной стороны за холмом. Его видишь не сразу. Может, и раньше на пути они были совсем недалеко, только я их не видел? Скорей всего. Чужестранец, я судил об этой земле по своим представлениям.

В новой юрте тот же ритуал гостеприимства. Кумыс. Забеленный молоком плиточный чай. Мои вопросы встречают самое серьезное внимание. Естественно, раз человек приехал из такого далека, ему это важно знать. Сколько скота пасет он? 1300 овец. Да, все восемь лошадей на привязи возле юрты его собственные. Еще у него семь верблюдов.

— Зачем так много?

— Как же... Везти юрту надо? Дрова возить надо?

— Есть ли вода?

— Техники приезжают бурить скважину всякий раз, как переходим на новое пастбище... Часто ли переходим? Раз десять за год... Пастух-хоньчин, что означает эта профессия? Животновод, ветеринар, стригаль... Да, радио у меня давно, премировало правление госхоза за высокий настриг шерсти. Какие передачи нравятся больше? Музыка и... хорошая сводка погоды!

Смеемся.

Двое сыновей хозяина учатся в столичном университете: один — на зоотехника, второй — на врача. Каникулы проводят у отца — вон их книги. Подхожу к полке. Монгольские названия и вдруг неожиданно... Стендаль, «Красное и черное», по-французски, издано в Улан-Баторе.

— Это дочка, младшая у меня. Будет учительницей в Далан-Дзадагаде.

Охота на динозавров

Далан-Дзадагад, семнадцать часов езды на «газике», столица монгольского Гоби. С балкона гостиничного номера я смотрю на аллею деревьев, которую с двух сторон обтекает центральная улица. Аллея из кряжистых, издерганных дыханием пустыни деревьев. Что стоило вырастить их здесь.

Трещат мотоциклы «Ява», на которых уверенной кавалерийской посадкой, подвернув полы дэли, восседают бригадиры — они съехались в город по своим кооперативным делам. Можно ли назвать ее пустыней, Гоби? Миллион голов скота, передвижные автолавки, более двух десятков поселков... Жизнь. Но цепочка верблюдов, уходящих на юг, где за последним рядом домов виднеются первые дюны, свидетельствует — да, пустыня.

Свирепая каменная черепаха, которая давно уже никого не страшит, — вот и все, что осталось от столицы империи Чингисхана.

70 миллионов лет назад Гоби была болотистым краем, где, круша папоротники, бродили динозавры. Охота на них продолжается и поныне. Скелет мастодонта, который я видел в музее в Улан-Баторе, был выкопан здесь, в песках Гоби. Точно так же, как скелеты его кузенов, украшающие ныне экспозиции музеев Москвы, Ленинграда и Нью-Йорка. Россыпь окаменелых яиц динозавров лежит за толстым стеклом. Эта мера предосторожности, мне сказали, принята после того, как один американский турист положил пару яиц в сумку...

Динозавры поступили разумно, вымерев. Им было бы сейчас неуютно среди песков. Зато другие доисторические создания — предки современной лошади — сохранились. Именно здесь, в Гоби, бродит несколько табунов их общей численностью в сорок голов. Охота на них в отличие от «охоты» на динозавров строжайше запрещена правительственным декретом.

Делан-Дзадагад, столица Гоби. Бетонные многоэтажки, на которых бы не задержался взгляд ни в одном другом месте. Но здесь? Техникум, средняя школа, больница, Дом культуры с кинозалом, кожевенная фабрика, молокозавод, магазины, типография, своя газета. С почтением гляжу на пиво в витрине магазина: оно проделало 600-километровый путь, прежде чем попасть на полку.

Следующее утро застает меня в Хугарте. Мимо окна на первом этаже гостиницы (она же дом отдыха при водолечебнице — здесь бьют горячие ключи) проплывают двое мальчишек в школьных куртках и девочка в черном форменном переднике. Я глянул им вслед — маленькие кавалеристы съезжались к кирпичному зданию школы. Тихое школьное утро в пустыне Гоби.

Комбайн и черепаха

Сюда в XIII веке приезжал вручать свои верительные грамоты посол короля Франции. Здесь день и ночь бил из четырех рожков фонтан. Придворный этикет не позволял здесь появляться больше одного раза в одном и том же одеянии. Здесь восседал правитель самой большой империи, которую знал мир. Здесь был ее центр: Каракорум, столица Чингисхана.

Столица, от которой осталось лишь немного черепицы да вырубленная из гранитного монолита черепаха, чья свирепая морда уже никого не пугает. Остался лишь рубец на древе истории, который получил наименование «монгольское нашествие». Внешне факты выстраиваются в четкую картину.

Один из монгольских князей по имени Чингисхан сумел объединить под своей десницей кочевые племена и бросить их, в общей сложности около трех миллионов человек, на завоевание тогдашнего мира. Этот поход закончился через тринадцать лет после смерти самого Чингисхана. Его наследники контролировали к этому времени империю, начинавшуюся у Тихого океана, включавшую всю Центральную Азию (в том числе Китай) и доходившую до Адриатики.

Империя, созданная страхом, была обречена. Как были обречены все они, созданные до и после Чингисхана. Более того, за сравнительно короткий исторический период кровавые походы хана задержали не только развитие соседних стран, но в конечном итоге опустошили и обеднили его собственную страну. Это не мешает, правда, кое-кому поднимать его имя на щит в качестве примера для подражания.

Многое может вызвать в памяти каракорумская черепаха, чья свирепая морда уже никого не страшит. О многом напоминает. О том, что человеческий гений, направленный на завоевания, оставляет грустное в своей бессмыслице зрелище. Такое, как вот эта черепаха посреди пустой степи...

Хотя нет, не пустой. Из низины до меня доносится характерный стук комбайна. Стрекоча, машины идут фронтом в десяток километров шириной. На этих землях был заложен в 1956 году госхоз. Сейчас им освоено 232 тысячи гектаров.

Земледелие — новинка в стране скотоводов; прежде догмы ламаизма запрещали трогать поверхность земли. За довольно короткий срок Монголия стала полностью обеспечивать себя хлебом и теперь экспортирует его. Еще одна новинка в монгольских степях: плантации огурцов, помидоров, капусты, лука, картофеля.

В правлении госхоза меня угощают салатом, и телефонистка, взявшая на себя функции хозяйки, украдкой смотрит — как впечатление? Я чмокаю — вкусно. Хозяева довольны. Скотоводы привыкают к вкусу овощей. Основным традиционным продуктам питания — мясу и молоку — придется потесниться на столе арата.

Благодарю хозяев. Прощаюсь. Время пускаться в обратную дорогу. Мы договорились встретиться в Улан-Баторе с профессором Ринченом. Только наш разговор на этот раз будет не об истории, а о завтрашнем дне.

Пьер Рондьер, французский писатель для «Вокруг света»

Перевел с французского М. Сыневин

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 6670