Тайный фронт Индокитая

Словно раковая опухоль, расползается по странам Индокитая война. В начале 60-х годов — Южный Вьетнам, потом, уже в середине тех же 60-х — Лаос, Северный Вьетнам. Наконец, с весны 1970 года зоной неприкрытых агрессивных действий и вооруженных провокаций американских интервентов и их наемников становится весь Индокитай — Вьетнам, Лаос и Камбоджа — страны, население которых превышает 50 миллионов человек.

Об эскалации агрессии США в Индокитае много пишется в печати. Но есть в этом районе еще один незримый, тайный фронт, о котором американская печать предпочитает особенно не распространяться, а если и заговаривает о нем, то осторожно и лишь частично. Я имею в виду подрывную деятельность Центрального разведывательного управления США и сотрудничающих с ним других секретных организаций империалистических стран на территории Индокитая, я имею в виду то, что сами американцы называют психологической войной.

Начало «тайной войне» на земле Индокитая положили более четверти века назад первые «тихие американцы». Они появились здесь в конце второй мировой войны в качестве «представителей союзных держав в антифашистской коалиции» и «друзей вьетнамского народа», В 1945—1954 годах, в годы войны народов Индокитая за свободу и независимость, эти мастера грязных дел уже активно действовали в Сайгоне и Ханое, Пномпене и Вьентьяне, вербуя агентуру, убирая ненужных и ставя нужных Вашингтону людей.

1954 год. Женевские соглашения восстановили мир в Индокитае. ЦРУ изменило формы работы... В тот период разведывательное управление, помимо традиционных занятий, заключающихся в шпионаже, устранении неугодных Вашингтону лиц, поисках ставленников-марионеток и запасных номеров на случай их падения, сколачивает в странах Индокитая настоящий азиатский иностранный легион. Он активно используется в настоящее время для дальнейшего разжигания военного пожара.

Осуществляя на практике «гуамскую доктрину»: воевать в Азии руками азиатов, ЦРУ создало в Индокитае целые армии наймитов из коренного населения.

Десятки тысяч южновьетнамских наемников подчиняются лишь непосредственным приказам ЦРУ. В ходе многолетней операции по уничтожению противников сайгонского режима (она получила название «Феникс») уничтожено, по признанию американской печати, 40 тысяч человек.

Агентами ЦРУ была сколочена 10-тысячная армия «Кхмер-серей». После начала открытой агрессии против Камбоджи коммандос из отрядов «Кхмер-серей» были высажены с американских самолетов в Пномпене и на северо-востоке и действуют под командой американских советников. В Лаосе действуют 17-тысячная армия из солдат-горцев мео генерала Ванг Пао — ставленника ЦРУ в Верхнем Лаосе, а также специальные части, сколоченные из лаосцев и племен лаотунг (кха) в Среднем и Нижнем Лаосе. Во время боевых операций их поддерживают с воздуха и на земле войска Пентагона и наемники ЦРУ из других стран Азии.

Многое еще остается скрытым от широкой общественности в той тайной войне, которую ведет империалистическая Америка своими и чужими руками против народов Индокитая. Но главное известно — это цели и задачи ЦРУ как провокатора и организатора пресловутой «вьетнамизации» (а теперь, по сути, «индокитаизации») преступной войны.

По оценке авторитетных источников, Центральное разведывательное управление США осуществляет в Индокитае одну из самых крупных своих операций, используя миллиарды долларов, десятки тысяч агентов, солдат и офицеров различных национальностей.

И все-таки, несмотря на все свои усилия, Вашингтон, в том числе и «невидимка» ЦРУ, не смогли, да и не смогут повернуть вспять колесо истории в Индокитае. Освободительное движение во Вьетнаме и Лаосе наносит чувствительные удары по американским интервентам и их наймитам. Объединяются и формируются в ходе борьбы патриотические силы Камбоджи. Агрессивная империалистическая политика США терпит крах.

