Над нами Котопакси

01 апреля 1970 года, 00:00

Рисунки В. Колтунова

Как подчеркивали участники международного Совещания коммунистических и рабочих партии в Москве, во многих странах Латинской Америки «...еще сохранились феодальные пережитки и имеется масса безземельных крестьян». В этом отношении Эквадор — весьма показательная страна. В Эквадоре живет 6 миллионов человек, из них половина — индейцы: кечуа, аймара и другие. В Эквадоре сейчас половина всей земли (а сельское хозяйство — основа экономики страны) принадлежит кучке латифундистов.

Эквадор — одна из самых бедных стран континента. Даже по официальным дачным средний годовой доход на душу населения составляет лишь 160 долларов, но для индейских семей он еще ниже — всего 70 долларов. Лишь 5 процентов населения (по тем же данным) питается нормально. Из каждой тысячи детей 115 рождаются мертвыми, а 487 умирают в младенческом возрасте. Почти четвертая часть трудоспособного населения — безработные, больше половины взрослых неграмотны. Почти триста лет длилось в Эквадоре испанское владычество.

Теперь на смену испанским конкистадорам пришли американские империалисты. «Зеленое золото» страны — бананы, по экспорту которых Эквадор занимает первое место в мире, — они «перечеканивают» в американские доллары. «Демократические» правители Эквадора, сменяющиеся с калейдоскопичесной быстротой (за довольно короткий промежуток времени они успели «подарить» народу 27 конституций), с готовностью помогают американским монополиям грабить страну.

Чтобы понять сегодняшний Эквадор, не обойтись без знания тонкостей местного языка. Слово «индеец» и слово «крестьянин» значат здесь примерно одно и то же, но слово «индеец» более емкое, ибо оно означает не только «крестьянин», но крестьянин непременно нищий, безземельный, бесправный, в полном смысле слова крепостной.

Или вот другое слово — «уасипунго». В испанский оно вошло из языка кечуа. Его трудно перевести, лучше объяснить. Вообще-то, «уасипунго» значит небольшой земельный участок. Хозяин дает его индейцу, а тот за это пять дней в неделю работает на его поле или пасет его овец. Но в понятие «уасипунго» входит не только это. Каждый уасипунгеро (то есть тот, кому сдают уасипунго) обязан месяц в году отслужить в хозяйском доме, при этом хозяин его даже не кормит. «Уже в момент зарождения нашей партии мы поднимали знамя борьбы за освобождение широких масс нашей родины, в первую очередь индейцев, которые являются париями на своей собственной земле», — говорится в манифесте Коммунистической партии Эквадора «Сорок лет борьбы за родину и народ». Эта борьба широко развернулась в наши дни. Первоочередной задачей коммунистическая партия считает проведение аграрной реформы. К активной борьбе за нее нужно подготовить массы индейцев-крестьян.

Партия посылает в индейские деревни агитаторов. Их задача нелегкая: нужно преодолеть вековое недоверие крестьян к горожанам, нужно объяснить забитым, опутанным суевериями, привыкшим повиноваться католической церкви людям цели и задачи борьбы. Нужно помочь им почувствовать себя людьми.

Об этой трудной работе и рассказывает молодой эквадорский коммунист Фаусто Андраде.

Профессор С. Гонионский


Арендаторы помещика Эриберто Кадены обратились в суд с жалобой: Двенадцать лет гомонал (1 Гомонал (испан.) — пренебрежительное наименование помещика. — Прим. ред.) не считает райя, — показывали они судье райя — палочки с зарубками, отмечавшими дни, отработанные на асьенде.

Но всегда заодно судья и помещик — асьендадо. Не желая разобраться в индейской грамоте, крестьян выпроводили вон, заявив, что суду нужны документы, а не эта дикарская бухгалтерия.

— Будь асьенда моя, посчитал бы я им райя кнутом по спине, — шепнул судья секретарю.

— Ваш покойный батюшка (корми, господь, его розами!) за полцены отдал прекрасное поместье, когда кредиторы ему, как говорится, приставили крест ко рту.

