Воспоминания на устье Илима

01 октября 1970 года, 00:00

Посреди Ангары — острова Лосята.

Полвека назад, 2 октября 1920 года, Владимир Ильич Ленин на III Всероссийском съезде Российского Коммунистического Союза Молодежи произнес программную речь «Задачи союзов молодежи», в которой призвал молодежь учиться коммунизму и детально раскрыл, что это означает на практике.

«Перед вами задача строительства, — говорил В. И. Ленин, — и вы ее можете решить, только овладев всем современным знанием, умея превратить коммунизм из готовых заученных формул, советов, рецептов, предписаний, программ в то живое, что объединяет вашу непосредственную работу, превратить коммунизм в руководство для вашей практической работы». И далее: «Мы должны всякий труд, как бы он ни был грязен и труден, построить так, чтобы каждый рабочий и крестьянин смотрел на себя так: я — часть великой армии свободного труда и сумею сам построить свою жизнь без помещиков и капиталистов, сумею установить коммунистический порядок. Надо, чтобы Коммунистический союз молодежи воспитывал всех с молодых лет в сознательном и дисциплинированном труде».

Речь В. И. Ленина стала программой действия комсомола на многие десятилетия, она остается ею и по сей день. Следуя этой боевой программе, комсомол наметил на своем XVI съезде новые рубежи активного участия в коммунистическом строительстве, стал на почетную вахту ударной работы и отличной учебы в преддверии XXIV съезда КПСС.

Полвека назад, обращаясь к делегатам III съезда РКСМ, В. И. Ленин говорил: «Перед вами стоит задача хозяйственного возрождения всей страны, реорганизация, восстановление и земледелия, и промышленности на современной технической основе, которая покоится на современной науке, технике, на электричестве».

Лишь одна цифра — 100 крупнейших народнохозяйственных объектов являются сегодня Всесоюзными ударными комсомольскими стройками — дает наглядное представление о масштабах прямого ответа нынешнего поколения молодых на этот призыв вождя.

Мы предлагаем читателям познакомиться с одной из крупнейших комсомольских строек Сибири. С теми, кто начинал эту стройку более десяти лет назад, и с теми, кто продолжает ее сегодня.

В пятьдесят восьмом году здесь не было многочисленных дорог, а была тропа из Невона вдоль Ангары — летник, а зимой через Ангару — санный путь в Карапчанку и дальше по реке, мимо Сизова острова в Бадарму, и ездили тут неспешные мужички в медвежьих дохах, накинутых на тулупы. Не было на этом пути поселка Усть-Илимск, только колхозное зимовье стояло возле ручья, а через несколько километров, у реки, еще одно зимовье — геологов.

Наша Ангарская экспедиция находилась в то время в Братске, где началась стройка, но и здесь десятка два изыскателей уже определяли место створа новой плотины. Никто не называл тогда это место Устьем Илима, потому что Илим впадает в Ангару километрах в сорока отсюда выше по течению. Правда, будущую ГЭС называли Усть-Илимской, но ведь и строить ее собирались сначала повыше Бадармы, а это как раз возле самого устья...

Мы бурили тогда в так называемом Бадарминском сужении. Ширина Ангары там всего триста метров, по, сплавляясь вниз по реке, совсем не ощущаешь скорости, только чувствуешь, как лодка оседает под тобой, движется толчками, словно со ступеньки на ступеньку, и видишь, как уносятся назад берега. Говорили гидрологи, что в том месте какой-то подводный порог.

Против нашей буровой возвышался Бык, молодая и крепкая скала, по-местному «камень», и это вернее — «камень», потому что про него невозможно было говорить: она скала. Почему — Бык, ни у кого из нас не вызывало сомнений, особенно если вспомнить силуэт на радиаторе МАЗа: те же очертания мощной вздыбленной спины, покрытой щетиной сосен. Правда, те, кто назвал этот камень, никогда не видели МАЗа, но зато они были охотники, уходили в тайгу по весне, когда сядет и затвердеет наст, как раз чтобы выдержать собаку и человека, но только не сохатого, и не однажды приходилось им видеть очертания его спины.