Иван Щедров, специальный корреспондент «Правды» по странам Индокитая

Действия американской военщины со всей очевидностью показывают лживость и лицемерие политики «вьетнамизации» войны, проводимой правящими кругами США. Истинный смысл этой политики состоит в затягивании агрессии, разжигании братоубийственных войн, в стремлении ликвидировать прогрессивные режимы в странах Индокитайского полуострова, в продолжении обанкротившегося курса на военную победу над народами Вьетнама, Лаоса и Камбоджи.

(Из заявления XVI съезда ВЛКСМ в связи с агрессией США в Индокитае)

Духи гор

Очерк написан на основе материалов, опубликованных в американской и мировой прессе. Прототипы его героев и поныне действуют в горах Южного Вьетнама...

Рассветные облака затянули вершины холмов. Лишь синие горы поднимались над ними. В разрывах облаков черно-зеленой мятой ватой тянулись бесконечные леса. На узкой, извилистой полосе реки мелькали белые пятна пены. Никольсу казалось, что там, невидимые сверху, замерли на тайных тропах караваны вьетконговцев, что тонкие стволы пулеметов поворачиваются вслед за вертолетом, выжидая момента для точной очереди. Они охотятся за Никольсом, которому, наверное, суждено завершить жизнь в оранжевой вспышке взрыва, сгинуть, раствориться в рассветном студеном небе. И если его не догнала смерть в корейских окопах, на берегу Суэца, на холмах Биафры, она догонит его здесь...

Виноват был гроб. Гроб был стандартный, изготовленный дома, даже фирменную белую наклейку не удосужились снять в Сайгоне. Другого места в вертолете Никольсу не нашлось. Пришлось сидеть на гробе.

— Вы в первый раз к нам? — крикнул Патрик, лейтенант из специальных сил, который возвращался на базу из госпиталя, где лечился от нервного истощения. На правой его руке позвякивали тонкие серебряные браслеты. Лейтенанту приходилось напрягаться, чтобы перекричать треск.

Никольс побывал уже и в дельте, и проехал на медленном поезде почти до самой границы с Северным Вьетнамом, бывал и в горах, и в Дананге, и в Плейку. Он слышал, как над головой пролетают мины, и видел, как корчатся в грязи раненые. Ничего этого он не стал рассказывать лейтенанту. Он устал. Он ждал пулеметной очереди снизу, из зеленой ваты деревьев...

Подполковник встретил их на покрытой металлическими листами посадочной полосе. Пока скуластые, раскосые солдаты в пятнистых комбинезонах разгружали вертолет, полковник повел Никольса по пыльной дороге, мимо забытого еще двадцать лет назад французского бульдозера, мимо корявых от вечных ветров сосен, к лагерю специальных сил.

— Скажу откровенно, я обрадовался, когда узнал, что ты прилетаешь, — сказал подполковник. — Правда, ты выбрал не очень удачное время для визита.

— Почему?

— В горах неспокойно. Не сегодня-завтра начнется восстание.

— Ты об этом говоришь, будто они не редкость.

— В газеты они редко попадают.

— За этим стоит Вьетконг?

— Вряд ли. Племена и сами недовольны Сайгоном. Впрочем, они правы. К ним относятся в Сайгоне, как к людям низшего сорта. А вьетконговцы, между прочим, лишены на этот счет предрассудков, у них есть даже генерал из здешних горцев. Мы стараемся кое-что сделать, чтобы сгладить недовольство. Но боюсь, это бессмысленно, как и все, что здесь происходит.

Никольс вдруг заметил, что подполковник сильно постарел, сдал,

— Сколько мы не виделись?

— Лет пять.

Лагерь спецсил оседлал вершину пологого холма. По склонам пузырились бункеры, прикрытые бревнами. Дорога пересекла глубокий ров. С моста через ров Никольс разглядел ячейки с минометами. Впереди, у самой вершины видна была бетонная казарма, крытая железом.

Вокруг, словно цыплята, собравшиеся у наседки, вылезали из зелени вершины холмов. На каждой — деревня, хижины, крытые соломой, и червяки траншей.

