Алейжадиньо

01 октября 1970 года, 00:00

Фигуры евангельских палачей Алейжадиньо ваял с португальских гвардейцев.

История жизни отверженного мастера

Сан-Жоржи едет по городу

Солнце нещадно печет, обволакивая Вилу-Рику тягучим зноем. Бранясь себе под нос, что его отвлекают от дела, торопливо взбирается по узкой улочке к дворцу губернатора низкорослый мулат. Грозный сеньор Бернардо Жозе де Лорена — повелитель громадного бразильского капитанства Минас-Жерайс, снабжающего заморскую Португалию золотом, топазами, аметистами, алмазами и прочими драгоценностями, — не любит ждать. Потому-то так спешит, обливаясь потом, мулат, спешит, спотыкаясь об округлые бока булыжника, — подъезд к губернаторскому дому был вымощен совсем недавно, и подковы лошадей еще не успели стесать камни.

У дверей мулата останавливает стража. Из прохладного салона выходит адъютант губернатора Жозе

Роман, увитый аксельбантами и остро пахнущий пряными лиссабонскими духами. С высоты своего роста он окидывает мулата ленивым взглядом и морщится: «Ну и урод же ты, любезный...»

Но пришедший, видать, не робкого десятка. Он резко вскидывает широколобую голову и, покатав желваки под небритой щекой, спрашивает: «Меня звали только для того, чтобы сообщить это?»

Хитрец, он прекрасно знает, зачем его звали: губернатор хочет заказать ему какую-то новую работу. Проект храма или алтарь. Но он знает себе цену, и негоже позволять каждому попугаю оскорблять себя. Мулат поворачивается и собирается уходить, но в этот момент на балконе появляется сам губернатор. Щурясь от яркого солнца, он кричит:

— Появился? Ну, входи, входи!

В конце беседы губернатор хлопает его по плечу:

— Все ясно? Сан-Жоржи должен быть достаточно большим, чтобы его можно было везти на лошади, посадив верхом! Не забудь, кстати, раздвинуть ему ноги в коленях. Но самое главное — рост. Маленький святой оскорбит людей. Сделай его в натуральную величину... — И, скользнув взглядом вокруг себя в поисках надлежащего сравнения, губернатор заключил: — Не меньше, чем он... — И кивнул головой на застывшего за креслом Жозе Романа.

— Будет сделано, ваша светлость, — сказал мулат, внимательно поглядев на адъютанта. Потом он, как положено, попятился к дверям, и, прежде чем поклониться, снова задержал взгляд на благоухавшем офицере.

— Будет сделано, — пробормотал он сквозь зубы.

...Спустя несколько недель под звуки колоколов длинная колонна текла через город. Колыхались хоругви, испуганно вспархивали голуби. Сопровождаемая оруженосцами в красных плащах, ангелами-хранителями — мальчишками, наряженными в белые рубахи до пят, охраняемая специальным конвоем на увитых лентами конях, плыла, покачиваясь над Вилой-Рикой, статуя Сан-Жоржи — святого Георгия. Замерли перед губернаторским дворцом шеренги солдат почетного караула. Вышел при полном параде губернатор со свитой, в которой выделялся гигант Жозе Роман.

Показалась процессия. И гомон повис над толпой: удивление, негодование и — прости, господи! — даже смех! Статуя святого, чинно восседавшая на хребте лучшего скакуна из губернаторской конюшни, была точной копией этого расфуфыренного блюдолиза Жозе Романа! И ладно бы еще копией! Мулат изваял его с коварством: выпятил острые скулы, удлинил нос и широко расставил глаза, такие пустые, такие безнадежно остекленевшие, какие только и могут быть у холуя.

Так отомстил обидчику Антониу Франсиско Лисбоа, по прозвищу Алейжадиньо, что в переводе с португальского означает... впрочем, об этом и пойдет речь в нашем рассказе.