А пониже, наискось от Быка, был другой камень — Крест.

Геологи считали его старым и разрушенным, но внешне он казался еще крепким. У подножья его валялось множество камней, которые он растерял за свою долгую жизнь. Старик Николай из Бадармы, у которого я стоял на квартире, рассказывал, что когда-то вниз по реке плыл поп и уронил в воду крест как раз против этого камня. Может, поп волновался, что затащит его в «сосун» — есть такое место на реке неподалеку от Креста, где волны начинают катиться не как обычно, по течению, а напротив. Говорили, что дерево, попавшее в сосун, встает вдруг торчком и уходит под воду, всплывая на поверхность далеко внизу, но уже без коры и сучьев. Однажды, сидя на Кресте, я заметил бревно, которое, как показалось мне, плывет прямо в сосун. Я долго гнался за ним вдоль берега, пока не потерял из виду, и так и не проверил, встанет оно торчком или нет.

Но чему я верил безоговорочно, так это искренности рассказов Николая об охоте. Однажды, когда старик был еще молодым, он выстрелил в лешего. Дело было к вечеру. Николай вышел к своему зимовью, километрах в тридцати от деревни. Леший никак не давал ему вскипятить чай. Как только вода закипала, котелок опрокидывался в огонь. Николай три раза ходил к «ручею» и, когда котелок «опружился» в третий раз, он выстрелил в костер.

— Слышу, — рассказывал Николай, — «о-ой» простонал кто-то, и — тихо. Поужинал я, лег спать. Ночью вдруг топот, звон, входят. «Вставай, поедем». Ни слова, встаю. Смотрю, кони. Глаза мне завязали. Сколько ехали, не помню. Приехали, вводят в какую-то избушку. Развязали глаза, вяжу — люди, но лица смутные. В углу стонет кто-то завязанный. Я тотчас догадался. ОДИН говорит: «Рассказывай». Я рассказал. «Судите сами, — говорю, — человек с устатку, и такое баловство». Он к тому, строго так: «Правду говорит этот человек?» Тот признал: «Правду». Этот мне: «Ну, мы тебя прощаем, как ты сказал правду, а тому в другой раз закажем». Тем же манером завязали глаза и доставили обратно.

Может быть, злополучный леший искупал свою вину, только в ту весну Николаю была удача. На другой же день он убил рысь, которая повадилась лазить в пристройку и воровать мясо.

Я слышал тысячу подобных историй — и от старика, и от других охотников, но никто не рассказывал их так, как старик. Другие непременно прибавляли: «Я бы сам не поверил, если б не со мной было», или еще что-нибудь в том же роде. Старик же рассказывал с великолепным пренебрежением к тому, как отнесутся к его рассказам. Он никогда не обмолвился о степени их достоверности, он действительно мог выстрелить в лешего. В старости у него не осталось никого, он жил один и напоминал мне крест — старый, одинокий, но все равно еще крепкий...

Монтажники на большой бетонной эстакаде.

Весной, когда бурить со льда стало опасно, мы свезли нашу буровую на берег, а сами поселились рядом, в зимовье. Начальник экспедиции написал приказ, запрещающий ходить по реке, но мы все-таки ходили в Бадарму за дробью, порохом и хлебом. К концу апреля Ангара почернела, и лед, застывающий торосом, сгладился, как асфальт. Было жарко, и время от времени раздавался как бы глубокий вздох — это из тайги прибывала вода и вздымала лед. Она проступала сквозь трещины и разливалась поверху, так что местами приходилось идти вброд, и это было неприятно на первых порах: не верилось, что под водой еще двухметровая толща льда.

Мы ждали, что река вот-вот тронется, но это случилось только в середине мая. Володя Сизых, наш рабочий, сидел на пороге, ощипывал рябчиков и вдруг закричал:

— Пошла!