— Им можно посочувствовать, — говорил подполковник, пока они взбирались на холм. — Представь себе, что значит жить между Сайгоном и Вьетконгом, между христианством, которое им принесли французские миссионеры, и анимизмом, который проповедуют колдуны. Да добавь еще сюда нас, американцев...

Лейтенант Патрик, исчезнувший на аэродроме, уже поджидал их у двери барака.

Он излучал почти детскую радость по поводу возвращения на базу.

— Собираетесь в деревню? — спросил подполковник.

— Как только улажу свои дела здесь. Мне сказали, что из Сайгона на военном вертолете прибыл спекулянт с сигаретами. Я его вышвырну отсюда к чертовой матери! Это же зверь, грабитель.

— Что вы прицепились к этому спекулянту, — озлился неожиданно подполковник. — По всем данным тут в любой момент может начаться восстание. Так что отправляйтесь-ка в деревню и выясните, как обстоят дела там.

— Слушаюсь, сэр. Но за своих я спокоен. Староста деревни — мой побратим.

— А не от него ли вам пришлось спасать капитана Тыонга полгода назад?

— Это была минута колебания. Потом все пришло в норму.

— Ну ладно. У вас найдется холодное пиво?

— Сейчас узнаю.

Подполковник тяжело опустился на койку рядом с Никольсом. Было еще не жарко. Особенно по сравнению с Сайгоном. Никольс с удовольствием вдыхал свежий, пахнущий хвоей воздух и вспоминал первую свою встречу с подполковником. Это было в Гонолулу летом сорок пятого года. Подполковник был жилистым, обветренным лейтенантом, чем-то похожим на Патрика. Он тогда недавно вернулся из Вьетнама, с этих же самых гор.

В сорок четвертом горы стали центром сопротивления японцам, оккупировавшим Индокитай. Вьетнамские партизаны готовили восстание, и американской разведке требовалось установить контакт с партизанами помимо французской администрации.

Молодой лейтенант работал в разведке и посмеивался (так уж было принято) над очкариками из отдела психологической войны. А когда ему подошло время лететь в горы и психологи принесли ему посылку для партизан, он откровенно расхохотался. Посылка оказалась ящиком с бабочками. С американскими бабочками. Насекомые были аккуратно приколоты, и под каждой бабочкой этикетка с французским и латинским названием.

— Я им сказал: «Не воображайте, что я буду спускаться на парашюте, держа в зубах эти идиотские игрушки», — говорил лейтенант Никольсу в Гонолулу. — Так я им и сказал. А начальник отдела мне ответил: «Вы не только будете держать ящик в зубах, лейтенант, но вы будете беречь его как зеницу ока. Он дороже тысячи ящиков с автоматами. Командир отряда, в котором вы должны приземлиться, кончил Сорбонну. Он увлекается энтомологией. Он начинал свою коллекцию бабочек несколько раз, и каждый раз ему приходилось бросать ее — то его сажали в тюрьму, то он уходил в подполье. Но от этой страсти он не может отказаться по сей день. Везите бабочек, молодой человек. И запомните, что война часто выигрывается не числом убитых врагов, а числом вольных или невольных союзников. Завтрашняя война — война психологическая».

Лейтенант сберег ящик с бабочками. Вьетнамский командир был явно тронут подарком. Лейтенант ему тоже понравился. Лейтенант был храбр и горел желанием бить джапов. А для теперешнего подполковника месяцы в джунглях остались в памяти временем сбывшихся надежд, временем настоящего дела, поражений, которые не ввергают в отчаяние, и побед, ведущих к новых победам. Патрик принес несколько банок пива.

— Ребята держат его в ручье, — сказал он. — Так что оно холодное. Ну, а мне пора в деревню. Вы со мной?

— Пойду, — сказал Никольс.

— Патрик у нас неоценимый специалист, — заметил подполковник. — Один из двух или из трех человек в Штатах, кто знает языки этих народцев.

