Л. Кривенко. От устья к истокам

01 августа 1970 года, 00:00

Рисунки К. Эдельштейна

Еще минута, и во всей
Неизмеримости эфирной
Раздастся благовест всемирный
Победных солнечных лучей.

Ф. Тютчев

I

Письмо это, похожее на телеграмму, взбудоражило меня. Писал Иваныч, друг, со свойственной ему восторженностью, которая не раз вводила меня в заблуждение.

«Вот я спустился из поднебесья на землю, — писал он. — В поднебесье, в горах — чудно! Лазил по заповедным местам. Ловил форель. Числа 10 июня опять двинемся в горы. Верхом на лошадях с проводниками уйдем на недельку в заповедник. Вместе с егерями. Это на окраине Ставропольского края, на самом гребне Большого Кавказа, в Карачаево-Черкесской области — дальше дорог нет, только тропы и лесосеки. Обоснуемся в поселке Загедан.

Давай присоединяйся. Попутешествуем!»

«Верхом на лошадях», — писал Иваныч. Лошади! Ну и что лошадь, если она даже и брыкливая, с норовом? Буханку хлеба ей в пасть — и мы друзья.

Верхом на лошади я проехал лет тридцать назад. Тогда мы летом жили в деревне — я это помню... Жить в деревне и ни разу не прокатиться на лошади? Отец, помню, подвел к плетню кобылу. Бока у нее были вздуты, шерсть на спине вытерлась.

— Самая смирная лошадь во всей деревне, — сказал отец и указал маршрут пробега — от плетня до колодца и обратно, шагов сорок на глаз.

Я уперся ногой в подставленную отцом ладонь и, оттолкнувшись, перекинул тело на спину лошади.

То, что случилось, я понял, когда очутился в канаве.

Кобыла сбросила меня. Она стояла у плетня и спокойно перетирала зубами клок вырванной травы.

Отец, удивленный, осмотрел лошадь.

— Э... — сказал он с укоризной. — Сесть-то мы сели по всем правилам. Да не оглядели пегую. Видишь, слепни ей спину разъели. Ты и сел прямо на рану.

...С тех пор как эта со вздутыми боками кобыла сбросила меня в канаву, я словно хочу взять реванш.

II

Скорость такая, что поезд не катился, как это было в прошлые годы, а словно падал до места назначения. И все, что стремительно набегало, я не успевал разглядеть и запомнить, как это было в прежних поездках, а только успевал отсчитывать.

Все же стараешься задержать в памяти отскакивающие телеграфные столбы, убегающие пашни.

Отщелкнута ночь.

Отщелкнут день.

Останавливаю море — Азовское. Вспухающие волны. Море стало быстро уходить вправо, в тяжелую сизую мглу.

Лодки, одна, вторая... Сбился со счета. И все потом сбивался со счета — в этой скорости падающего состава какая-то чуждая, не знакомая мне до этой поездки объективность времени, не живущего словно во мне, а только соседствующего рядом со мной.

А железнодорожная насыпь так круто завернула, что я из окна седьмого вагона на миг увидел вращающиеся колеса электровоза.

Состав соскальзывал к Ростову.

III

Из рассказов Иваныча составилось представление о Загедане как месте диком, заповедном. Представление это не совпадало с тем, что я увидел. Оглушившая тишина Загедана не была умиротворяющей тишиной лесной глухомани и обступивших гор.

Горы — это само по себе, это прошлое, настоящее и будущее, вернее, не прошлое, не настоящее и не будущее, а то и другое сразу в своей островной отстраненности 6т когда-то обжитого устья реки Загеданки, грохочущей у подножья гор. В недавнем, еще не остывшем прошлом Загедан был поселком лесорубов. Лесорубам пришлось перебазироваться, так как наложили запрет на вырубку леса в районе Загедана.

Теперь при въезде в поселок лежал на земле столб с мотком проволоки. Брошенные дома покосились, прели, разбирались на дрова. Валялись заржавленные кровати, черепки кувшинов, погнутые тазы и корыта. Бутылки. Среди этого общего разора и захламления порой свивался дымок — поселок все же был обитаем.

Вокруг Загедана белели снежные вершины, затянутые снизу дымчатыми тучами. Текла толчками река Большая Лаба, полноводная. Прорывалась к Лабе еще одна речка — Загеданка. Поток пены. Своим грохотом она заглушала равномерный гул Лабы. Загеданка, низвергаясь с гор, бесновалась.