Сын черной Изабель

Сначала вас убаюкивают сухой зной, шелест шин по мягкому асфальту, ритмичные повороты. Все, что бежит навстречу ветровому стеклу машины, через несколько секунд уже проносится мимо: влево... вправо... влево... вправо... Красный срез горного склона, рощица голых скользких эвкалиптов, буйная бамбуковая поросль. Стремительно наплывают предупредительные желтые квадраты знаков: «Поворот налево»... «Крутой поворот направо»... «Осторожно, юз!» И вдруг за каким-то сотым поворотом взгляд проваливается в обнажившуюся справа пустоту. И в следующее мгновенье вы видите окруженную зелеными горами долину. А на дне ее и по склонам — россыпи домов, белых и серых, среди которых высятся строгие башенки храмов. Вы приехали в Ору-Прету, а еще точнее — в Вилу-Рику, как она называлась раньше, старинную столицу капитанства Минас-Жерайс. За последние три века здесь ничто не изменилось... Если не считать того, что жизнь в этом бразильском городе замерла. Остановилась.

А было время, когда все здесь кипело! В склеротические вены Португалии Минас-Жерайс делал живительные и губительные впрыскивания золота. На это золото была отстроена за морем чванливая столица Лиссабон после землетрясения 1755 года. На это золото задыхающийся от тщеславия король Португалии дон Жоан V отгрохал фантастический дворец, в котором было 4525 окон и дверей, 114 колоколов и 880 комнат. Еще бы! Одна только шахта «Конго-Соко» в Минас-Жерайсе давала в день до пятнадцати килограммов золота! А центром этого сказочного горного края была буйно растущая столица с гордым названием «Вила-Рика-ди-Носса-Сеньора-ду-Пиларди-Альбукерке». Португалия, да и вся Европа, знала тогда, в начале XVIII века, только один город в Бразилии, достойный называться городом: Вилу-Рику. Прежняя столица страны — Баия — медленно дряхлела. А новая столица — Сан-Себастьян-ду-Рио-де-Жанейро? О ней толком никто ничего не знал, кроме того, что этот самый Рио-де-Жанейро служит портом, через который Вила-Рика вывозит свое золото и драгоценности в Португалию. Вила-Рика! Это магическое слово влекло со всех концов Португалии тысячи авантюристов и романтиков, путешественников и разжалованных за шулерство офицеров, художников и плотников, которым трудновато было устроить свою жизнь в родной Коимбре или Брагансе. Десятки кораблей уходили через Атлантику к берегам Бразилии. На одном из них и отплыл в Бразилию Мануэль Франсиско Лисбоа, небогатый португальский архитектор.

Почти одновременно от берегов Африки отвалило забитое невольниками судно, в трюме которого, задыхаясь от зноя и вони, лежала закованная в цепи черная Изабель. Они встретились в Виле-Рике — Мануэль Франсиско Лисбоа и рабыня Изабель. И в 1730 году у них родился сын — Антониу Франсиско... Сын свободного человека и рабыни должен стать рабом. Но Мануэль в день крещения своего наследника подписал грамоту, дарующую ему волю. Против этого закон не возражал. В конце концов, ведь архитектор Мануэль Франсиско Лисбоа был собственником рабыни Изабель и имел полное право решать судьбу своего сына.

Мальчишка рос. Сначала он таскал за отцом инструменты, потом стал выполнять несложные поручения: обтесать заготовку из кедра, набросать контуры будущего алтаря, отполировать статую мадонны, законченную отцом. И в один прекрасный день Мануэль не без смятения обнаружил, что шестнадцатилетний мальчишка уже режет по дереву лучше его самого! Слава богу, мальчик вроде бы рос смышленым, и это радовало Мануэля: как-никак сын.

Когда мальчишке шел восьмой год, Мануэль женился на достойной белой женщине, тоже из Португалии, по имени Антония Мария де Сан-Педро, и быстро нажил с ней еще четверых. Но вот дела: первенец Антониу, рожденный черной Изабель, рос куда умнее и талантливее своих законнорожденных братьев.

Правда, примерным поведением он похвастать не мог: любил гульнуть со сверстниками, любил плясать до рассвета. И на женщин смотрел, едва стали проглядывать усы. Глядя на проделки своего чада, Мануэль сокрушенно качал головой: это, конечно, материнская кровь гуляет в жилах... Бог с ним, разве виноват он в этом!