— Я знаю не только язык, — улыбнулся Патрик, — но и обычаи, привычки, суеверия. Я бываю у них на свадьбах и похоронах, я стараюсь защитить их от спекулянтов и злоупотреблений сборщиков налогов. Они же мне платят взаимностью. Они мне благодарны. И когда наступит решающий момент, моя деревня будет знать, на чьей стороне ей выступать.

Подполковник чуть поморщился, будто холодное пиво попало на больной зуб.

— Среди горцев до черта сторонников Вьетконга, — заметил он. — Даже среди тех, кто живет рядом с базой. А в деревнях, которые нам не удалось перетащить под нашу защиту, вьеткон-говцы пользуются большим влиянием. Если взглянуть правде в глаза, то придется признать, что все наши планы создания атмосферы любви и дружбы провалились. Не кипятитесь понапрасну, лейтенант. Я бы не стал говорить так откровенно, если бы Никольс не был моим старым другом. Он напишет лишь то, что надо написать.

— Сэр, — в дверь барака заглянул сержант, — радиограмма из Контума. Началось восстание. Части горцев продвигаются к городу.

— Ну вот, — сказал подполковник, натягивая темно-зеленый берет со щитком спецсил. — Бегите-ка, Патрик, в свою деревню. Но если там тоже запахнет жареным — сразу назад. Нам нужна точная информация.

Никольс с Патриком спустились по тропинке в ложбину. Отсюда начинался подъем на следующий холм. Свежий ветер, разогнавший облака, приятно холодил лицо.

— Меньшинства составляют лишь пятнадцать процентов населения Вьетнама, — говорил словоохотливый Патрик. — А вы знаете, какую часть территории страны они занимают? Две трети. И это самые труднодоступные районы. Пока мы не установим полный контроль над этими горами, нам никогда не справиться с Вьетконгом. Нет, мы не имеем права отказываться от гор.

— У меня сложилось впечатление, — сказал Никольс, — что вы упрощаете, да и ваш шеф не предлагает отказаться от гор. Похоже, что он особо не возражает и против ваших методов работы — просто они не кажутся ему достаточными.

— Я вам вот что скажу, — обернулся лейтенант. — Хоть это, может быть, и не совсем вежливо. Подполковнику пора возвращаться домой. Он устал и потерял веру.

— А вы? Вы ведь только что из госпиталя.

— Со мной все проще. У меня было нервное переутомление. Ведь я один в этой деревне. Я и акушерка, и врач, и советчик, и чуть ли не помощник колдуна. Вся деревня — мои родственники. Вы не представляете, с какой радостью они меня встретят.

— А вам не страшно одному?

— Нет, — сказал Патрик. — Меня обязательно предупредят, если партизаны подойдут близко. Ведь горцы скрупулезно выполняют свои обязательства.

— Сколько же деревень вы поселили вокруг базы?

— Большинство деревень района. Для их же, кстати, пользы. Да и нам удобнее их защищать.

Ворота в ограде из торчащих во все стороны бамбуковых копий были открыты. Лейтенант и Никольс перебрались через мостик и оказались на небольшой вытоптанной площадке, окруженной хижинами. В деревне было пусто. Какая-то старушонка поднималась вслед за ними, таща вязанку хвороста. Черная узкая юбка опускалась ниже колен; икры ног были обмотаны белыми тряпками. Она тихо поздоровалась с американцами и нырнула в ближайшую хижину. Оттуда послышались голоса, и на свет выбрался мужчина средних лет, со впалыми щеками, глазами, глубоко упрятанными под густыми черными бровями.

— Колдун, — шепнул Патрик журналисту и, улыбаясь, устремился навстречу.

Пока они разговаривали, Никольс оглядел деревню. В центре стоял марао — общий дом, длинное сооружение на высоких сваях. В таком доме спят мальчики и девочки «же» — местного племени, пока не достигнут семи лет. Здесь останавливаются и гости деревни. Остальные хижины столпились вокруг марао.