По склону гор вдоль разбитой дороги уже можно было собирать еще зеленую, но уже мягкую, в красных крапинках землянику — это лето.

Но выше заросли дикой черной смородины только цвели. И лопнули только бутоны жасмина — это еще весна.

Стоял месяц исхода весны и начала лета.

IV

В письме из дома уже спрашивали, так ли интересен был этот поход с егерями и видел ли я на лоне природы бизонов, туров, оленей.

А поход еще не начинался. Моросил дождь. Все отсырело.

Старожил Загедана Ивлев, знавший в округе все на ощупь, сказал:

— Это надолго. Дымится-то как!

Гора Загедан дымилась, обложенная тучами, поглощенная туманом. Тучи с туманом придвигаются со стороны моря — верная примета: дождь заладит на целый день. Бели тучи, говорит Ивлев, с обратной стороны, областные, свои тучи, то дождь «матросит» до полудня — с просветами солнца: то затихает, то усиливается.

...День этот начался как обычно. Протерев глаза, я увидел окна — потные, со сползающими по стеклу каплями. Натянул одеяло: не захотелось выползать на сырость из нагретой постели.

Вдруг совсем рядом, прямо над ухом, радостно закричали:

— Ви, ви, ви, ви!

Кричала птица. В горле — клекот радости.

Я, встав, растворил дверь и присвистнул: голубое во всю длину цепи гор небо, снег на вершинах плавился — четко обозначенных, приблизившихся вершинах. Ниже линии вершин стояли отдельные оранжевые тучки.

Солнце еще не поднялось над горами, но вся голубизна была пропитана светом солнца, и верхушки дальних деревьев ярко освещены.

Перед домом провисал провод с нанизанными каплями росы и видной издали паутиной.

Трава матовая, окутанная паром, в разрывах пара — мокрая зелень.

С наклоном, с шумом рассекая воздух, пролетала стая уток.

Вода в Большой Лабе пенно-голубая.

Загеданка грохочет.

Трубят два ишака, бродившие по поселку.

Над вершинами взошло солнце. Солнце, разгораясь, съедая тени, начало перемещаться к противоположной, еще погруженной в спячку серо-матовой цепи гор.

И еще громче, захлебываясь, заверещала птица, возвещая приход всемирного благовеста.

Никто не знал, как звали эту птицу. Даже Ивлев не знал, Иваныч утверждал, что птица кричала:

— Вы видите! Вы видите!

Эта птица, которую я представлял большой — такой у нее был громкий голос, — оказалась величиной с воробья... с коричнево-огневой грудкой, желтым клювом. Раскачивая ветку, она подрыгивала черным хвостиком, удерживая равновесие. И кричала, чтобы не быть взорванной захлестнувшей ее радостью.

V

Даже ночи стали другими — теплыми. Ночью горы приближались к поселку вплотную. Темнота густела и уплотнялась. Только сильнее был слышен гул падающей воды. И все цепенело в какой-то чуткой дремоте.

Впереди кто-то закурил. Внезапно погаснув, огонек затеплился в другой стороне. И, словно получив сигнал, целая толпа невидимых людей зачиркала спичками. Тут же огоньки задувались, хотя вокруг было безветренно.

— Да это светляки, — догадался Иваныч.

Можно было подумать, что эти летучие светляки разгорались только в полете от трения с воздухом.

Ивлев не знал, в самом деле это так или нет, но объяснил нам:

— Светляки — это к погоде.

VI

Поход.

20 июня. Вышли с Иванычем на поиски истока Загеданки: решили обследовать реку от устья до истоков.

Ивлев сказал нам, что исток этот там, в горах. Там, в горах, есть озеро непривычного для глаз голубого цвета — цвета светящейся бирюзы. Озеро глубокое. Даже гидрогеологи, что обмеряли озеро прошлым летом, не смогли нащупать дна. Озеро мертвое, никакой живностью не заселено, даже рачков и то нет.

Ивлев сказал, что озеро это лежит недалеко, дня за два можно обернуться.

Мы уже знали, что означало по местным понятиям «недалеко». Ивлев как-то водил нас на солонец — может, оленей подсмотрим.

— близко, — сказал он.

