Человек с предела земли

01 апреля 1970 года, 00:00

У мыса Дежнева. Фотоэтюд Ф. Габдулина

Иногда, встречая меня в поселке, Клим Аккан еще издали машет мне руками, и я знаю, сейчас он скажет: «Приходи, будет репетиция». Об этом же извещают листочки бумаги, прикрепленные к столбам, к стене клуба. «Сегодня состоится репетиция чукотско-эскимосского самодеятельного ансамбля». Эти объявления пишет сам Клим Аккан, заведующий клубом и художественный руководитель. Мне непонятно, зачем он это делает: поселок наш маленький, и всех артистов можно встретить на дню по нескольку раз. Впрочем, Клим любит, чтобы все было по правилам. Он учился в музыкальном училище в Магадане, но не закончил его. «Почему?» — поинтересовался я. «Взял академический, — отвечал Клим. — Работать надо. Писать музыку. Здесь кругом полно музыки». При этом он поводил рукой, как бы давая понять, что в поселке, протянувшемся вдоль косы, в море, в окружающих сопках, в скалах, на которых во время заката появляются красноватые отблески, и заключена музыка. В начале моего с ним знакомства, когда я еще не знал о его музыкальном образовании, он поразил меня тем, что во время одной из наших прогулок по берегу моря вдруг остановился, прислушался к хриплым и до неузнаваемости изуродованным звукам, доносившимся из поселкового динамика, и определил: Гендель...

Работа у него — необычная в сравнении с занятиями его земляков, бьющих в море моржей или уходящих зимой к разводьям за нерпой. Минуты его торжества наступают на очередном концерте, когда конферансье объявляет со сцены клуба: «Клим Аккан. Вариации на темы русских песен», и выходит он с аккордеоном, и начинает сплетать хитрый узор звуков, в котором, как рыба в сети, трепещет знакомая мелодия. Царит он также на репетициях ансамбля — в черном костюме, в белой, не совсем, правда, свежей рубашке, и при галстуке. Тонкий, бледный, черноволосый: «Еще раз... вот это место», — говорит он, и все послушно повторяют. Перед ним сидят старики с бубнами, позади них, образуя хор, стоят мужчины и женщины, а в последнее время добавился еще целый, обученный Климом оркестр: здесь и балалайки, и домры, и еще какой-то большой, в человеческий рост, треугольный инструмент, на котором играет школьник Кейнон, внук Нутетегина. Под стать своему имени — Кейнон по-чукотски означает «медведь», «бурый медведь» — это коренастый подросток с выпуклой, сильной грудью, и я думаю, что ему не трудно удерживать такой большой инструмент. Еще мне приходит в голову, что на этом неведомом мне инструменте можно было бы, приделав к нему руль-мотор, выходить на охоту в море...

В центре хора сидит старик Нутетегин. Слава его уже прогремела от Чукотки до Москвы, где он выступал на Всероссийском смотре художественной сельской самодеятельности, слава его узаконена и определена: он — «классик чукотско-эскимосского танца». Старик привык к тому, что каждый из приезжающих сюда журналистов приходит к нему, расспрашивает его о прежней жизни, а потом просит облачиться в национальную одежду, взять карабин и ведет на берег моря, к ближайшим торосам — фотографировать. Другой бы европейской знаменитости все это, наконец, надоело, но старик уважает чужой труд — раз надо, значит надо. Идет, держит карабин, вглядывается в даль, как когда-то, давно, не в последние годы — слишком стар уже, слаб, чтобы охотиться.

Нутетегин — значение этого имени попалось мне у Тана-Богораза в его монографии «Чукчи». Красивые имена у чукчей: Тнентыгрев — это значит «Спустившийся с рассвета», Тнечейвун — «Пришедший пешком от рассвета», а Нутетегин — «Предел земли». Но он и в самом деле с «предела земли», родился и вырос в Наукане, на самой крайней точке Чукотки. Несколько раз я ходил туда — это в двадцати километрах от нового поселка — и видел Наукан: развалины оставленного жителями (переселившимися в новые поселки) селения, стены жилищ из камней, переложенных землей, крутой обрыв к морю, и вечная — даже зимой, когда все замирает, — толчея льдов в проливе...

— Яа-а... Яа-а-йа-а, — высоким, тонким голосом начинает старик.

Хор подхватывает, включаясь не весь сразу, а постепенно: сначала другие старики с бубнами, потом мужчины, а за ними и женщины. Разом гремят бубны. Если вы наделены воображением, то услышите в песне и шум волн, и крик птиц, и рев ветра; если не наделены... все равно услышите.

Из хора выступают танцоры: один, или два, или целая группа. Танцор обязательно в варежках или перчатках — на репетиции они пользуются обыкновенными, купленными в магазине. Для чего, кстати, они? Ведь в остальной одежде на репетиции «жизненной правдой» пренебрегают. Это там, на смотре в Анадыре или в Магадане, они выйдут во всем великолепии наряда — в легких расшитых кухлянках, камлейках, торбасах и узорных рукавицах — а здесь они по-домашнему: мужчины в обычных европейских брюках, ковбойках и... в варежках.

