Город Ленина, ленинская встреча

01 августа 1970 года, 00:00

Фото Т. Жебраускаса и Н. Рясина

Ленинский год всколыхнул мир. Прогрессивные люди земли, и в том числе передовая молодежь планеты, не только отдают в этот юбилейный год дань своего глубокого уважения великому революционеру, образ которого всегда был, есть и будет для нас примером беззаветного служения великим идеалам коммунизма, они выверяют по ленинскому учению, по ленинским бессмертным заветам свою собственную жизнь и свои дела.

На родину Владимира Ильича, в нашу страну, на Всемирную встречу молодежи «Ленинизм и борьба молодежи за мир, демократию, национальную независимость и социальный прогресс» собрались представители 141 молодежной организации. Из Москвы, где в Колонном зале была торжественно открыта встреча, ее участники поездом дружбы прибыли в Ленинград. Здесь в Таврическом дворце со 2 по 4 июля продолжалась работа Всемирной встречи.

В повестке дня Всемирной встречи — важнейшие вопросы молодежного демократического движения, его единства и дальнейшего сплочения, вопросы конкретных действий против империалистической агрессии в странах Индокитая, поддержки справедливой борьбы арабских народов и молодежи, поддержки освободительной борьбы на родов Африки против колониализма и расизма.

Высоко оценив «огромный вклад советской молодежи в борьбу народов СССР за торжество социализма и коммунизма, вклад комсомола в укрепление сплоченности широкого молодежного антиимпериалистического фронта», участники встречи приняли обращение к советским юношам и девушкам.

Борьба молодежи, подчеркивали в своих выступлениях ораторы, — составная часть борьбы революционных и демократических сил. О конкретных делах молодежи своих стран говорили участники встречи. Об этой борьбе — рассказы с трех континентов, которые мы публикуем.

С ночи и до утра

Страницы из биографии французского коммуниста

Это произошло зимой шестьдесят второго года. В Марселе. Мне к тому времени стукнул двадцать один год. Атмосфера, в которой приходилось работать тогда, была не просто напряженной, а прямо электрической. Все побережье, а Марсель в особенности, наводнили переселенцы из Алжира; оасовская пропаганда сделала свое дело. Французы, несколько поколений уже жившие в алжирских городах, после обретения Алжиром независимости почти все покинули страну. Среди них были и те, кто участвовал в мятежах, были и террористы, подкладывавшие бомбы в квартиры, но были и просто растерянные, сбитые с толку, спешно бросившие свои дома и переехавшие через море в незнакомую им «метрополию». Звали их «черноногими». По аналогии с индейским племенем в Северной Америке, которое кочевало, не имея постоянных селений. Так и к «алжирским французам» прилипло это название.

Работал я тогда в редакции прогрессивного молодежного журнала. Мы выпустили несколько номеров журнала с нашим анализом ситуации. Отпечатали листовки, которые распространяли среди «черноногих»... Это вызвало ярость оасовцев, и какую!

Твердые позиции в алжирском вопросе с самого начала были только у нас, коммунистов. Мы всегда отстаивали независимость Алжира и словом и делом. Потому-то нам нетрудно было предположить, что оасовцы всю свою злобу направят на нас.

В тот вечер мы сидели в редакции, человек пять, и заканчивали макет номера. Утром его должны были отнести в типографию. Кто-то правил корректуру, кто-то прикидывал шрифты для заголовков — дым коромыслом... впрочем, что рассказывать! Журнальная кухня, одним словом. В этот момент раздался звонок. Беру трубку.

Слышу голос одного знакомого парнишки. Тогда ему было лет четырнадцать. Из «черноногих», переехал во Францию с родителями. Хороший паренек, честный. Написал нам в редакцию запальчивое письмо; мы с ним встретились раз, потом еще. Вижу — ищущий, искренний парень. Так вот, звонит он, по-видимому, из кафе; рядом орет телевизор, голоса, посуда звякает.

— Пьер, — говорит, — к вам завтра на рассвете гости собираются... Ты хорошо слышишь меня?

— В редакцию?

— Ага.

— Значит, говоришь, гости?

— Может, на библии поклясться?

— Да нет... А много их? Не знаешь?

