Черный шатер

01 октября 1970 года, 00:00

Черный шатер

Этот случай произошел со мной в Мавритании. Записывая его, я только изменил имена. Точнее — одно имя.

В Нуакшоте, столице Мавритании, тротуаров нет. Освещения на улицах тоже нет, и по ночам стоит кромешная тьма. В Нуакшоте много чего нет, потому что построен город совсем недавно, когда в 1960 году мавританцы добились наконец права создать свое государство.

С заходом солнца появляется что-то похожее на свежесть. Чувствуется близость Атлантики — до океана километра четыре. Хорошо бы сейчас пройтись, подышать ветром. Густая темнота, однако, заставляет держаться поблизости от отеля. Здесь, на освещенном «пятачке», я и познакомился с горным инженером англичанином Крайсом. Он тоже жил в отеле.

После прогулки вокруг гостиницы мы ужинали вместе. Крайсу, вероятно, за пятьдесят. Может, и больше. Худой, остролицый. Внимательные серые глаза, выцветшие брови. Кожа на руках и щеках воспаленно-розовая, в . мелких морщинах.

— Морозы Аляски, — сказал он, вытягивая большие красные руки. — Я долго работал на тамошних рудниках. Дикий холод и ветры, острые как бритва. Ветры режут, секут кожу. На морозе обветренная кожа трескается, потом слезает, как от ожога. Новая же кожа тонкая, очень нежная и ужасно болит на ветру.

Крайс потер руки, как бы согреваясь.

— Но, откровенно говоря, я тепло вспоминаю этот промерзлый край! Там здорово платили.

Крайс говорит о Перу, Индии и еще каких-то странах, где работал по контрактам с горнорудным концерном, который занимается разведкой полезных ископаемых, строительством шахт и эксплуатацией залежей. Крайс — строитель шахт и рудников- Закончив объект и передав его в эксплуатацию, он подписывает с концерном новый договор и перебирается в другую страну (как правило, в самые неуютные места). В Мавритании он должен наладить добычу меди. Возле поселка Акжужт в Сахаре обнаружена отличная медная руда.

Крайс рассказывал мне о своей семье. У него трое взрослых детей.

— Все уже пристроены. Кроме нас с Нэнси... Нэнси — это моя жена... Ей уже тяжело, бедняге, бродить со мной по свету. А вот своего угла у нас так и нет... Все мечтаю купить дом где-нибудь на Ямайке и там в тепле доживать свой век. Но Ямайка Ямайкой, а завтра мне опять тащиться в пустыню.

Крайс объяснил, что хочет проехать до медных месторождений Акжужта по маршруту будущей трассы. Дорога еще не проложена, поэтому поездка наверняка предстоит нелегкая.

— Если вам, журналисту, это интересно, то место в кабине найдется. Я еду один.

Я согласился. Дела в Нуакшоте я закончил, очередной рейс самолета ожидался через неделю. Ну, а уж о заманчивости путешествия в глубь Сахары говорить не приходится.

Ранним утром тронулись в путь. «Лендровер» выглядел внушительно: вместительная кабина, подвешенная над мощными узорчатыми шинами, сверху торчат антенны. Радиосвязь, говорит Крайс, на случай аварии или если, не дай бог, заблудимся в пустыне.

Выехали за город, и сразу же кончилась дорога. Плотный песок, колючая трава... Километров через пятьдесят песок исчез. Плоская пустыня густо усыпана мелкими черными камнями. На ярком солнце они блестят антрацитовым блеском. Перевернешь такой камень, а он с обратной стороны светлый. На сахарском солнце даже камни загорают, обугливаются.

Ориентируясь по компасу и подробной топографической карте, мы без приключений ехали целый день. Стало смеркаться.

— Остановимся у того черного холма. До него километра полтора, там и переночуем, — сказал Крайс, беря правее.

То был не холм, а черный шатер.

— Странно, — удивился Крайс. — Кочевники обычно в одиночку не бродят, а здесь один на всю округу...

Послышался чей-то вздох и чавканье. Обойдя шатер, мы увидели лежащего в тени верблюда. Он жевал пучок колючей травы.

— Салям алейкум, — сказал я, раздвигая занавеску у входа.

— Алейкум ас-салям, — отозвался слабый голос.