Вила-Рика

Конечно, не только авантюристов, мастеров горного дела и умельцев привлек в Вилу-Рику певучий звон золота. Сюда спешили и слуги господни за своей долей: иезуиты и бенедиктинцы, францисканцы и доминиканцы. И каждая церковная община, каждое «братство», каждый орден воздвигали храмы, монастыри и богадельни один пышнее другого.

Смерть отца Антониу Франсиско Лисбоа встретил, когда ему было тридцать семь лет. То был период его творческого расцвета, когда заказы сыпались со всех сторон, а цены за исполняемые работы росли из года в год... Он работал с упоением и восторгом, жил весело и буйно. Он знал, что его имя называют далеко за пределами Минаса, что знаменитые португальцы, приехавшие строить храмы на богатую землю Вилы-Рики, с завистью и недовольством смотрят на дьявольски преуспевающего и — увы! — бесспорно талантливого мулата-выскочку, в жилах которого течет половина «дикой» африканской крови.

Показное великолепие и процветание Минаса разъедала раковая опухоль сегрегации.

Знаменитые пророки Конгоньяса мудрые, страдающие, неистовые…

Мулат Антониу Франсиско Лисбоа, достигший вершин славы, оставался все тем же полубелым, полунегром. Такие, как он, не могли быть избраны в муниципальный совет, заниматься политикой или стать судьей. Он мог строить храмы, но не мог в них войти: почти все церковные общины имели уставы, преграждающие доступ «евреям, маврам, мулатам, квартеронам или прочим поганым нациям...». Он был лишен даже права надеть изысканный костюм или украсить себя драгоценностями, потому что в 1749 году король Жоан V, тот самый, что на золото, добытое неграми Вилы-Рики, воздвиг свой сказочный дворец о 880 комнатах, издал декрет, гласящий: «...Неграм, мулатам, сыновьям и дочерям негров и мулатов, или детям черных матерей, ЗАПРЕЩАЮ — будь они в состоянии рабства или родившись свободными — носить одежду из шелка, батиста, тонких шерстей и прочих дорогих тканей, равно как пользоваться драгоценными камнями, золотом, серебром и другими дорогими украшениями, какими бы маленькими они ни «казались!.. А те, кто ослушается этого декрета, должны быть наказаны «по усмотрению местных властей — заключением в карцер или битьем батогами на площади города. А в случае повторения — сосланы пожизненно на острова Сан-Томе...»

Антониу бесцеремонно шагнул в это сонное благополучное царство канонов и регламентации, где тысячелетиями все было заранее известно: сколько вершков росту определил господь святому Себастьяну, какого цвета глаза были у святой девы Марии, сколькими гвоздями был приколочен к своему кресту Иисус Христос... Фронтоны выстроенных им церквей, алтари и фрески, скульптуры, барельефы и медальоны, его ангелы и дьяволы, святые и пророки разорвали пропахшую сладким ладаном тишину регламентированного чопорного барокко.

Мир, оживающий под резцом Антониу, был иным, неведомым ранее миром. Заплывшие жиром святые отцы видели, что происходит что-то необыкновенное: ангелы и пророки, святые девы и великомученики сходили с отполированных тысячелетиями пьедесталов и становились людьми. Их бесплотные фигуры наливались кровью, хотя и не всегда голубой! Теряя свою опостылевшую им самим непорочность, святые обретали способность не только страдать, но и мыслить. Не только смиряться, но и спорить. Не только кротко веровать в добро и справедливость, но и требовать их торжества. И негодовать, не находя их в этом безумном, безумном, безумном мире...

Болезнь

Так жил и работал Антониу до сорока семи лет. Затем пришла болезнь. Начали болеть суставы. Сначала глухо, потом все острей и острей. Появились какие-то странные язвы на теле. Пальцы рук и ног становились непослушными. Стало трудно держать молоток и резец... Однажды утром, пытаясь побриться, он со страхом увидел, что судорога искривила шею и смяла рот в дикой гримасе. Охваченный ужасом, он бросился к медикам, знахаркам и шарлатанам. Те полезли в свои пыльные фолианты, где были указаны снадобья для любых видов немощи. Против раннего полысения незаменим был жир медведя. От «дурной болезни» помогал порошок, изготовленный из высушенной и истолченной гадюки. Нервные расстройства лечились окуриванием дымом от перьев куропатки, либо человечьих волос, либо старых подметок, либо ослиных копыт... От всего были средства в старинных книгах. Беда только в том, что не помогли они Антониу.