— Похоже, много.

— Ну ладно. Спасибо, что порадовал. Если еще что узнаешь, позвони, договорились?

Что было делать? Можно быстро собрать вещи и разойтись. Но они на это и рассчитывали. После их погрома пришлось бы искать другое помещение, что не так просто. Да и обидно отдавать им на разграбление свою редакцию. Попробовать позвонить, в полицию? Попробовали.

— Из какого журнала? — спрашивают. — А-а... Откуда вам известно, что на вас собираются напасть? Может, разыгрывают? Хорошо, если действительно начнутся беспорядки, мы пришлем наряд.

Вмешиваться, было ясно, они не спешили. Тем более, я уверен, они знали обо всем из своих «источников».

Словом, на полицию рассчитывать не приходилось. Надо было защищаться своими силами. Нас пятеро, в том числе одна девушка. А сколько явится погромщиков? Черт его знает.

Звоню секретарю партийной ячейки нашей типографии. Если к нам на подмогу подоспеют рабочие, эта трусливая банда не посмеет сунуться. Но сейчас уже вечер, около одиннадцати вечера, сумеет ли он найти кого-нибудь?

— Вы сможете продержаться хоть какое-то время? — спрашивает он меня. — Я сейчас же начну собирать наших.

— Постараемся, — отвечаю.

Та ситуация помогла многое выяснить. Мы с Сэми, моим другом, вдвоем сели на телефон и стали звонить подряд всем, кого знали или кто хоть как-то был связан с журналом. Представьте себе: тихий вечер, человек лежит на диване с книжкой в руке, подумывая, не пора ли уже и спать, и вдруг раздается звонок, коротко излагается суть дела, и ему надо, не раздумывая, дать ответ: да или нет. Это не так просто сделать. Тем более что любому ясно: от наших незваных гостей не дождешься снисхождения. Пырнуть ножом или изуродовать лицо кастетом — для этой публики в порядке вещей. И остановить их, как хищников, может лишь одно — страх.

Все это подразумевалось, так сказать, за кадром каждого телефонного звонка. У меня на столе лежала записная книжка, и я звонил всем подряд от «А» до «Z». Это были молодые рабочие, студенты, выпускники лицеев, даже коммерсанты...

Это поразительное чувство — твердо знать, что ты можешь на кого-то рассчитывать. Такие моменты запоминаются надолго.

А дальше было следующее. Мы подождали, пока соберутся все наши. Пришло человек двадцать. Это уже кое-что значит. Забаррикадировали дверь. Здание, как я уже говорил, двухэтажное. В первом этаже — продуктовый склад. Наверх вела лестница с отдельным входом. Мы заперли парадную дверь и завалили ее столами и пустыми ящиками с чердака. Кто-то нашел там с десяток пустых бутылок из-под шампанского. Мы наполнили их землей — получились «гранаты». Мне рассказал об этих метательных снарядах один товарищ, который отбивал в Париже здание газеты «Юманите» от фашистов в тридцатых годах.

Часам к трем утра закончили приготовления. Теперь оставалось ждать. Погасили свет, чтобы лучше видеть улицу. Ждем. Напряжение было таково, что мы почти не разговаривали. Да и о чем? Все ясно и так, Мы здесь. Они там.

Был ли страх... Пока ждали, пока была неизвестность, наверное, был. Не боится ведь тот, кому нечего терять. А у нас не тот случай.

...Они появились около пяти утра. Кучками шли с разных сторон, нахохлившись, хмурые, вырванные из сна, а от этого еще пуще злые. Я смотрел из окна, как они шли. Их было около полусотни, не меньше. Уверенные в полной безнаказанности — ведь их так много.

Остановились на противоположной стороне, посовещались. Управляли там, я заметил, двое. Один в берете парашютиста, второй — в дорогом, верблюжьей шерсти пальто и темных очках, видимо, не хотел, чтобы его узнали. Парашютиста-то я уже знал — пару месяцев назад он со своей бандой пытался ворваться в здание кинотеатра, где мы проводили митинг. Но тогда его отшили... Сейчас, видимо, он думал взять реванш.

Они подняли несколько чугунных решеток — тех, что закрывают подножия деревьев на тротуаре, — и направились к нашей двери.