Все выскочили из зимовья, и сначала ничего нельзя было различить, но, вглядевшись, мы увидели, что лед подвигается сплошной массой, очень медленно, вдоль неподвижного осенца. Но скоро все остановилось: у Креста образовался затор. Ангара работала всю ночь и на следующий день пошла уже окончательно. Сначала лед шел сплошь, а потом отдельными большими льдинами. Они лезли на берег и громоздились друг на друга возле Креста, где река делает поворот. Так продолжалось с неделю, а потом поплыли плоские и тонкие льдины: Илим дождался своей очереди.

Теперь мы были отрезаны от деревни, а следовательно, от всего мира. Продукты у вас кончились, и те, кто был свободен от работы, с утра принимались ловить рыбу и лазить по тайге за рябчиками. Над рекой пролетали птицы: утки летели низко и быстро, а гуси медленно и очень высоко и перекликались гортанно и нежно. Они отдыхали на реке, а потом улетали в тайгу, к верховьям таежных речек. Однажды, когда уже темнело, мы видели, как над рекой летал одинокий гусь. В сумерках он виделся белым пятном на фоне черных окал и черным силуэтом — в светлом вечернем небе. На Сосновом острове кричали лебеди...

Ох, и вид был у нас, когда мы вышли встречать первый катер! Володя был в ватных штанах, надетых прямо на голое тело, и в майке. Вадим, буровой мастер, — в пижаме и болотных сапогах. Я — в плавках и зимней шапке. И все с ружьями. Мы смотрели, как Алеша-моторист подводит своего «Гидролога», и только он ткнулся в берег, мы дали залп. Начальник партии выпрыгнул, пожал нам руки.

— Привез вам деньги, — говорит.

Думал нас обрадовать. Алексей стал выкидывать на берег мешки, банки. Мука, масло, сгущенка... «Это другое дело», — сказал Володя. Начальник пошел к зимовью. На крыше у нас, как флюгер, болтались старые ватные штаны, но он не заметил.

Выдал нам зарплату за два месяца. Я посмотрел на свою пачку.

— У нас, — говорю, — здесь натуральное хозяйство. Всех рябчиков извели. Теперь снег сошел, ждем медведя.

Вадим стал спрашивать, как там жена. Жена его была тогда на другом берегу, в деревне, на последнем месяце. Я вышел, смотрю, Алеша обдирает наших ондатр, выворачивает их одну за другой, как перчатки. Смеется:

— Готовьте еще. Приеду.

Начальник вышел, прыгнул на нос. Катер стал отходить, течением его заносит на малом ходу. Тут он штаны и заметил.

— У вас все детство, — сказал он.

И Вадим:

— Эх ты, флибустьер несчастный! — А сам доволен: с Наташкой все в порядке...

А о чем мы только не говорили по вечерам, то и дело заваривая чай и лежа поверх спальников в зимовье с открытой дверью! В темноте мы не различали друг друга, виднелись только огоньки папирос, а из тайги ползли непрерывные шорохи и вздохи...

Местные называли нас экспедишниками, а мы их бурундуками, и было в этом взаимное непонимание на первых порах, когда мы только появились здесь, кочевали из деревни в деревню со своими рюкзаками и спальниками, бросая их на пол в первой попавшейся избе, и это был ночлег, а они противопоставляли этой суете и непостоянству свою размеренную жизнь, свои столетние, вплотную друг к другу избы, с окнами на два метра от земли, со ставнями, с воротами вровень с домом, с двухэтажными амбарами, свою фамилию, одну на всю деревню, свой говор, вынесенный триста лет назад откуда-нибудь из-под Архангельска человеком, от которого все и пошло здесь: и фамилия, и обычаи, и язык. Удивительный это был язык — казалось бы, русский, но говорили они быстро, с непривычными интонациями, повышая голос к концу фразы, вставляя то и дело незнакомые пока слова: «лони», «напрок», «заберег», «зажор», «осенец».