Он шел медленно, а мы за ним чуть ли не бежали, чтобы не отстать. Это «недалеко» стоило нам шести часов скоростного шага.

Так что мы взяли продуктов дня на четыре.

Устье Загеданки было обжито: стояли сарай, бревенчатая баня в копоти с желобками для стока воды в навесной чугунный чан. Дымила пекарня. За оградой пекарни Загеданка расплющивалась, разбивалась на мелководные рукава, а чуть выше перекрывалась висячим мостком.

На окраине поселка мы выстрелили, отсалютовав Петровичу, пасечнику. Мы прокричали Петровичу:

— Меду-у!

Петрович приветственно вскинул руки, сложил их в рупор и закричал в ответ:

— Качать скоро будем. День-то какой!

Да, взяток верный: пылью висели пчелы над ульями.

За пасекой дорога, круто взбираясь вверх, была наезжена вдоль берега Загеданки.

Вдруг дорога, обрубленная, сузилась до тропы. По заваленной камнями тропе, вырыв водоемчики, сбегали ручьи. Вперед можно было продвигаться, только прыгая с камня на камень.

Рисунки К. Эдельштейна

...Начался такой крутой подъем, что, карабкаясь, чуть ли не руками отталкиваешься от земли. Загеданка здесь обрывалась вниз водопадно: водопад из пены и пузырей.

— Давай напрямик, через эту промоину? — предложил Иваныч.

Промоина издали была похожа на тракт, прорубленный в лесу. Вблизи же это оказались заросшие мхом стволы. Вокруг стволов земля как с содранной кожей — только валежник трещал под ногами, и на дне ям обледенел грязный снег с налипшими прелыми листьями и ржавыми иглами пихт — это, все подмяв, сползла к устью лавина снега.

...Лесоповал. Гнилостное место с въевшейся сыростью и мраком: дышать нечем от удушья.

Иваныч обождал меня и, когда я догнал его, сказал с твердостью умудренного человека:

— Ничего. Это горы. Сперва выматываешься. Позже почувствуешь, что отдохнул. Позже.

— Да, потом, потом, — согласился я. Хотя, честно признаться, мне это «потом» нужно было сейчас.

— Загеданка уходит, — сказал Иваныч.

Загеданка здесь стекала влево. Весь берег в зарослях темной крапивы, лопуха, удерживающих сырость.

Запрокинув голову до ломоты в шее, можно было видеть над головой вцепившиеся в каменистые откосы сосны с вылезшими наружу корнями.

Массив леса вдруг очутился внизу, и уже под нами раскачивался вершинами деревьев. И пихты стали редеть и заметно убывать в росте: чем ближе к небу, тем все вокруг уравнивалось в росте.

Теперь пекло только на солнце, а в тени уже подмораживало стужей совсем приблизившихся вершин.

Стал накрапывать дождь. Мы сгрудились под деревом, ожидая, не окатит ли ливнем. У корней ствол без коры и с одного бока отполирован зеркально.

— Кабан чесался, — определил Иваныч.

Раздался храп, чавканье грязи, треск сучьев — смотрим, люди в зимних барашковых шапках на мыльных, взмокших лошадях.

— А, приветствуем, салам, — сказал Иваныч.

Это подъехали ногайцы: Ахмет, Керим и Исая. В горах они пасли стадо коров. Мы встречали их изредка в поселке, возле пекарни. Всегда ногайцы разговаривали как-то все сразу, и трудно было понять, кого слушать, чтобы уловить нить общего возбуждения.

И теперь, когда мы рассказали ногайцам, что держим путь к голубому озеру, к истоку Загеданки, и спросили, далеко ли еще идти до озера, они громко заговорили, перебивая друг друга, размахивая запальчиво руками. Не то заспорили, не то ругались.

— День шагай. Два шагай. Или снег выпадет? Буран будет. Или дорогу зальет? Дождь будет. Или ничего не будет? Или будет.

Одним словом, поняли мы: как только этот редевший лес закончится, перед нами откроется долина и тут, если мы возьмем по правую руку от Загеданки, увидим их стоянку. Гостями будем.

Лес, подравниваясь в росте, стал кустарником с отдельными приземистыми деревьями. Иваныч показал на розово-кремовые заросли. Это было скопище рододендронов: розово-кремовые цветы с восковыми темно-зелеными стручковыми листьями.