Едва они скучились внизу, мы разом распахнули окна и дали первый «залп» бутылками. Такого они не ожидали и разом отхлынули. Ага, получили!

Но нам тут же пришлось лечь на пол: в окна густо полетели камни и обломки кирпича. Осколки усеяли комнату. Град камней. Лотом нам сказал кто-то из соседей, что они прикатили с собой несколько ручных тележек с битым кирпичом, — все предусмотрено.

Пока одни закидывали окна, другие начали таранить дверь решетками. Удары затрясли дом. Разъяренная банда вопила: «Убирайтесь в Москву!», «Коммунисты — предатели!», словом, обычный набор. Это был даже не крик, а нечленораздельный рев.

Я попытался еще раз позвонить в полицию. Но телефон был занят — сплошные гудки. Тоже их трюк. Кто-то из фашистов обежал с десяток автоматов и набирал номер, не вешая трубку на рычаг, — линия занята.

Бум! Бум! Стены вздрагивали, как при бомбежке. На четвертом-пятом ударе дверь разлетелась. Наша баррикада опрокинулась от напора тел. «А-а!» — ревели они. Мы дали сверху лестницы второй и последний «залп» — бутылок больше не было. Это еще на секунду задержало их. Люсьен, один из наших, крепкий парень, игравший за университетскую команду регби, отмахивался табуретом, у меня в руках была ножка от стола. Жером, наш главный редактор, укладывал сзади в сумку редакционные бумаги, самые важные совал себе во внутренний карман.

Опьяненные предстоящим разбоем, они лезли, вопя, в комнату. Люсьен ахнул первого ворвавшегося по челюсти, тот упал. Я схватился с каким-то толстяком в свитере. Просто так они нас не возьмут! В узком проходе можно было сопротивляться. Завязалась драка. У парашютиста в руке сверкнул кастет.

— Люсьен! — заорал я.

Тот обернулся, но я опоздал: парашютист ударил его по лицу. Хлынула кровь. Я саданул парашютиста головой в живот, опрокинул на пол, но меня тоже сбили с ног, стали заворачивать за спину руку.

— Выкидывайте их отсюда вместе с барахлом! — крикнул их главный, тот, в темных очках.

Но тут внизу послышались возня, громкие крики, а потом заверещали полицейские свистки. Погромщики загромыхали вниз по лестнице.

Что произошло? Откуда полиция? Я поднимаю голову Люсьена, щека разорвана кастетом. Вот гадина! Ребята пытаются закрыть сломанную дверь, но она распахивается... и показывается озабоченное лицо наборщика Жана Гошрома из типографии, где по контракту печатали наш журнал.

— Живы? — спросил он, улыбаясь.

Жан, дорогой мой Жан! Успел все-таки, молодец! Ребята подоспели куда как вовремя. Тут-то, заметив, что драка грозит затянуться, примчалась полиция, целых три автобуса...

Кусок красного картона

Рассказ посланца молодежи Намибии

Часы отсчитали еще шестьдесят минут. Хоматени посмотрел на закрытую дверь. Уже сорок два человека вышло из нее, уныло опустив голову. Это были его друзья, его одноклассники, его боевые товарищи. Следующему идти ему. Хоматени встал и три раза постучал в дверь. Через минуту он вышел, держа в руках кусочек красного картона. ...Их последний школьный день начался с тишины, необычной тишины, воцарившейся задолго до прихода учителя истории.

Человека, привыкшего к нормальному школьному шуму, эта тишина не могла не поразить, и учитель быстро уловил странное в поведении своих питомцев. Причину он понял, открыв классный журнал. В классном журнале лежало письмо: «Сэр! Мы отказываемся изучать ваш предмет, представляющий в искаженном виде историю нашей страны и нашего народа. Наша страна Намибия незаконно оккупирована властями ЮАР. Право распоряжаться нашей страной имеет только народ Намибии. И он осуществит это свое право!» Далее следовали сорок две подписи. Весь класс. Автором письма был Хоматени, и это знали все ребята. Знали — но ни один из них не назвал его имени ни в кабинете у директора, куда их вызывали поодиночке, ни у полицейского комиссара.