Болезнь прогрессировала. Шептались старухи по завалинкам Вилы-Ринки, что это господь ниспослал кару на грешника за его беспутство в молодости. Вздыхали и крестились испуганно женщины, некогда плясавшие с ним до утра и обнимавшие на рассвете неотразимого и неутомимого мастера, а некоторые плакали горько. Народ прозвал Антониу «Алейжадиньо», что означает «Несчастненький», «Отверженный», «Убогий».

Трудно сказать, что его мучило больше: страдания физические или боль, поразившая душу. Люди стали сторониться его. Когда шел он по горбатым переулкам Вилы-Рики, закутанный до пят в голубой плащ, захлопывались ставни, и матери торопливо звали детишек. Он стал ходить к месту работы — в храм, где рождался очередной алтарь, — до восхода солнца, чтобы избежать испуганных взглядов соседей и случайных встреч. А возвращался затемно, когда город засыпал. Он понимал, что люди боятся его, потому что подозревают проказу. А прокаженный должен быть изгнан из города и страны. Таковы были законы предков: прокаженных не могли даже хоронить на общих кладбищах...

Потом он лишился возможности ходить: сгнили и отвалились пальцы на ногах. Трое его слуг — Маурисио, Агостиньо и Жануарио — старались не глядеть на своего хозяина. Жануарио, которому пришлось таскать Антониу на своей спине, пытался покончить с собой. Потом смирился. Приспособил мула, куда можно было усаживать хозяина. Потом сколотил для него носилки...

Прошел еще год, и случилось самое страшное: стали мертветь и отваливаться пальцы рук. И кто-то из немногих, наблюдавших развитие этой трагедии, рассказывал потом, что в ярости Алейжадиньо рубил себе пальцы. Он клал их по очереди на кедровое полено и кричал Жануарио: «Руби!» И тот рубил...

Губительный недуг разъедал тело Антониу. Но дух его, неистовый и непокорный, не сдавался. Лишившись пальцев на ногах, он стал ползать на четвереньках. Потеряв пальцы на руках, он заставил Маурисио привязывать к культяпкам молоток и зубило. Молоток — к правой, зубило — к левой... И продолжал работать, скрываясь от людей. Загораживаясь в храмах и богадельнях специальным пологом, чтобы никто не мог видеть его. Что это? Отчаяние? Одержимость? Или великая сила духа? Все эти слова, впрочем, кажутся немощными, чтобы передать истинный смысл случившегося. Немного в истории искусства таких примеров одержимости, гордости и мужества.

37 лет продолжалась эта неравная схватка. 37 лет длился поединок Антониу Алейжадиньо с болезнью. 37 лет медленно умирающий зодчий ваял скульптуры, барельефы, конструировал храмы и расписывал фрески инструментами, привязанными к изуродованным кистям рук. Именно так, с помощью молотка, привязанного к обрубку правой руки, и зубила, прикрепленного верным Маурисио к остатку левой кисти, он создал главное дело своей жизни, величайший памятник, который не занял в учебниках и монографиях по истории искусства места рядом с бессмертными творениями мировых мастеров лишь потому, что ученые мужи еще не открыли его. Потому, что мир еще почти ничего не знает об этом поразительном взлете человеческого гения.

Речь идет о мало известном за пределами Бразилии храме в городке Конгоньяс-де-Кампо.

Пророки Конгоньяса

От Ору-Прету до Конгоньяса — около сотни километров. У столбика, отмечающего 389-й километр, если отсчет вести от Рио, — поворот налево. Вскоре после поворота мы увидели перед самым капотом машины некую фигуру в сером мундире, строго вздернувшую вверх руку. Взвизгнули тормоза, машина послушно остановилась. Фигура приблизилась к водителю.

— Вы хотите посетить Конгоньяс-де-Кампо?.. — в голосе звучал металл, но на подбородке предательски вздрагивал редкий, еще не тронутый бритвой пух.