Цветы в преддверии пастбищных сквозняков.

Снег на вершинах просматривался отсюда уже исцарапанным.

В открывшейся просторной долине Загеданка разбивалась на ручьи.

Долина проглядывалась далеко-далеко.

— Дым справа, дым! — закричал Иваныч.

Мы свернули в сторону дыма и вскоре увидели палатки.

— Ай, вай, ай, вай! — услы шал я тягучую песню.

Это, раскачиваясь, пел Ахмет.

— Ахмет, — сказал я, — принимай гостей.

Ахмет обернулся, положил руки на грудь, потом ушел в палатку и вышел с ведром.

Это он вынес нам ведро бай-рана. Байран — нечто среднее между молоком и сметаной: уже не молоко, но еще и не сметана.

Вокруг двух палаток ногайцев трава объеденная — одни корешки уцелели, и истоптанный скотиной загон.

— О чем это ты так... тягуче так пел? — спросил я у Ахмета.

— Один я здесь, — сказал Ахмет. — Плакать хочется. Оттого я и пою. Керим и Исая там... — и он показал рукой вниз.

Внизу ходили маленькие коровки. Ахмет сказал:

— Все покажем. Все увидим, чего не увидишь. Все увидим.

21 июня. Отсиживались в палатке. Туман обволок вершины, заполнил дымившимися тучами долину. Стерев все предметы, повалил мелкий снег с ветром. Опасались, что сорвет палатку.

Только собака с волокнистой шерстью спокойно лежала у входа в палатку, потом куда-то убежала, снова появилась и опять легла у входа, положив морду на вытянутую мохнатую лапу, — эта горная овчарка делала свое дело, не ожидая ни понуканий, ни вознаграждения и не выказывая нам ни особого расположения и ни особого недружелюбия.

Ждем, когда погода установится.

Исая, крутившийся волчком, все предлагает сыграть в карты, в «дурачка». Он вчера проигрался, и было видно, что уже не успокоится, если не отыграется.

Керим разговаривал как по науке:

— В горах без мяса не проживешь. В бане грехи смывают, а мы на себя новые лепим. — И хитро ухмыляется, чего-то постоянно не договаривая. Когда же разговаривали другие, то он, о чем бы речь ни шла, в общий разговор вставлял фразу, смысл которой мы все никак раскусить не могли.

Он говорил: «Я знаю, почему я не знаю», — и еще хитрее щурился.

Ногайцы, чувствовалось, видят, что мы не чужие, но не настолько еще свои, чтобы говорить с нами по душам.

Ахмет же сказки рассказывал.

— Ай, вай, вай! — и спрашивает у меня: — Стадо баранов видел?

— Нашел чем удивлять, — усмехнулся Иваныч.

Ахмет доволен.

— Вай, вай, — размахивает он руками. — Шагай стадо баранов. Впереди козлы бородатые. Дорогу указывают... Щипай травку на здоровье. Бурдюк отращивай до земли... О дороге не думай... Да? А вот ты видел стадо козлов, которых вели бы бараны, а?

Мы, недоумевая, переглянулись.

Ахмет засмеялся:

— Не видели. А я вот видел... Видел таких козлов. Они все рогами стукаются. А у них рога давно спилили, шишки уцелели только.

— Ну и что? — спросил Иваныч.

— Ничего. Совсем ничего, — Ахмет довольно откинулся. — Ничего не видел, да?

Керим опять вставляет в разговор свою имеющую для всех ногайцев какой-то особый смысл фразу: «Я знаю, почему я не знаю», — и хитро ухмыляется.

...Ахмет был доволен, когда я на другой день спросил у него:

— Скажи, в самом деле ты видел козлов, которых вели бараны?

Ахмет все хлопал меня по плечу, и, судя по его довольному лицу и заблестевшим глазам, можно было подумать, что так в самом деле и было. Или что так в самом деле не было. Или было, как не было.

Сегодня разразилась гроза.

Треск грома как разрыв мины под ногами. Зигзаг молнии с близкой вольтовой вспышкой. Нет, как внизу, в устье, расстояния между тобой и небом. Тут, на вершине, особое положение, когда вдруг при вспышке молнии, просвечивающей темноту, видишь, что прятаться бесполезно. И искать надежного укрытия бесполезно. И вызов бросить судьбе бесполезно.