— Да, обездолил дон Октавио наследников.

— Сейчас бы самое время вернуть отцовское наследство. Кадена продаст землю вместе с индейцами. Торговаться не станет: он столько лет не платил им за работу, что теперь ему выгоднее избавиться от наглых безбожников, чем рассчитываться с ними.

— А новый хозяин, разумеется, не обязан платить им долги своего предшественника, — сказал судья, и в тоне его прозвучали железные нотки хозяина.

Помешать совершиться бесчестной сделке между судьей и асьендадо можно было, лишь доставив в Кито петицию, подписанную индейцами имения Кадены. Но бумага должна была быть там прежде, чем они оформят купчую, поэтому мы спешили покинуть деревню, чтоб уже к утру попасть на Панамериканское шоссе. Но приближалась гроза, и индеец Хесус, деревенский староста, посоветовал нам переждать ее. Он показал заброшенную хижину, где можно безопасно провести ночь, и дал телячью шкуру:

— Возьмите, подстелете или укроетесь, если холодно будет в чосе (1 Чоса (кечуа) — хижина. — Прим. ред.).

Мы поблагодарили.

Тучи навалились на гребни гор. Вдалеке рокотал гром. Чоса прилепилась над обрывом. К ней вела узкая тропинка. Ветры растрепали гнилую солому на крыше, дожди проникали внутрь, и на земляном полу не просыхали лужи. Здесь хранили картошку. Пахло прелью, сновали мыши, оставляя за собой дорожки «горного риса». После захода солнца густая чернота тропической ночи окутала горы. Хотя, вероятно, было не более семи часов, внизу в чосах гасли огоньки очагов, наработавшиеся за день индейцы укладывались, что называется, «с курами». Исауро, мой спутник, привык ложиться по-индейски рано: принес охапку соломы, расстелил шкуру, укрылся своим пончо и через минуту крепко спал. Еще несколько лет назад этот белолицый парень с зелеными глазами жил в аристократическом квартале Кито. Потом порвал с родными, вступил в партию, был направлен работать среди крестьян и, смотри-ка, настоящим индейцем стал!

Мне же городская привычка засыпать за полночь не давала сомкнуть глаз, я не знал, как убить время. Хесус дал нам светильник, но читать при его свете невозможно: мошенник шофер бессовестно надул индейца, подсунув какую-то гадость вместо бензина. Пламя едва теплилось, а сажа летела хлопьями.

Погромыхивало. Далеко на асьенде заржала лошадь, взвыла собака — и опять молчанье; тишину, непостижимую для уха, привыкшего к городскому шуму, нарушал лишь отдаленный рев вулкана Котопакси.

Исауро сладко причмокивал губами во сне. Мне всегда казалось нелепым, что человек чуть ли не половину жизни должен спать, когда и без того не хватает времени для выполнения наших намерений. Я подтолкнул Исауро в бок:

— Камарада, правда ли, что о тебе Хесус рассказывает?

— Что? — просыпаясь, переспросил он меня.

— Говорит, ты едва в тюрьму не попал.

— Хесус сказал — значит правда, — он отвернулся, не желая разговаривать.

— Где ж твоя хваленая осторожность? — не давал я ему уснуть.

— Чего ты пристал? — взорвался Исауро. — Осторожность! Вечно осторожность! Будто только она и нужна нам! — бушевал он.

«Теперь не уснет», — подумал я и подлил масла в огонь:

— Ты ведь не сам по себе, ты ведь член Коммунистической молодежи.

Исауро молча встал. По тому, как он со злостью быстрым движением накинул пончо, я понял, что задел его за живое, и был доволен. Сон удалось стряхнуть. Я приготовился выслушать парочку горьких истин и был удивлен, когда он спокойно .начал рассказывать:

Рисунки В. Колтунова

— Понимаешь, я хотел проверить, имеет ли связь сборище на асьенде «Грасиа де Диос» с тем, что я узнал от Пачо.