Никольс заглянул в одну из них. Девушка ткала на ручном станке. Двое малышей, заметив гостя, спрятались за ее спину.

Подошел Патрик.

— Не понравился мне сегодня колдун, — сказал он. — Говорит о плохих приметах.

— О каких?

— Говорит, сегодня была радуга. Горцы верят, что на конце ее живет злой дух Янг Грианг. Он пьет воду из реки и поит ею души убитых. А души убитых бродят по лесу, и не дай вам бог встретиться с такой душой.

— Вы так расписывали свою деревню и ее гостеприимных жителей, что я уже мысленно представил себе колоритную сцену. «Любимый-Племенем-Большой-Белый-Брат-Прибыл-После-Долгой-Отлучки». Где же торжественная встреча?

— Вы что ж, принимаете меня за мальчишку, начитавшегося Фенимора Купера? Мне не до шуток, мистер Никольс.

— Какие уж тут шутки! Стоит сопоставить предупреждение колдуна и слова подполковника...

Девушка, ткавшая в полутьме хижины, подняла голову и спросила о чем-то лейтенанта.

— О чем она?

— Спрашивает, не могу ли я достать мяса.

— А их охотники?

Патрик медлил с ответом. Все, что успел увидеть Никольс, разрушало стройную и незыблемую концепцию, управлявшую действиями лейтенанта, основу его мировоззрения: «Он, лейтенант Патрик, приехал из Америки, чтобы помочь горцам бороться с коммунистами. Он взял их под свою защиту. Горцы за это не могут не испытывать искренней благодарности».

Никольс настаивал:

— Так что же охотники, почему они не приносят мяса?

Патрик пожал плечами, но тут снова заговорила девушка.

— Переведите мне, — настаивал Никольс. — В конце концов я могу рассчитывать на доверие со стороны соотечественников.

— Она говорит, что рис еще не созрел, и они едят неспелый, потому что голодают. А посевы портят дикие свиньи. Но охотники не могут уйти в лес за свиньями... Понимаете, Никольс, они боятся вьетконговцев.

— Этого она не говорила.

— Это я говорю. Я знаю, что говорю!

— Пух-пух? — обратился Никольс к девушке. — Вьетконг?

Девушка отрицательно покачала головой. Она показала на холм, где расположился лагерь.

— Не выворачивайтесь, лейтенант. Меня трудно провести. Почему командование не разрешает им охотиться?

— Потому что выстрелы могут привлечь вьетконговцев. А все мужчины-горцы мобилизованы и сидят в казармах! Думаете, мне легко им это объяснять? Ведь они все равно, что дети, никак не могут сообразить, что другого выхода пока нет...

— Не кричите, лейтенант. Вы перепугаете всю деревню. Что ж получается: вы платите горцам-солдатам, а жрать деревне нечего. Правильно?

— Да.

— А спекулянты привозят сигареты и выпивку?

— Да.

— И ваши милые друзья ждут не дождутся, когда придут так ненавидимые якобы ими вьетконговцы.

— Ну уж это нет!

— Чего уж там. Все ясно. Вы сселили их в кучу вокруг лагеря, лишили охоты, уменьшили поля не потому, что они боятся Вьетконга, а потому, что боитесь его вы и ваше командование.

— Что командование! Я живу здесь, в деревне. И когда им плохо, плохо и мне. Когда они голодают, я делюсь с ними последним, они это понимают, должны понимать!

Никольс вышел из хижины первым. Как это там говорил подполковник? Горцы разрываются между христианством и анимизмом, между Вьетконгом и Сайгоном?..

— Вьетконговцы нападают на деревни?

— На базы... Но они мобилизуют горцев в качестве носильщиков и вообще...

— А если бы обнаружилось, что эта деревня симпатизирует Вьетконгу?

— Мы бы провели разъяснительную работу, убедили бы их...

Староста ждал на площади у марао. Он оказался немолодым полным мужчиной. На голове повязан такой же черный тюрбан, как и у колдуна.