Здесь ничего не оставалось делать, как только быть подставленным под удар. А страха не было. Страха, который охватывал все живое внизу, когда взрывалась гроза.

Здесь, в горах, где не было расстояния между небом и землей, гром и молния били во все сразу как в наступлении, не прицельно, а значит, и в никого в отдельности.

Все существующее в отдельности словно находилось в безопасности.

Ночь. Стужа. Палатка отвердела, покрылась инеем.

Черное низкое небо, обсыпанное вдруг приобретшими форму звездами. Кометы горят в падении ярко, как светляки в полете, и не гаснут, разбрасывая искры, а стаивают вдруг в свете звездной пыли.

Рисунки К. Эдельштейна

Голую, без всякой растительности скалу сегодня облепили какие-то наросты.

— Это грифы, — сказал Ахмет.

Иваныч выстрелил в воздух. Грифы тяжело взлетели, легко облетели скалу и снова расселись на выступы. Ахмет сказал:

— Ай, вай, вай... Грифы с голыми индюшачьими шеями пожаловали... Кто-то близко умирает или уже погиб.

Керим, возвратившись с объезда стада, сказал, что внизу, возле обгорелого ствола расщепленной сосны, лежит мертвая олениха. Уже вздулась.

— Грозой убило? — спросил Иваныч.

— Нет, — сказал Керим.

Мы дошли до места, указанного Керимом, и возле обугленного ствола увидели олениху со сломанной ногой. Олениха, спасаясь от погони, сломала ногу и разбила голову о камень.

От погони ей убежать удалось.

Олениха лежала вытянутой, как бы всеми еще собранными в один узел мускулами она была готова к последнему спасительному прыжку.

Уже не тело и не камень. Природа была уже как бы вне жизни, а жизнь вне природы.

24 июня. Тронулись к устью Загеданки. Ахмет, напутствуя нас, сказал:

— Только назад не оглядывайтесь.

Небо расчистилось, вершины не курились — все предвещало удачный исход.

Ногайцы советовали держаться гребня горы, а потом спуститься вниз, к озеру. Мы так и сделали.

...Горы, издали казавшиеся гладким настилом, вблизи обернулись скопищем цветов. Маленькие, пуговичные головки цветов среди травы и мха — желтые, розовые, голубые, синие, лиловые на коротких стеблях, чуть ли не вмятых прямо в землю. И все цветы какой-то сгущенной яркости.

Здесь нагромождение уже не скал, а валунов. В расселинах кустятся карликовые ивы.

Горы, раздвигаясь все шире, выравнивались, и Загеданка внизу, разбитая на отдельные «труп, стыла, блестя на изгибах.

— В тундру попали, — заметил Иваныч.

Слева, набирая скорость, сбегал ручей к Загеданке, вниз. Нет, это не исток.

И справа журчал ручей.

...Мы уже карабкались от камня к камню, чтобы выбраться на гору. И когда до гребня горы оставалось рукой подать, я, ухватившись за выступ камня, увидел, что до верхнего валуна мне преградил дорогу оползень. Тогда я оглянулся назад, вниз, чтобы обойти оползень. И тут только стал мне ясен смысл предупреждения Ахмета: «Не оглядывайтесь назад».

Внизу Загеданка начала смещаться прямо на глазах, и все — ручьи, камни и дальние вершины — задвигалось, заколебалось, а рядом ничего, на что можно было опереться, чтобы нащупать ногой опору. Я поставил ногу на щебень, щебень вдруг пополз под ногой. Вдруг раздался грохот, я обернулся и увидел, как огромный валун слева от меня внезапно был чем-то невидным сдвинут и теперь, грохоча, скатывался, наращивая скорость. Когда он ударялся о выступы скал, он легко подпрыгивал и, упав, с еще большей скоростью перекувыркивался, на глазах уменьшаясь до камешка.

Прежде чем шагнуть вперед — а вниз стало просто затягивать, — я теперь искал для тела три точки опоры. Сразу взмок. Вталкиваю в себя воздух и все никак не приведу сердце в равновесие. Я как бы висел на канате и, Когда рука сама разжиматься стала, прыгнул на задвигавшуюся под ногами осыпь, упал, ухватился за кочку и, вдавливаясь в землю, пополз к другой кочке. «Кочки, — вдруг осенило меня, — здесь надежнее камней».