Но постепенно мы вошли в их жизнь, живя на квартирах, помогая, — принесешь старухе воды, наколешь дров, а с хозяином в тайгу — ставить петли на зайцев-ушканов, а весной за глухарями, а летом на сенокос... Постепенно и мы начали говорить «ну», и «тутоко», и «поведи леший» — сначала в шутку, конечно, но потом незаметно привыкли. И уже гуляли вместе на праздниках, пели их старинные, похожие на крик песни, и вместе шли в клуб, когда привозили кино. Входили и они в нашу жизнь: пекли нам хлеб и давали лошадей, и деревенские ребята работали у нас на буровых...

Но все эти подробности я полюбил потом, в воспоминании, а тогда просто жил ими, не замечая, не сознавая, как тебе повезло, что нашел такое место и такую работу, о которых будешь вспоминать всю жизнь. И уже прикидывал, куда поедешь, когда наступит лето — самое время для переездов. Потому что все это пришлось на твои восемнадцать лет, когда то, что с тобой происходит, воспринимаешь не как жизнь, а только предисловие к ней, настоящей жизни.

Именно тогда я обратил внимание на одну фразу у Толстого из «Казаков», и еще долго потом она сопутствовала мне. Оленин раздумывал над тем, куда положить эту силу молодости, только раз в жизни бывающую в человеке, тот «неповторяющийся порыв» — на науку ли, искусство, на любовь к женщине — и далее эта фраза: «Правда, бывают люди, лишенные этого порыва, которые, сразу входя в жизнь, надевают на себя первый попавшийся хомут и честно работают в нем до конца жизни». Может, подействовало тогда на мое нестойкое воображение слово «хомут» так, что подавило и слово «честно»,, против которого я ничего не имел, но после слова «хомут» и «честно» стало звучать как-то обидно, и я решил, что для своего порыва найду единственное предназначенное мне дело...

После Устья я объездил весь Восток и Север, работал на железной дороге, на стройке, потом опять в экспедиции — был плотником, маляром, студентом, грузчиком и, наконец, учителем и журналистом. И вот в 68-м году мне снова довелось побывать на Ангаре.

...Лосята по-прежнему стояли посреди реки, недалеко от Толстого мыса, — три высоких, поросших деревьями острова, действительно похожих на головы и спины плывущих лосей. Но теперь к одному из них вела из котлована узкая насыпная дорога, полбока у лосенка было отхвачено, и грунт этот лежал в перемычках. Воду из котлована уже откачали; на дне его работали взрывники. По сигналу люди прятались в укрытия, и через некоторое время можно было видеть, как поднималась и опадала земля, и слышался короткий, сдвоенный с эхом звук взрыва.

На левом берегу, рядом с деревней Невон, стоял целый город — Усть-Илимск, и сотни машин двигались по двухсоткилометровой трассе, проложенной из Братска. На правом тайга казалась нетронутой, но в глубь ее уходила широкая, наезженная дорога.

— Куда это? — спросил я

Володю Сизых, который по-прежнему работал в экспедиции теперь уже буровым мастером.

— А где глухариный ток был, помнишь? Там сейчас поселок Северный, леспромхозы...

В вагончике рядом с причалом, где ждали мы баржу, чтобы перебраться на другую сторону, жил сторож. Он рассказывал нам, как приехал сюда прошлой зимой, на пустое место, и как потянули тракторами в тайгу тепляки.

— Я здесь с первого колышка, — сказал сторож, и я было усомнился.

— С первого колышка, — убежденно повторил он, и я подумал, что он в общем-то прав: когда мы с Володькой охотились на глухарей в том месте, где сейчас Северный, там еще никаких колышков не было, а была ровная, плоская, как стол, вершина сопки, уставленная, будто свечами, редкими старыми соснами.

«Да нет, — без иронии сказал я себе, — он действительно первый здесь в этой жизни, а тогда была совсем другая жизнь и другое место». «Нельзя дважды войти в одну и ту же реку», — говорил древний философ. Нельзя дважды поехать в одно место. Просто всегда в таких случаях воспоминание овладевает человеком и делает его на какое-то время прежним...

Борис Василевский, Фото М. Скурихиной

Устье Илима — Москва

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 5088