— Пачо, который там? — ткнул я пальцем вверх. Исауро рассмеялся:

— Там бог, а Пачо чуть пониже, у Больших Камней. Он за неделю перед тем был в Латакунге. Носил картошку на базар, да что-то неудачно: всего 20 сукре за мешок выручил, а провозился до вечера, и пришлось ему заночевать, как обычно ночуют индейцы, на мостовой у рыночной площади. Жаловался, что не мог уснуть. Привык к тишине, а тут какие-то парни во всю глотку песни горланят, машины едут одна за другой. Намучился он и встал посмотреть: куда это они едут? И, говорит, увидел на горе огненные знаки. Допытывался я, какие знаки. Может, это буквы?

«Да, да, — говорит, — знаки».

Пытался индеец их нарисовать, но у него получилось что-то похожее на чосу.

«Сколько? Какие?»

Руками показывает.

«Большие. С зайца будут».

«Как же с зайца? Вы ведь издали смотрели?»

Зря я прервал его. Пачо совсем растерялся. Понял я только, что он видел четыре знака, на расстоянии локтя один от другого.

— Ну, знаешь, Исауро, до огненных знаков могли молодчики из АРНЭ (1 АРНЭ (Аксьон революсионариа насьонал Эквадориана) — фашистская организация в Эквадоре. — Прим. ред.) додуматься. Знают, чем суеверных индейцев запугать.

— Вот именно. Так оно и было. Сборище фалангистов, а через неделю эта странно тихая фиеста на «Грасиа де Диос». Гомоналы собрались под предлогом именин сеньоры Авелы, матери этого болвана дона Галито. Было очень подозрительно, что на праздник пригласили самый узкий круг лиц, когда ежегодно в день ее именин — шумиха на всю страну: глухая старушка — одна из самых богатых дам Эквадора.

Как ты думаешь, кого я увидел среди гостей на асьенде? Того немца, который, помнишь, скрылся из Риобамбы.

— Гилер?

— Гилер или Хилер, черт его разберет. Там был еще местный священник, потом мистер Перкер и другие, кого мне раньше видеть не приходилось, но губернатор дон Эмилио Конде ходил за ними как пришитый.

— Бесплатная пирушка никогда еще ему здоровья не портила.

— Индейцев на этот праздник не приглашали, но праздника без родео, а родео без пастухов не бывает, и многие пришли. Для такого случая все приоделись. Даже те, что грузили скот с машины в загон, даже те, что убирали двор и выгоняли бычков на арену. Они почистили свои войлочные шляпы, обвязали их полоской телячьей кожи, надели чистые рубахи, пончо поярче. Большинство, как и полагается индейцу, босиком, а на некоторых что-то вроде сандалий из старых автопокрышек. Ну, а некоторые были в настоящих альпаргатас, плетенных из камыша и раскрашенных, как картинка. Ты же знаешь наших индиос! Они не знают лени, делают и деревянные сохи, и домашнюю утварь, и материю для одежды, и знаменитые пончо, и лекарство от печали.

— Ты увлекся, Исауро. Что это за «лекарство от печали»? Чича, что ли? Да и есть ли у них время печалиться? — выразил я сомнение. — Пять дней в неделю за клок земли на помещика спину гнут, а в остальные дни так усердно на своем поле работают, что им не до печали.

— А ты влезь в их шкуру да поживи как они, — отрезал Исауро. — Попробуй хотя бы натянуть штанины овчинные, вот тогда и почувствуешь индейскую печаль. Жуткую. До костей пронизывающую. Я вовсе не шучу, — горько усмехнулся он, — ведь даже эти штанины не принадлежат тем, кто их надевает. Чаще всего они хозяйские. Патрон дает их пастуху на время, да и то не каждому, а самым лихим ходокам.

Всю жизнь пастух пасет чужой скот в горах. Бесконечные туманные дни один на один с холодным ветром гор. Еда — окаменелые от холода вареные зерна маиса, и единственное утешение — длинная, как месяц одиночества, батута. На конце у этой трубы, ты знаешь, бычий рог, и, когда она ревет, собирая стадо, мне кажется, что душа пастуха рвется вон.