И тогда их исключили из школы. Чтобы поступить в любую другую школу Юго-Западной и Южной Африки, надо предъявить справку из прежней школы. Теперь у них вместо справки был кусочек красного картона. Волчий билет. Но Хоматени знал, на что шел.

Его отец всю жизнь работал шахтером в алмазных копях, которые принадлежали американцам. Семья еле сводила концы с концами. Хоматени с детских лет чем только мог помогал отцу. А когда пошел в школу, учился в ней лучше всех и был одним из первых кандидатов в колледж. И вот волчий билет...

Он был уверен, что рано или поздно так все оно и должно произойти... Он боялся и ждал этого. Теперь все страхи позади. А что впереди?

Вспоминая то школьное письмо, Хоматени улыбается.

— Наивный, конечно, поступок! Но я и сейчас не раскаиваюсь в том, что сделал. Ведь письмо было первым шагом на дороге, приведшей меня в партию. И первое, что мне сказали товарищи: «Тебе надо учиться, парень!»

Хоматени удалось перейти границу. Он уехал в Танзанию, оттуда — в Нигерию и потом в ГДР на учебу. Ленинские работы, такие, как «Государство и революция», мысли Ленина о положении крестьянства открыли Хоматени глаза, определили его судьбу,

Он окончил в ГДР Институт журналистики, работал на радио. Ныне Хоматени Колуэнья — Генеральный секретарь Союза студентов Намибии, директор молодежного отдела ЦК Народной партии. Что главное сейчас в его партийной работе?

— Вооруженная борьба, — отвечает Хоматени. — Она началась четыре года назад, и сразу же важной силой в партизанском движении стала молодежь. Мы боремся за свою свободу и независимость. Точно так же, как борются Ангола и Мозамбик, Зимбабве и Вьетнам, Лаос и Камбоджа.

В партизанских отрядах почти все ровесники — и командиры и рядовые. Сражающаяся молодежь Намибии — это будущая независимая Намибия. Это сегодня мы в партизанских отрядах, завтра мы будем управлять свободным государством!

Хак Обо

История молодого подпольщика из Латинской Америки

Моему собеседнику двадцать шесть лет. Шесть из них он просидел в тюрьме. А всего сидеть согласно решению трибунала он должен был шестнадцать с половиной. Когда объявляли приговор, ему еще не исполнилось восемнадцати...

Мы договорились, что назовем его Хакобо. Я не могу назвать ни его настоящего имени, ни страны, откуда он приехал в Ленинград на Всемирную встречу. Как-никак, а десять с половиной лет еще числятся за ним, и в полицейских карточках черным по белому (точнее, по красному, ибо на важных политических преступников заводят красную карточку) написано: «десять лет и шесть месяцев остались по приговору 1962 года». Два раза с тех пор сменились правительства, один раз название политической полиции, и в любой речи государственные мужи клеймили «тирана, свержение которого открыло новую, светлую эпоху в жизни нашего героического народа...». Стоит, однако, полиции арестовать Хакобо, как к новому приговору немедля приплюсуют те десять с половиной.

Так что пусть уж будет он Хакобо. Это имя очень распространено в его стране. К нему еще часто добавляют фамилию Синтиерра. Правда, красиво звучит? А значит она — безземельный.

Я записал его рассказ, и мне, кроме этого краткого введения, не пришлось ничего к нему добавлять.

«Четырнадцати лет я вступил в «Хувентуд комуниста», молодежную коммунистическую организацию, ну, а настоящую работу мне поручили в шестнадцать. Тогда товарищ А., член нашего ЦК, находился в подполье. Почти два года я был его связным.

Мне приходилось ездить в разные концы страны, привозить в столицу сообщения от товарищей из провинции, а туда доставлять решения ЦК. Бывало, по целым неделям дома не ночевал. Ну, а когда человек столько ездит, да при том все в разные места, он, естественно, попадает на заметку. Так что не прошло много времени, как я понял, что за мной следят агенты «Дивисьон политика де Гвардиа Сивиль» — политической полиции.

И вот однажды, в воскресенье, когда наша семья обедала, в дверь постучали. Вошли двое. — Вы Хакобо Синтиерра? Пожалуйста, вашу «карта де идентификасьон» — удостоверение личности.