— Да...

— Тогда разрешите представиться. Я — член местной организации бойскаутов — Жозе Кейрос Фильо. Наша организация помогает туристам: показываем дорогу, объясняем, что непонятно... И все такое прочее. Если вы не возражаете.

Мы не возражали. Отодвинув ногой сумку с бутербродами, розовощекий лоцман уселся рядом с водителем, вздохнул озабоченно и распорядился:

— Пожалуйста, прямо.

Пока «аэровиллис» нервно вздрагивал на окраинных ухабах и опасливо перебирался через скрипучие мостки, Жозе беглыми мазками рисовал портрет Конгоньяса: «Около двенадцати тысяч жителей, две газеты, госпиталь на девять коек, одна «синема» и четыре телефонных аппарата... Основан в 1700 году...» Насчет этого ни у кого сомнения не возникали: крохотные домишки с осыпающейся черепицей, покосившимися оконными рамами и потрескавшимися скрипучими дверьми действительно выглядели на двести семьдесят лет, никак не меньше.

На высоком холме, высившемся над городком и окрестностями, виднелся храм «Бон Жезус де Матосиньос». Скромный и строгий, ничем не примечательный храм...

Пока машина по петляющим боковым улочкам взбиралась на вершину холма, Жозе Кейрос Фильо вводил нас в курс дела: «Храм был построен группой архитекторов, в их числе Маноэль Родригес Коэльо, Жоан де Карвальяэс, Иеронимо Феликс... Однако своей славой он обязан в первую очередь статуям двенадцати пророков, установленным при входе. Эти статуи, — закончил монотонно, словно читая текст по бумажке, наш гид, — принадлежат резцу известного скульптора Алейжадиньо...»

Тут мы выехали на площадь перед храмом, и «представитель организации бойскаутов» взмахнул рукой, указывая на место возможной стоянки автомобиля, а затем поглядел на нас с необычайно довольным видом, словно это он, а не Алейжадиньо высек из серого «педра-сабана» — «мыльного камня» — двенадцать скульптур, расположившихся вдоль лестниц и террас, сооруженных у главного входа.

Двенадцать пророков: Исайя, неистовый старец, бросающий в лицо каждому, кто проходит мимо, гневные слова. Молодой красавец Даниил, погруженный в какую-то вечную думу. Абдиас, властный и гордый, предупреждающий о близости страшного суда. Страдающий Иеремия, рассудительный и уверенный в себе Барух. И все остальные — согретые жарким сердцем больного художника — усталые и грустные, гневные и мятежные, они словно ведут нескончаемый, длящийся веками спор друг с другом. О смысле жизни, о ее жестокости, о людской несправедливости, о неизбежности, неотвратимости конца и о том, что, несмотря на все это, на несправедливость и жестокость этого мира, придет когда-то час справедливости. И пусть боятся этого часа, этого дня дьявольские силы, живущие в людях и среди людей...

Двенадцать пророков... Кажется, что больной художник, собрав последние силы, вложил в них свою душу, отдал им гаснущее в собственной груди тепло.

Но это еще не все. По аллее, ведущей к храму, стоят шесть маленьких часовен. Внутри их во влажном, пропахшем плесенью и гнилью полумраке находятся еще 66 деревянных, вырезанных из кедра скульптур Алейжадиньо, объединенных в семь сцен, изображающих «страсти Христовы»: весь печальный путь «Жезуса» (так по-португальски произносится имя Иисус) от тайной вечери до распятия. Вот он, Иуда Искариот. На его деревянном теле — следы ножей и застрявшие пули: истеричные паломники уже 150 лет сводят с ним счеты, вымещая на безответном куске кедра древнюю, как мир, ненависть и презрение к предателям и шкурникам. «Жезус»... Вероятно, миллионы раз художники всех эпох, народов и цветов кожи воплощали эту евангельскую фигуру в бронзе и гипсе, на холсте и в камне. Алейжадиньо был одним из первых, если не первым, кто, сохранив страдальческое, скорбное, классически-смиренное выражение лица Иисуса, наделил его мускулистым телом атлета. Почему? Зачем он это сделал? Много таких вопросов можно задавать Алейжадиньо. Почему он часто сознательно менял положение стоп у своих скульптур, как это видно, например, у пророков Исайи или Иеремии?.. Правая нога неестественно вывернута вправо, а левая — влево, словно пророки спутали башмаки, надев правый на левую ногу, а левый — на правую...