Между тем начинается танец — «Охота с копьем». Охотник — Аляпендрин — выслеживает зверя. Резкое движение туловищем в одну сторону, в другую. Согнутые и широко расставленные ноги на месте. Увидел. Подкрадывается... Только впечатление, что подкрадывается — ноги по-прежнему на месте. Хор подбадривает. Бубны стучат. Выглядывает, прячась, из-за тороса. Примеряется. Хор неистовствует, сквозь пение слышатся отдельные выкрики. Кидает копье. Хор разом смолкает, слышны только резкие глухие удары бубнов. Бросает закидушку-акын, вытаскивает добычу, перебирая ремень руками. Под возобновившееся торжествующее пение поворачивается спиной к добыче, перекинув ремень через плечо, — и потащил, коротко переступая по-прежнему широко расставленными ногами. Что это? Древняя молитва или воспоминание об удачной охоте? Когда море закрыто, и нет охоты, и свирепствует ветер, и соседней яранги не видно за несущимся снегом, мне кажется, все здесь: и жажда движения, и воспоминание, и предвкушенье того дня, когда утихнет пурга, проглянет солнце и на горизонте глаз различит нечто вроде темного облака — дымящееся на морозе разводье. Теперь же это — искусство.

Исконно мужские танцы: «Охота на песца», «Охота на каяке», — сменяются женскими: «Шитье», «Сбор зеленых кормов». Женщины не ставят ноги так широко, как мужчины, наоборот, ступни их ног составлены вместе, в движении только голова, руки, плечи, туловище, и так они ухитряются передать и глупую радость недавно народившегося олененка, и снисходительную материнскую нежность важенки.

Когда знаешь название танца, легко видеть в движениях танцора определенный смысл, угадывать сюжет.

Новое время — новые танцы. В репертуаре ансамбля — «Моторист», «Санитарка», «Фестивальный танец», «Космонавты»... В «Космонавтах», правда, внимательный глаз уловит отзвуки, и движения, и развитие другого, давно сочиненного танца о летчике — «Петренко делает посадку». Это любимый танец Гонома. Он высматривает путь впереди, широко разбрасывает руки, кричит, заходит, накренясь, и садится, поднимая лыжами тучу снега. Сам Петренко давно на пенсии и покинул север, но танец о нем остался. Сейчас здесь летает его ученик Комков, и иногда, в знак уважения и к его мастерству, танец исполняют в его честь: «Комков делает посадку».

Но главное, для чего я прихожу не только на концерт, но и на каждую репетицию, — это надежда, что Нутетегин исполнит свой танец Ворона. Это старый, говорят, сочиненный им еще в Наукане танец. Если Нутетегин — классик, то это — классика. Каждое движение танца давно отработано, отшлифовано до мелочей, и на обычной репетиции нет нужды повторять его, но иногда Нутетегин, задав мелодию хору, вдруг откладывает ярар — бубен и встает, натягивая варежки, — невысокий, сухой, ловкий старик с красивой белой головой. (Тут надо отдать должное фотографам — они любят снимать его без шапки, в кухлянке с откинутым капюшоном.)

Ворон был у эскимосов почитаемой птицей — есть и сказка, в которой говорится, как он выкрал у злых духов мяч, расклевал его оболочку и выпустил на волю солнце, месяц и звезды. Тогда-то он и опалил свои белые перья и стал черным. Нечто вроде эскимосского Прометея. Попадал Ворон и в смешные положения, и об этом тоже есть сказки. Как-то я спросил Нутетегина, почему он сочинил танец именно о Вороне. Он сказал, что когда-то жил в Наукане и часто наблюдал за повадками этой птицы. Но я все же думаю, что не так это просто: ведь не сочинил же он танец какого-нибудь баклана или утки, а уж, наверное, видел их тысячи раз и не хуже изобразил бы.

Да тут и не в правдоподобии дело, хотя все это есть, есть! Одно простое движение шеей, и вот он выглядывает из-за кочки, именно из-за кочки, смотрит осторожный Ворон, не грозит ли ему откуда опасность, вот выходит и, подпрыгнув, взлетает. Взгляд старика устремлен вверх, видно, что мощный спокойный поток воздуха стремится ему навстречу, но он не расставляет рук в стороны, как «самолет» — Гоном, а делает ими чуть заметные движения от груди, как бы разводя этот поток перед собою... Выше, выше. Ворон хрипло и торжествующе кричит — может быть, в этот момент он похищает солнце и звезды, но вот увидел что-то внизу, и взгляд становится сразу земным, хитрым. Резко изменяется наклон крыла. Ворон снижается, планирует, сел и... тут старик перегибается в поясе, заведя руки за спину, сложив их наподобие хвоста, идет вперевалку, клекоча горлом, сразу теряет все свое величие, вновь предстает неуклюжей, смешной в своей хитрости птицей...

Как-то я прихожу к старику, чтобы он сам разрешил мои сомнения. В доме у него на стенах развешаны почетные грамоты, дипломы и посвященный ему плакат «Ветеран народного творчества».

Я задаю свой старый вопрос:

— Нутетегин, зачем ты, да и все вы, когда танцуете, надеваете варежки?

— Вез варежек плохо. Неудобно руке, — говорит Нутетегин. Он недоуменно смотрит на свою руку и вертит ею в воздухе, как бы стараясь представить, как это оп будет танцевать без варежек. — В варежках красиво, — добавляет он, потом, подумав, идет и, порывшись в чемодане, достает и протягивает мне рукавицы.

— Жена делал.

Рукавицы действительно

очень красивые — отороченные светлым мехом нерпы и расшитые разноцветным бисером. Я возвращаю старику рукавицы, он надевает одну из них и сразу как-то приподнимается, хотя продолжает сидеть, и делает этой рукой всего одно привычное, движение, и этого достаточно, чтобы увидеть мне, как встает за его спиной хор и тонкий высокий голос начинает: «Я-а-а... Яа-а йа-а-йа...» Хор подхватывает.

Фото А. Сандлера

Борис Василевский

Просмотров: 4129