Я даю «карту», а он кладет ее, не глядя, в карман и говорит:

— Не откажете ли в любезности съездить с нами поговорить кое о чем?

Как тут отказать! Я, правда, говорю, что не могу понять, в чем дело, что тут, мол, какая-то ошибка. А один из них говорит:

— Ну, если ошибка, тем лучше. Мы вас назад тут же доставим.

Мать в слезы.

Один из агентов говорит:

— Ну что это вы, сеньора. Мы разве людоеды? Уточним некоторые обстоятельства и привезем вашего сыночка назад.

И берет меня за локоть. За углом квартала нас ждала машина.

В доме они обращались ко мне даже в третьем лице. А когда в машину посадили, Один из агентов тут же заехал мне кулаком в поддых. Другой агент его упрекнул добродушно:

— Что это ты, Умберто, так невежливо обращаешься с сеньором? Ах, какой же ты невоспитанный...

А тот ему на это:

— Может, ему еще адвоката вызвать? Ишь гринго какой выискался...

И ребром ладони мне по затылку...

Били меня крепко, долго били. Вспоминать не хочется. Каждую ночь били, две недели. Все спрашивали, где скрывается А. Потом я попал в суд. В суде, помню, еще прежде, чем председатель трибунала прочел: «к шестнадцати годам и шести месяцам тюремного заключения», солдаты мне заломили руки и поволокли из зала.

В тот же вечер меня отправили в тюрьму на один из островов нашей самой большой реки.

Первой моей мыслью было сбежать. Но как? Один берег — горы крутые, обрывистые. На другом берегу, низком и болотистом, городишко. Там все люди наперечет, да и живет там больше полицейских, чем нормальных людей.

В камере нас было сорок человек. На сорока квадратных метрах. Коммунисты, социалисты, либералы. И среди коммунистов больше было не таких мальчишек, как я тогда, а людей грамотных, знающих. Один учитель, мы его звали «компаньеро профессор», знал многие работы Ленина чуть ли не наизусть.

Наш партийный тюремный комитет постановил — учиться. Днем мы плели корзины и шляпы (норма была адская!), а вечером занимались. Если я теперь и вспоминаю проклятый остров и если есть в моих воспоминаниях частица благодарности, так это потому, что остров заменил мне и лицей и университет.

«Компаньеро профессор» прочитал нам курс лекций о классах, классовой борьбе, о диктатуре пролетариата, о наших конкретных условиях; другой товарищ — бывший лейтенант — преподал нам другие вещи, которые тоже могли пригодиться.

Так и получилось, что в тюрьму я пришел в 1962 году, имея за душой только желание бороться, а в 1968, когда произошел в стране переворот, вышел из нее с довольно солидным багажом.

(— А если бы не переворот? — спросил я. — Так бы до сих пор и сидел в тюрьме?

— Ну уж нет, — улыбнулся Хакобо. — У нас все готово было к побегу. Недаром «организация побегов» была в нашем «университете» особым предметом. Но тут представилась возможность выйти легально, не отказываться же...)

Переворот ничего в стране не изменил. Просто вместо одного диктатора воцарилась военная хунта. Наше освобождение было тактическим маневром хунты, этаким жестом: вот мы, мол, какие демократы,— но жест-то был не очень широкий. Жить в столице (и еще в других двух крупных городах) мне запретили, а местожительством определили городок Сан-Ф.

Сонный городок, жуткая глушь, почти у бразильской границы. Я не знал никого из местных товарищей, не знал, как установить с ними связь. Кроме того, мне негде было работать.

Поселился я на окраине у вдовы Варг ас, в комнатушке под лестницей. Каждое утро в восемь и каждый вечер в семь ко мне приходил полицейский агент, немолодой человек по фамилии Артеага. Он открывал дверь без стука, садился на кровать, а я должен был докладывать ему, что все в порядке, что я дома и никого посторонних у меня нет. Артеага доставал блокнот, отмечал число и ставил крестик. Я еще, помню, на первых порах пытался с ним разговориться. Человек же он, черт побери, есть же у него какая-то неполицейская жизнь, не с хорошей же он жизни таким делом занимается. Но Артеага с первого же раза отрезал:

— Вали ты к черту! Без тебя тошно...