Почему во многих своих работах Алейжадиньо, прекрасно знавший анатомию человека, вдруг разрушал привычный рисунок кисти руки, делая все пять пальцев параллельными, не выделяя большой палец? Почему у некоторых пророков, например у Исайи, обнаруживаются дефекты в изображении рук? Что это: своеобразная «подпись» мастера, желающего таким образом навечно удостоверить подлинность своих работ? Или, быть может, страдающий художник сознательно наделял свои творения своими личными муками, болями, недугами?..

Впрочем, главная тайна его творчества, секрет его необычайной выразительности кроется, конечно, не в деформации рук или ног пророков и ангелов, апостолов и святых дев, а в удивительной мятежности всего того, что выходило из-под его резца. И не было ли бунтом его неистовое, почти еретически страстное искусство?.. Бунтом против тысячелетних неприкасаемо-святых догм «красоты», «благолепия», «благочиния», прикрывавших розовыми облатками фресок и алтарей столь же древние, терзающие мир язвы фарисейства, жестокости и предательства? Ведь он — этот мулат, потомок африканцев — все это испытал на себе: и фарисейство святых отцов, и жестокость власть имущих, и предательство друзей, отвернувшихся от него в трудную минуту.

На эти и десятки других вопросов никто еще не ответил. Потому что творчество Алейжадиньо остается до сих пор столь же плохо изученным, как и его жизнь. Возможно, «просвещенный мир» продолжает пребывать под воздействием суждений первых европейцев, столкнувшихся с этим феноменом. Один из них — немецкий барон Эшвег, посетивший Минас еще в 1811 году, то есть при жизни Алейжадиньо, писал с хладнокровным высокомерием о пророках Конгоньяса: «...их одежды и фигуры иногда безвкусны и лишены пропорций. Но все же не следует игнорировать достоинств художника, который был самоучкой и никогда не видел подлинно великих произведений искусства».

Сами бразильцы лишь сейчас начинают осознавать истинное величие этого мастера. Только начинают... Большинство историков, журналистов и искусствоведов едва ли не основное внимание уделяют выяснению загадочной болезни Алейжадиньо. А между тем до сих пор выявлена лишь небольшая часть его произведений, масса неопознанных работ рассыпана по сотням церквушек, монастырей, часовен, богаделен и частных коллекций Минас-Жерайса. А те, что опознаны и внесены в каталоги, — шедевры, способные украсить залы лучших музеев, медленно гибнут, разрушаясь под действием солнечных лучей, убийственной тропической влажности и истеричных богомольцев и зевак-туристов, варварски обращающихся с безнадзорными скульптурами, барельефами, фресками.

...В последние годы жизни ему стало совсем плохо. Чувствуя приближение конца, он перебрался в дом к племяннице, престарелой повитухе Жоане. Вместе с ней за умирающим ухаживала соседская старушка Елена, заставлявшая его глотать новые и новые снадобья... Увы, не помогло.

После этого страдания продолжались еще около двух лет. Все это время он лежал на грубом топчане в темной каморке, моля бога о ниспослании смерти как избавления. Он погибал в муках, но разум не покидал это изуродованное, парализованное тело до последней минуты. До 18 ноября 1814 года, когда он умер в возрасте 84 лет двух месяцев и двадцати дней.

...Я хотел поставить здесь точку, но, прочитав написанное, подумал, что жаль расставаться с художником на такой грустной ноте. Поэтому закончу высказыванием одного из директоров Лувра, приехавшего недавно в Бразилию договариваться об издании во Франции альбома работ «Убогого Мастера»:

«Перед нами достижение человеческого духа, которое ждет еще своего эпоса».

Игорь Фесуненко, соб. корр. Всесоюзного радио в Бразилии — для «Вокруг света»

Ору-Прету — Конгояьяс — Рио-де-Жанейро

Просмотров: 5166