На потертом ковре лежал обложенный пестрыми подушками старик. Лицо безжизненное, взгляд тусклый, отрешенный. Синяя чалма сползла с головы, обнажив незагорелый лысый череп. Вид у старика был жалкий. У кочевников считается неприличным показаться гостю с непокрытой головой. Старик из последних сил пытался пристроить чалму на темени, но руки уже не слушались. Я плотно обернул ему голову синей тканью, заправил концы.

— Храни тебя аллах, — прошелестел старик.

Мы разложили холодный ужин, предложив поесть и старику. Он отказался, попросил только приготовить чаю.

— Там, — он показал в угол, — есть дрова.

Дров оказалось достаточно, чтобы развести у входа в шатер хороший костер. В безветренной ночи пламя горело медленно, ровно, словно декоративный огонь на сцене.

Старик выпил стакан сладкого чая, немного ожил, заговорил.

— Мой караван ушел, а я остался. Я не мог больше идти с караваном. А они не могли ждать: я, может, еще не скоро умру.

— Неправда, — возразил я. — Ты остался не умирать, а переждать болезнь. Думал, отпустит. Иначе зачем тебе верблюд?

— Ты прав, — ответил кочевник из темноты. — Пожалуй, я так хотел... Думал переждать, пока пройдет болезнь, и догнать своих. Но, видно, не суждено...

— Пойду посмотрю машину, — поднялся Крайс, — стучит что-то в моторе...

Мы со стариком остались вдвоем. Оба молчали... Вдруг он попросил спалить все дрова. Я попробовал его отговорить: чай готов, и нет нужды попусту жечь дрова. Их ведь трудно собирать в пустыне. Но старик настаивал. Я бросил в огонь все поленья и хворост, и костер запылал. Старик тем временем чем-то шуршал в своем углу. Потом протянул газетный сверток.

— Здесь мои деньги, положи их в огонь. Я хочу так... Пусть сгорят.

Я высунулся из шатра и бросил пакет в огонь. При ярком свете я увидел, как старик цепким взглядом следит за мной. Крайс все еще копался в моторе.

— В пакете не было никаких денег. Так, бумажки, мусор. Я хотел испытать тебя... Теперь довольно... Слушай! — И неторопливо, то и дело останавливаясь, чтобы перевести дух, старик начал рассказ.

В молодости Абу Дада (так звали кочевника) разбойничал на караванных путях. Полвека назад через Мавританию шла торговля золотом, серебром, солью, краской индиго. Банков в тех местах не было, и все ценности купцы возили с собой. Абу Дада с товарищами грабили караваны, а купцов убивали либо продавали в рабство. Но мало-помалу жизнь в Сахаре стала меняться. Отошли в предание разбойничьи набеги. И тогда Абу Дада вернулся к своему племени, чтобы снова стать мирным кочевником. Не думал он умереть вот так, в пустыне, но раз уж настало его время, раз судьба привела к его одинокому шатру путника, он решил доверить мне тайну: в горах возле Акжужта есть пещера, где хранятся награбленные им в былые дни сокровища... Раскаявшийся перед смертью разбойник завещает сокровища мавританскому государству. Пусть строят на них что хотят. Лучше бы, вздохнул старик, мечеть... Где клад спрятан, запомнил? Повтори...

К утру Абу Дада умер. Мы сняли шатер, завернули в него тело и похоронили в неглубокой яме. На могиле торцом поставили плоский камень, как это принято у племен Сахары.

— Крайс, мне выпала почетная миссия обогатить мавританскую казну, — сказал я своему спутнику, когда мы тронулись дальше. И я рассказал о завещании старика.

Крайс остановил машину и уставился на меня, словно пытаясь выяснить, дурачу я его или нет. Убедившись, что я не шучу, он спросил безразлично:

— И хорошо вы запомнили место?

— Отлично, это было нетрудно.

— Тогда полный вперед! Может быть, засветло доберемся до Акжужта и успеем найти пещеру.

— Но не забудьте, что старик завещал клад своему государству, а вовсе не нам.

— Э, да бросьте вы, в самом деле! Клад наш, черт побери! Если старик не наврал, то... Я ни минуты не останусь в этом пекле! Наплевать на концерн, на контракты. Сразу же махну на Ямайку. А вы, что вы сделаете с этими... сокровищами?

Я снова повторил, что клад не наш и что скрывать это от официальных властей я не собираюсь.

Но Крайс не обращал уже на мои слова никакого внимания. Он балагурил, смеялся, кричал что-то про свою Ямайку и все прибавлял газу. Я перестал его переубеждать. Это его насторожило, и он тоже притих. О чем-то сосредоточенно думал.