— Извините, — сказал он на плохом английском языке. — Я был занят в поле и не знал о вашем приезде. Я очень рад, что вы приехали. Я покажу вам своих внуков. Баях! Буул! Бил! Ек!

Четверо мальчишек выбежали из-за хижины, будто прятались там, за углом, ожидая зова.

— Знаете, что обозначают их имена? — спросил Патрик. — Первое — Змея, второе — Ящерица. А два последних — Пьяница и Навоз. Неблагозвучно?

— По крайней мере странно.

— Не странно, — засмеялся староста. — Злые духи не любят плохих слов. Зачем злому духу селиться в мальчике, у которого такое плохое имя? И мальчик здоровый, веселый. Добрые духи сильнее злых. Но они заняты своими делами и забывают о людях. А злые всегда помнят.

Староста, извинившись, ушел.

Никольс спросил Патрика:

— Вы должны хорошо знать мифологию племени?

— Здесь без этого не обойтись. Это часть моей работы. Горцы — как большие дети. Плохая примета важнее, чем тысяча разумных доводов. В прошлом году они подняли бунт из-за новых налогов. Его удалось подавить бескровно. Вернее, почти бескровно. Присядем здесь, в тени. Вам интересно?

— Разумеется.

— Так вот, восстали ударные батальоны — основная наша надежда в этих краях. Их колонны, вооруженные нами же, арестовав, а кое-где и перебив сайгонских офицеров, пошли к районному центру. Координация действий была завидная. Мы заподозрили даже, что не обошлось без Вьетконга. В любом случае армейские рации, а они есть в каждом батальоне, сослужили повстанцам отличную службу. В некоторых лагерях наши люди растерялись, упустили инициативу. У нас в лагере было не так. Наш командир, майор Коэн (он сейчас в отпуске), увидев, что капитана Тыонга и других сайгонцев арестовали и батальон собирается выйти на соединение с остальными силами, вышел к горцам и напомнил их командиру, что они с ним побратимы. Потом рассказал, что ждет горцев, когда восстание подавят. Но, поверьте, на самом деле им ничего не угрожало. Это была лишь психологическая атака. Потом с моей, правда, помощью он призвал колдуна. Тот нашел выход. Договорились о торжественной церемонии, принесли жертвы и так далее. Не прошло и двух часов, как пленный капитан Тыонг стал побратимом и моим, и главаря восставших. Они надели браслеты, такие, как у меня. А слово горцы держат крепко. Не будешь же воевать с побратимом. Колдун оказался на высоте — не подвел нас. Теоретически он мог сказать, что духи против такой церемонии... В общем, приходится учитывать все. И духов, и тех, кто ими управляет.

— Значит, в ваших краях восстание так и не началось?

— Да. А в районе тоже действовали наши парни. Один отряд припугнули плохой приметой. Другой отряд еще чем-то. К концу дня был покой и порядок. Теперь вы понимаете, почему я осуждаю вашего друга подполковника?

— Так-то оно так, но ведь вы, Патрик, ориентируетесь только на отсталость горцев, помогаете колдуну удерживать их где-то в каменном веке.

Староста снова подошел к нам.

— Я прошу вас в мою хижину, разделите со мной обед.

— Пойдемте, — сказал Патрик, поднимаясь. — Кстати, учтите еще один обычай: если вы откажетесь пить вместе со старостой, это значит, что вы желаете ему смерти.

Никольс возвратился в лагерь, когда солнце уже склонилось к голубым горам на горизонте. Подполковника не было. Он улетел в Контум — восстание оказалось серьезнее, чем он предполагал. Никольс был пьян — он боялся обидеть хозяев и много выпил, хотя совсем того не желал. В ушах его продолжал звучать монотонный голос колдуна, рассказывающего о том, как он исцеляет больных с помощью пауков. Патрик сидел тогда молча, не перебивая колдуна. Видно, дружба с ним была для Патрика куда важнее медицинских истин. Эта продувная бестия позарез нужна и Патрику, и спецсилам. И все-то ты врешь, Патрик, — и про свою жертвенность, и про доброту свою. Только кого ты собираешься обманывать: меня, журналиста, или себя тоже? Никому-то ты здесь не нужен. И может быть, прав подполковник, который устал и не скрывает того, что устал, что все надо послать к черту и уйти отсюда...