— Не в том зло, что пастух одинок... — начал я. Но Исауро не был склонен выяснять причины зла на земле и довольно сухо прервал меня:

— Вернемся к родео. Противно было смотреть на сынка дона Галито, — продолжал Исауро, — Пепе вырядился, как тореадор: шляпа, штаны в обтяжку, сапожки из лучшего шевро...

— Ну и пусть бы тешился. Зачем тебе в этом участвовать? Азарт, разъяренный бык, кровь...

— Какая кровь? Это же деревенская коррида! Не Мадрид и не Пласа де Торос! Хозяин по скупости не допустит, чтоб быка закололи вот так, за здорово живешь! Но зато деревенское состязание интереснее тем, что каждый может принять участие.

Для начала на арену выпускали таких флегматиков, хоть за хвост тяни, и Пепе успешно изображал из себя матадора, зад выпучивал, а сеньориты улыбались ему и аплодировали.

Потом выскочил из загона черный бычок с подпалинами и, не раздумывая, бросился прямиком на доморощенного матадора. Бедный Пепе, вместо того чтобы укрыться за загородкой, кинул свой желто-розовый плащ, перемахнул через колючую проволоку, ограждавшую арену, да зацепился и порвал штаны.

Плащ намотался бычку на рога и злил его. Он тряс головой, рвал тряпку в клочья, наступив копытом. Глаза у него стали бешеные, налились кровью, никому из господ не хотелось с ним связываться.

Я держался среди пастухов. Меня от них не отличить: обветренное лицо, кнут, вонючее пончо, поверх брюк для тепла надеты штанины, вывернутые мехом наружу.

Бык не казался мне страшным, и не с таким еще управляемся в загоне, но лезть гостям на глаза не хотелось. А бык такой свирепый был, воинственный, молодой, сильный! Уж драться так драться!

Словом, я не выдержал и выскочил на арену. Бычок пулей помчался на меня. Я чуть отклонился в сторону, и он проскочил мимо.

— Наверное, это была его первая коррида в жизни?

— Ну да. Его надо было подбадривать: эхо, торито, эхе! Когда мне удалось подхватить плащ и его розовая сторона замелькала перед мордой быка, он стремительно бросился на нее, но я легонько отводил плащ в сторону на вытянутую руку, и бык останавливался, не зная, что делать, опять бросался, пока не измучился. Спина у него взмокла, бока раздувались, как мехи кузнечные. Уходя с арены, я заметил, что дон Галито наблюдает за мной, пристально разглядывая мои рыжие брови.

«С какой ты асьенды?» — спросил он меня на кечуа. Я назвал ближайшую, хозяина которой не было среди гостей.

«Алло! Сеньор Хилер! — позвал дон Галито. — Полюбуйтесь. Это альбинос. Не правда ли, редкий экземпляр для индейца?»

«Таких у нас называют «Кохидо дель сол» — «Пойманный солнцем» значит, — вмешался в разговор управляющий, — видите, щурится, очень плохо видит, а некоторые и вовсе слепые бывают».

Сеньор Хилер с видом знатока заложил руки за спину, скомандовал:

«Индио, открыть рот! — и надавил на мою челюсть желтыми от никотина толстыми пальцами. — Это есть настоящий скот, — решительно заключил он, а взглянув на мой перебитый нос (я его, как ты знаешь, еще в Кито повредил, когда занимался боксом), добавил: — Это нос не есть арийский!»

«Редкий экземпляр» мог бы удалиться, если бы не священник:

«Что он индеец, это и по черным пяткам видно, вон они у него, словно копыта, все в трещинах. А вот откуда он взялся? Может, он вор или похуже птица? Отправьте-ка его в Латакунгу, дон Галито, пусть полиция разберется, кто он и откуда».

Дело мое было плохо. Священник здесь всех в руках держит.

«Эй, лонго! (1 Лонго (испан.) — высокомерное обращение к индейцу. — Прим. ред.) — крикнул мне Галито и кинул в кузов ремни, какими тянут бычков при погрузке. — Поедешь с ними. Шевелись!»