— Надеюсь, делить будем поровну? Хотя вам полагается чуть больше, так сказать, надбавка за знание арабского. Иначе бы мы не узнали тайны...

— Крайс, нам нечего делить. Я уже сказал.

Некоторое время ехали молча.

— Вы, может, совсем не хотите со мной делиться?

— Вы рассуждаете нелогично, Крайс: если бы я хотел все взять себе, то вообще бы вам ничего не сказал.

— Верно. Тогда не понимаю. — Он затормозил. — Выходит, вы действительно намерены поступить так, как завещал этот полоумный бродяга?

— Да, Крайс.

— Отдайте их мне. Хватит с меня скитаний. Я же старый... А?

— Крайс, я поступлю так, как хотел старик.

— Но его нет, этого старика, ему все равно! А я есть! Я не хочу больше здесь торчать, мне надоело. Отдайте мне клад!

— Не отдам, Крайс, не просите. Не могу отдать вам то, что не мое. Поедем!

Он умолк. Сидел неподвижно, обхватив жилистыми руками руль. Потом медленно, почти торжественно повернулся ко мне.

— Ну ладно. Я сдаюсь. В конце концов встречи со стариком могло и не быть, не так ли? Меня беспокоит только одно: не одурачил ли вас мавр? Представьте, мы поднимаем на ноги местные власти, начнутся поиски клада, шумиха, а клада-то никакого и нет... Как-то мы будем выглядеть, а? Хуже того, у нас могут быть серьезные неприятности... О, вы не знаете здешние нравы! Мавританцы пристанут с ножом к горлу, будут требовать, чтобы мы искали и нашли им то, чего, может быть, давно уже нет или не было никогда вообще. Давайте сперва убедимся, что это не мираж... Поехали!

Молча ехали целый час. Я задремал. Проснулся оттого, что машина встала.

— Что такое?

Крайс неопределенно пожал плечами.

— Кажется, спускает заднее правое колесо. Взгляните, пожалуйста.

Я выпрыгнул из машины, отошел назад, ткнул ногой в гулкое колесо.

— Все в порядке!

И тут «лендровер» рванулся, ударив пулеметной очередью мелких камешков, и не успел я опомниться, как машина была уже далеко. Я не побежал, не позвал Крайса. Это было бесполезно. Куда идти — на запад, на восток?

А, все равно! Пошел наобум, примерно в ту сторону, куда умчалась машина. Шел и думал, что скоро придет жажда, потом настанет ночь, а с ней — холод...

Шел я долго. Удивительное дело — не хотелось ни есть, ни пить. Идти было легко. Ровная пустыня, усыпанная мелкими черными камнями, оказалась очень удобной для ходьбы. Голову обвязал майкой.

Наступили сумерки. Кончилась твердая почва. Начались пески, и сразу стало тяжело идти. Зыбкие крутые скаты дюн осыпались при каждом шаге, и, сколько ни взбирайся, все остаешься на том же месте, глубже увязаешь в песок... Пытаюсь обойти одну дюну. На смену ей встает другая. Одинаковые песчаные холмы громоздятся вокруг. Хотел вернуться назад, туда, где Сахара каменная, но не смог найти пути: песок не оставляет следов...

Ночь провел в какой-то яме. Никогда не думал, что мягкий песок ночью так жесток и холоден. Словно цементный пол. Кажется, я спал. Или впал в забытье. С первыми лучами солнца я принялся карабкаться по оползающим дюнам, забирался на высокие гребни, чтобы разглядеть горизонт. К полудню добрался до скалы, торчавшей среди дюн, и решил остаться на этом утесе. Обшарил расщелины, но ничего съедобного не нашел. Даже ящериц не было. Забрался на самый верх скалы, откуда проглядывались просторы Сахары. Ни звуков, ни ветра.

На скале я провел весь день и следующую ночь. Утром третьего дня мимо проходил караван кочевников, перебиравшихся на новые пастбища. Они заметили меня и взяли с собой.

Акжужт, как выяснилось, был недалеко от моей скалы, и в тот же день я уже шел по поселку. Префект выслушал мой рассказ об исповеди Абу Дады, и в сопровождении должностных лиц мы отправились на розыски пещеры. Названную стариком гору нашли без труда. На горе шли работы — закладывались шахты для добычи медной руды. Пещеры не было. Ее взорвали всего несколько дней назад...

Крайса я больше не встречал.

Владимир Катин, корреспондент АПН — для «Вокруг света»

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 4559