Так и не вышло у нас разговора. Артеага меня просто ненавидел, хотя бы за то, что из-за меня ему, пожилому, не очень здоровому человеку, приходится два раза в день переться на окраину. Можно было не сомневаться, что после семи он сюда не заглянет. В общем-то я мог после визита Артеаги идти куда хочу, да вот беда — идти было некуда.

Зато второй агент — щуплый Урёнья — не давал мне покоя. Он следил за мной днем и мог появиться в самом неожиданном месте.

Правда, большая честь — два агента на мою скромную персону? Но ведь теперь я был для них не восемнадцатилетний мальчишка, а опасный преступник, только что из тюрьмы!

И Артеага с Уреньей, и их начальство черт те в чем меня подозревали. И, увы, подозревали зря.

Представь себе мое положение: с четырнадцати лет я все время был в коллективе, и все, что я делал, я делал не в одиночку, а как член этого коллектива, где я мог положиться на каждого, а каждый на меня. Даже на острове, что бы ни делали со мной тюремщики, товарищи приходили мне на помощь. И вдруг я очутился один...

Каждый день я отмечался у Артеаги, а когда выходил в город, за мной следовал Уренья. Делать было нечего, и я целыми днями сидел на площади в кафе Хамида. А Уренья сидел через два столика и читал газету.

Между столами кафе всегда шныряли малолетние чистильщики сапог, и если им удавалось кого-нибудь уговорить, то тут же лезли под стол и наводили глянец, пока сеньор кейфует. Увы, моих капиталов хватало еле-еле на пару чашек кофе и бутерброд, поэтому меня и уламывать не пытались.

Уренье же чистили по нескольку раз в день: чтобы не портить отношения с полицией. Чистили ему, разумеется, бесплатно.

Так вот, как-то сижу я в кафе, Уренья рядышком газету читает. Тут появляется какой-то парнишка лет двенадцати, рубашонка выцветшая, штанишки коротенькие, на боку ящик с ваксой. Поработал под одним столом, под другим, добавил блеску сверкающим полуботинкам шпика и — шасть под мой стол.

И прежде чем я успел сказать: «Не стоит, мучачо!», как щетки в его руках заметались. Я сунул руку в карман за мелочью и в этот момент почувствовал, что мальчик запихивает мне что-то в ботинок. (Уренья как раз гнал из-под стола «конкурирующую фирму».)

Не знаю, как я досидел обычное свое время и — бегом домой. Только стал разуваться, дверь открывается: милый друг Артеага! Хорошо, что я не успел ботинок снять. Ну, да с Артеагой разговор короткий:

— Дома?

— Дома.

— Гостей нет?

— Под кроватью, сеньор Артеага.

— Я тебе пошучу!..

Но под кровать все-таки заглянул, болван этакий!

Только через полчаса я решился разуться.

В ботинке лежала записка: «Салуд, компаньеро!» Писал товарищ, которого я знал еще по столице. Мне передавали привет от А. Значит, А. на свободе! Значит, меня помнят. Кончается проклятое сидение! Снова борьба.

Ответ надо было вложить завтра в ботинок. И все повторилось снова, только теперь мальчик вынул мое послание. Покрутился между столиками и исчез.

Связь со здешними товарищами была установлена! Ботиночная почта работала без перебоев еще полтора месяца. Мои ботинки могли поспорить в блеске с обувью самого Уреньи!

Придраться ко мне полиция так и не смогла. Решили и не искать повода, а арестовать, и все. Но товарищи разузнали об этом вовремя.

И вот так же в ботинке принес я однажды домой деньги и билет на поезд. В сотнях километров от Сан-Ф. меня ждала работа. Подпольная.

К вокзалу мне запретили подходить даже близко. Я решил добираться до соседней станции на попутной машине. Надо было спешить...

(— Удалось? — спросил я.

— Как видишь, — ответил Хакобо. — Я здесь.)».

Материалы, посвященные Всемирной встрече молодежи, подготовили Ю. Гробовников, Л. Минц, М. Сыневин, В. Тамарин

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 4287