Я — пастух, индио, мне нельзя ослушаться. В грузовик загнали трех бычков, дон Галито закрыл заднюю стенку кузова и запер ее. Я остался с быками.

«Погоди, патрон, мне на асьенду надо вернуться».

«Успеешь. До пастбища близко, а ты ишь какой ловкий, живо обернешься».

Все это он говорил мне на кечуа, а шоферу сказал по-испански:

«Сдашь его начальнику полиции в Латакунге. — И, видя, что тот с опаской на меня поглядывает, подтолкнул его в кабину: — Вези, чолито (1 Чолито (чоло) — метис, здесь — горожанин. — Прим. ред.), он ничего не подозревает!»

Хлопнула дверца. Грузовик развернулся и выехал с асьенды. Бык загородил меня от встречного ветра. Я прижался к его теплому боку. Хвост, гоняющий мух, то и дело стегал меня по плечу.

— Ну, а в Латакунге? — спросил я Исауро. Он только презрительно фыркнул:

— Так я и стал ждать, пока меня сдадут с рук на руки! Чуть отъехали, я перебрался через высокий борт и, пока машина пыхтела на подъеме, вывалился на обочину. Ногу разбил, — закончил Исауро и показал глубокий синеватый шрам. — Запомню толстомордого священника.

— Но ведь и он тебя, камарада, запомнил теперь?

Исауро не ответил.

Внезапно над самой головой оглушительно ударил гром. Показалось, что рухнул Котопакси, раскололись и посыпались в пропасть скалы. Ливень ринулся на землю, и мир захлебнулся в неистовом хаосе.

Исауро вскочил, тревожно насторожился.

— Манунго бежит, — бросился он к двери.

Я напрягал слух, но все звуки тонули в грохоте грома. Эхо повторяло раскаты, и оттого треск стоял непрерывный.

«Конечно, ошибся. — подумал я, — никто в грозу не выйдет из чосы».

Однако скоро и я различил легкий бег босых ног возле самой двери.

Исауро дернул ее в сторону. Ослепительная молния, расколовшая мрак, осветила худенькую фигурку мальчика-индейца. С полосатого пончо ручьями стекала вода. Длинные волосы липли к щекам. Выжимая шляпу, он торопливо заговорил на кечуа, обращаясь к Исауро. Наверное, надо было сообщить что-то очень важное, иначе он не появился бы.

— Говорит, видел патрона. Хозяин Кадена и еще трое чужих идут к чосе Хесуса. Манунго их видел случайно: ходил искать теленка.

— Думаешь, уже кто-то донес?

— В такую ночку неспроста гуляют уайрапомучкас (1 Уайрапомучкас (кечуа) — злые духи; здесь — в переносном смысле. — Прим ред.) Хесус задержит их, но, пока змея не вползла, птичка должна выпорхнуть.

Исауро достал из сумки пачку газет, дал мальчику.

— Я вернусь, компаньерито, а вы передайте нашу газету Хесусу, он почитает и расскажет вам.

Мальчик спрятал «Эль Пуэбло» под пончо, выскользнул из чосы, но тотчас возвратился. Объяснил скорее жестами, чем словами:

— Те трое не с пустыми руками. Манунго поведет компаньерос к Большим Камням.

— Нет, нет, не надо.

— Скажи ему, Исауро, пусть уходит и не задерживается здесь. Его изобьют, если увидят с нами.

Я протянул, прощаясь, мальчику руку. Он не знал, что ему делать с моей протянутой рукой, и, пошарив по карманам, сунул мне кусок обсосанной распадуры (1 Распадура — дешевое лакомство из сока сахарного тростника: распадура очень популярна у индейских детей, она обладает крепостью камня, а потому сосать ее можно неделями. — Прим. авт.).

Исауро, пряча улыбку, сказал с издевочкой:

— Получил? Благодари за лакомство. Он его неделю грыз, и тебе надолго хватит.