Уже в Сайгоне Никольс встретил подполковника. Он не удивился встрече. Не удивился и перевязи, на которой висела рука подполковника. Они сели под самым феном, разгоняющим липкий воздух. Подполковник сказал:

— Еду в отпуск. Буду добиваться перевода в Штаты. Я свое отработал.

— Поздравляю, — сказал Никольс. — Вы справились с племенами?

— Конечно, конечно. Без сомнения. На этот раз справились.

— По договоренности с колдуном?

— С каким колдуном?

— С лучшим другом Патрика.

— Этот чертов Патрик, — сказал подполковник. — Знаешь, почему он меня так злил? Он мне жутко напоминал самого меня двадцать пять лет назад. Только я, честное слово, занимался куда более порядочным делом.

— С ним что-нибудь случилось?

— С Патриком? Нет, он сейчас в Сайгоне. Ты его можешь встретить.

— Мне немного было страшно за него.

— Почему?

— В нем есть какая-то идиотская жертвенность миссионеров, которая приводила их на эшафот не потому, что это было кому-нибудь нужно, а из своеобразного эгоизма, тщеславия. Ты меня понимаешь?

— Еще бы, — улыбнулся подполковник. — Патрик меня тут сильно удивил. А потом я подумал и понял, что удивляться нечему. Такие, как он, не прощают крушения своих идеалов. Если что-нибудь по этой части произойдет, то горе идеалам. Им достанется. Он же сам виноватым быть не может.

— Расскажи все-таки, что произошло.

— Я там не был. Мне рассказывали на базе. Он примчался туда, как только понял, что мужчины «его» деревни присоединились к восставшим. Что его провели. А мы к тому времени сильно подозревали, что восстание связано с Вьетконгом. Нужен был хороший пример остальным. И мы решили в штабе ликвидировать одну из деревень. Не качай головой, я тебе клянусь, что там в каждой деревне сегодня сочувствует Вьетконгу половина, завтра — все. Я тоже раньше думал, что лучше пряник, чем кнут. А пряник-то несладкий. Я за кнут. Патрик бегал по деревне и протягивал свой пряник, который никому не был нужен. И когда увидел, что и в самом деле пряник не берут, то сбежал на базу. Он весь рассыпался, говорят, рыдал, как благородная дама. Его предали друзья. И пусть им будет хуже. Мы запросили базу, какую из деревень ликвидировать. По правде говоря, выбрали для этого одну, за рекой, жители которой не захотели переселяться к базе и наверняка были связаны с Вьетконгом. База не возражала. Им самим все это надоело. И вот этот Патрик хватает микрофон и начинает нас молить, чтобы ликвидировали именно его любимую деревню. Представляешь?

— Отлично представляю.

— Нам в конце концов все равно. Просто она слишком близко от базы — как бы не угодить в своих. А так ведь операцию будут проводить Тыонг и компания. Нам никакого морального ущерба. Или почти никакого. И что ты думаешь? Патрик убедил начальство. Он просто извивался у аппарата.

— И деревню сожгли?

— Да. Через год и воспоминания не останется. Все затянет кустарником. Тебе дать координаты Патрика?

— Нет. Я тоже собираюсь в Штаты. Не успею.

Подполковника ждал у дверей ресторана «джип». Он разбудил шофера и отвез Никольса в гостиницу.

— Чего ты бормочешь? — спросил подполковник, когда «джип» затормозил.

— Чепуха лезет в голову, — сказал Никольс. — Никак не могу вспомнить имен мальчишек, внуков старосты. Ты знаешь, им для того, чтобы охранить от злых духов, дают отвратительные имена.

— Злые духи... Они им теперь не страшны.

Ю. Лесорубник