Когда я выполз к самому гребню, я увидел внизу вершину, которую, казалось, можно было теперь потрогать рукой. Сразу все перед глазами перестало смещаться.

Впереди — котловина, засыпанная оседавшим снегом. Взбираться выше и дальше уже было некуда: снежные вершины громоздились ниже нас. Только один совсем голый пик торчал сторожевой брошенной вышкой. С этой каменной надолбы, наверное, море можно было увидеть.

VII

Впадина с обмякшим снегом и была тем озером необыкновенного голубого цвета — цвета бирюзы. Только в одном месте снежный наст был пробуравлен водой, и из скважины, обложенной зеленовато-голубыми сосульками, выталкивалась вода. Струя воды, падая вниз, то дробилась на брызги, то снова собиралась в струю. Внизу эта струя образовала водоем. В расползавшийся водоем просачивались ручейки со всех бугров тающего снега.

Мы по очереди дали залп из ружья, как путешественники, наконец-то достигнувшие в своей жизни конечного пункта назначения. Достигли начала, но не истока.

...Озеро — об этом мы узнали от ногайцев — вскрывалось ото льда только в июле. Или в начале августа.

VIII

Вокруг нет никого. И вокруг нет ничего, кроме пара. В подвижном паре тек дым. Дым разжижался, густел. Пар и дым, смешиваясь, раскрывали щели — световые пятна. Задвигались тени. И нет предметов, которые отбрасывали бы эти перемещающиеся тени. Свет вдруг начал раскаляться — взметнулось пламя и тут же опало. Взрыв чада, копоти. Внезапно меняющиеся местами тени остановились, приобретая твердость, тяжесть и вес.

Рисунки К. Эдельштейна

Туман начал собираться в сгустки. Одни сгустки — уже не тумана и не пара — оторвались от чего-то, другие сгустки, зацепившись за уступы, то растягивались, то кучно сбивались — это тучки обрастали.

Началось смешение света. Свет начал окрашиваться в лиловый, родовый, оранжевый. В этом смешении красок что-то массивное проступало землисто-зеленым светом. Проступала земля.

Повалил снег. Снег превратился в дождь. Гром, треснув рядом, откатился в сторону. Удары грома глуше и слабее, дождь оборвался.

Вокруг все теперь в клубах теплого пара: теперь можно было по очертаниям предметов узнать их в отдельности друг от друга. Наверху, отделяя небо, выступила линия изломанных гор на своде неба с передвигающейся внизу разорванной лиловой тучей.

Запахло чабрецом, полынью, мятой.

Земля зачернела провалами, нагромождением камней.

На самой дальней объявившейся вершине розово пламенел снег.

И стали тесно заполнять пространство звуки: шорохи, тренье, скрип, тиканье, писк, скрежет, что-то грохотало. Это грохотала открывшаяся внизу Загеданка, набирая силу и разбег.

Отделились булькающие ручьи от сочившихся ключевых протоков.

Отделился шум водопада.

Открылась вблизи кривоствольная сосна со сквозным дуплом.

По скатам гор голубые, желтые, белые глаза — это зацвела трава, смоченная дождем.

И отделившееся солнце.

От скалы оторвался кусок камня, но не упал вниз, увлекая за собой поток щебня, а устремился вверх, распластав крылья, — это орел планировал в открывшейся синеве.

Кто-то за спиной насосно вздохнул, как вобрав в себя до отказа, про запас на всю жизнь воздуха, — это стояла лошадь.

И наконец-то появился человек — это Ахмет выполз из палатки и закричал мне:

— Ты чего не спишь?

В руках он держал седло — собрался объезжать стадо.

IX

Ногайцы освежевали телку.

Ахмет предложил нам пожить у них одним. Сами ногайцы, возбужденные, перекрикиваясь, взнуздали лошадей и быстро снарядились вниз, в Загедан и окрестные поселки — распродать говядину.

Когда ногайцы, нетерпеливо понукая лошадей, ускакали, то и нам вдруг задерживаться стало не для чего. Решили спуститься вниз, к устью Загеданки, в поселок.

Возвращались как съезжая с горки. Тягота подъема, которая ложилась на сердце, при спуске сместилась на ноги — легко и ровно дышать стало.