Мальчик, не понимая, о чем мы говорим, опять начал объяснять что-то. Настаивал на своем. Возражал, когда с ним не соглашался Исауро. Глаза его сверкали: его маленьким считают, а он много раз ходил к Большим Камням, знает, как уцепиться на той тропке, чтобы не сбросил ветер. Надо прижиматься к стене. И он показывал, какая тропка узкая и как он идет по самому краю обрыва.

— Руми, чакинян, — повторил он мне, ища поддержки.

— Говорит, без него не пройти, тропа в один след.

— Чакинян, чакинян, — подтвердил мальчик озабоченно.

— Я помню, как идти, — сказал Исауро, — иди, Манунгито, иди. Не поймали бы тебя с газетами.

Собираясь покинуть чосу, мы решили затолкать телячью шкуру под крышу, чтоб не попалась на глаза, если явится сюда Кадена. Не без труда свернули ее в тугой рулон

— Ты еще мало знаешь о том, что здесь творится, — говорил Исауро, затягивая наспех шкуру жгутом. — В прошлом году Родольфо возвращался из Латакунги, и бандиты, подкупленные Каденой, пустили ему пулю в спину. Утром выступил на собрании рабочих профсоюзов, просил, чтобы поддержали требования пастухов, а вечером его ухлопали. — Как это могло быть? Кондоры, что ли, на крыльях слухи носят?

Рисунки В. Колтунова

— При чем тут кондоры? Другая птица соучастница всех мерзостей — черный ворон Ватикана. Тошно мне! Тошно! Кружат над живым, как над падалью! — с неожиданной болью прорвалось у него. Какое-то смутное предчувствие беды сжало мне сердце. Что я знаю о его жизни здесь? Что довелось перенести ему с тех пор, как он бросил колледж и ушел работать в горы?

Но Исауро уже овладел собой, только недобро сверкнули зеленые глаза под тонким изломом бровей да темный румянец проступил на щеках.

«Нет, — подумал я, — такому не нужна и тень сочувствия. Он знает свое место в жизни и не свернет с дороги, даже если ему не суждено дойти до конца».

— Помоги-ка мне. Посвети. — Исауро толкал шкуру под жерди, державшие крышу. Шкура застряла. Не шла. Что-то там мешало ей. Я приподнял светильник, но ничего нельзя было разглядеть; крышка на банке с бензином съехала в сторону, фитиль чуть торчал из нее, пламя металось, гоняя изломанные тени.

— Надо бы поправить крышку...

И тут проклятая шкура распрямилась, как пружина, и неуклюже бахнулась, зацепив коптилку. Исауро подхватил банку. Бензин плеснулся ему на руки. Вспыхнул. Исауро инстинктивно отдернул лицо, пламя охватило его руки. Бросился на картошку, сваленную в кучу, нагребал грязные клубни на руки, сбивая пламя. Загорелась солома. Я бросил на нее шкуру и топтал огонь ногами. Яркий свет привлек внимание. К чосе бежали. На тропе слышался тяжелый топот городских сапог. Стук копыт доносился с асьенды. Мы бросились в спасительную тьму, под ливень. Вслед захлопали выстрелы. Гулко раскатилось эхо.

Скользили. Падали. Карабкались по крутизне, боясь потерять друг друга в темноте.

— К тайта (1 Тайта (кечуа) — папаша. — Прим. ред.) Пачо они не полезут! — крикнул мне Исауро. — Туда и днем-то опасно.

Он был уже на верхней площадке и протянул мне

Как мог я тронуть эту сплошную рану в лохмотьях кожи? Невольно медлил.

— Каррахо! — взревел он. — О чем ты думаешь? Держи, говорю! — подхватил и сильно потянул меня к себе.

Беспорядочная стрельба наугад и топот преследователей остались далеко.

— Им бы хозяйскую чичу пить, а не за коммунистами гоняться, — сквозь зубы процедил Исауро.