Дорогу теперь мы знали. За весь путь сделали только один затяжной привал.

Когда тропа свернула к наезженной дороге, то здесь выбежали нам навстречу поселковые собаки: вертлявая Найда и старик Каштан.

Закукарекал вдруг петух — еще один знакомый поворот дороги: открылось устье Загеданки — висячий мостик, черная труба с расползавшимся по низине дымом. Кто-то баню затопил.

— Чутьистые собаки, — сказал Иваныч, — человека чуют.

Это хозяин собак, Ивлев, так говорил. Ивлев, расхваливая своих собак, говорил: они не кидаются сразу по следу зверя или запаху птицы, жмутся рядом, как на поводке, и голос обязательно подают, когда человека чуют. Лес кругом.

Вертлявая Найда терлась о ноги, визжала. Старик Каштан укоризненно смотрел на нас вытекавшими глазами, на нас, для чего-то так долго отсутствовавших и для чего-то возвратившихся с пустыми руками.

X

Уехал Иваныч. Нужно было чем-то заполнить вдруг образовавшуюся пустоту.

Я пошел в поселок Дамхурс.

Возле магазина паслась привязанная к ограде лошадь, сидели на бревне люди и, размахивая руками, объяснялись. Здесь, в самом гнездовье устья, жители словно только и заняты были выяснением отношений. И, так ничего и не выяснив окончательно, расходились.

Вдруг раздался крик — ругались внутри магазина. Растворилась дверь, и из магазина вывалился на согнутых ногах человек. Он нащупал ограду и, перебирая руками жерди ограды, начал, заваливаясь, переставлять ноги. Добрался до лошади, обвязал ее, согнулся, чтобы просунуть в стремя ногу, но промахнулся и, утеряв равновесие, упал.

— Ахмет! — закричал я и подбежал к нему.

Ахмет открыл глаза и показал, кося глазами, на коня и, руку начал тянуть к лошади.

— В седло просится, — кто-то заметил.

Приподняв его, вдели ему в стремя ногу, и как только он придавил лошадь, он сразу выпрямился, сразу став частью нетерпеливо перебирающей ногами лошади. Хотя глаза его мутно обволакивали тех, кто его обступил, но он, сузив глаза, уже остро видел не то, что было перед ним, а то, что было уже вне обзора.

— Скоро уеду, — сказал я. — Прощай, Ахмет.

Он взглянул на меня всем лицом сразу. Глаза его хотя и прояснились, но он, вижу, меня не узнавал еще.

— Прощай, Ахмет. Помнишь, мы гостили у тебя там, в горах... Там, в горах, где можно увидеть первый день сотворения. Помнишь, к голубому озеру мы шли тогда — исток искали. Ты еще совет дал: «Только не оглядываться», помнишь... А помнишь сказку про козлов и баранов? — я хотел помочь работе его памяти.

Он напрягся, вспоминающе закрыл глаза, широко открыл — в глазах что-то шевельнулось и погасло. Нет, не вспомнил.

Ахмет вдруг рассердился, вспыхнул и быстро заговорил, как заругавшись:

— Ты что? Жить не хочешь? Зачем прощай? Почему прощай? Здравствуй говори. Все здравствуй! День хорош — здравствуй. Дождь льет — здравствуй! Трава будет. Все здравствуй! Все будет! Зачем прощай? — и он так закричал, как будто я его чем-то смертельно обидел. И, гикнув, он сразу бросил лошадь вскачь. И, откинувшись, запел уже знакомую мне тягучую песню: — Ай, вай, ай, вай, вай!

XI

А день только разгорался. Солнце такое яркое, что, если долго стоять на месте, ослепнуть можно.

По краям дороги — обглоданные кусты, обрывы, свивающаяся вода Загеданки, обдающая Варгановой свежестью. Пропасти. Вместо того чтобы оглядываться в прожитое в поисках опоры, я закричал:

— Закидон!

Эхо — от устья до вершины — отвечало гулом Лабы, шумом леса, каменным безмолвием гор: «За-ки-дон!»

И верещала на всю округу маленькая птичка: «Вы видите! Вы видите!»

Вдали и близко... Белели горы рыхлым, только что выпавшим за ночь снегом.

Горы... Горы насовсем от себя никого не отпускают.

Рубрика: Рассказ
Просмотров: 4829