От верхней площадки идти было легче, но мешал резкий ветер, и дождь промочил нас до нитки. У Больших Камней разыскали чосу тайты Пачо. Пачо отодвинул щелястую дверь, связанную из легкого тростника, и впустил нас. Раздул огонь в очаге. Поставил на него котел с водой и присел рядом на корточки. Дым тонкой струйкой вытягивался в дыру, проделанную в стене. Как и в других хижинах, никакого освещения здесь не полагалось.

Я снял с Исауро пончо и обгорелую рубаху. Огромные волдыри покрывали его руки до локтей и ободранные кисти, сочившиеся сукровицей

— Останешься, пока заживут руки. У меня есть трава от ожога, — сказал Пачо и положил пучок сухих стеблей на камень, где размалывают зерна. Я принялся старательно толочь их в порошок.

— А цел ли плиего? — снова на кечуа обратился Пачо к Исауро.

— Вот у кого кондоры на службе, — улыбнулся Исауро, переводя мне его вопрос, — кто ж, как не кондор, принес слух о петиции в такую высь? — Цела бумага, тайта, — успокоил он старика.

Беленькие пушистые куиситос — морские свинки— без всякого страха таскали солому из-под наших ног, доверчиво поблескивая рубиновыми глазками. Пачо придавил одну, зазевавшуюся у норки, темневшей в углу чосы. Потом он опустил куисито в кипяток, счистил ногтями шерсть, распотрошил тушку, соскоблил сало с кишок, смазал им руки Исауро и присыпал их порошком из травы.

Тушку бросил в котел, туда же пошла горсть толченых ячменных зерен. Бедный крестьянин убивает морских свинок только в исключительных случаях, хоть вроде бы и полно их в хижине. Выгоднее продать их на базаре. Ими же платят священнику за крестины или за похороны; их приносят в глиняных горшках на могилы близких, как делали в древности инки. Жареные морские свинки очень нежное лакомство, но бедняку оно не по карману.

— Я приготовлю вам суп, компаньерос, — сказал Пачо и опустил в котел мешок, что висел над очагом на веревке, овитой из волокон агавы. Немного поварил и подтянул на прежнее место. В мешке хранились кости, их можно варить много раз, пока не купишь новые.

Рисунки В. Колтунова

Подавая глиняную миску и самодельную ложку, Пачо сказал, что мог бы тоже подписать плиего, ведь и он ни гроша не получил за работу на Кадету. Хорошо поплевав на большой палец и тщательно обтерев его о штаны, он мазнул им по котлу, где булькала похлебка, и приложил отпечаток к бумаге рядом с такими же подписями других уасипунгерос.

— Теперь нам дадут землю?

Исауро утвердительно кивнул.

— Сначала долг получи, тайта, потом возьмем и землю.

К рассвету буря стихла. Угольки в очаге подернулись пеплом. Исауро дремал, держа руки на весу, и часто вздрагивал во сне. Пачо показал мне поле, устроенное им позади хижины.

«Смывает ливень землю, придется старику снова носить», — подумал я, заметив огромный мешок у него за спиной. Простившись, он ушел по тропе, по какой мы вчера карабкались к нему.

Все от земли. Вое начинается в земле и в нее возвращается. Пачо носил землю на свое поле снизу из долины. Мешок горбом торчал за его спиной. Нелегкий труд. Но и это мученическое поле может отобрать хозяин, если оно ему понадобится.

Исауро проводил меня до Панамернканы. Петиция лежала у меня в кармане.

Друг мой повеселел и насвистывал, как скворец на заре; может, эта похлебка оказалась целебнее всех лекарств.

— Ничего у меня не болит, — уверял он и все подставлял ветру пальцы.

Сияло солнце в синеве, и невесомо возносилась над таявшими облаками белая шапка могучего Котопакси.

Ящерица скользнула на дорогу, подняла головку, качнулась, как цветок на гибком стебле, и вмиг исчезла за сочным листом агавы.

Меня подобрала попутная машина. Она везла в Кито ананасы с побережья. Дорога пошла круто вверх. Я оглянулся, надеясь еще раз увидеть Исауро, но горы сомкнулись и скрыли его алое пончо и поднятые к солнцу руки.

Фаусто Андраде

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 3986