Роберт Най. Странствие «Судьбы»

01 февраля 1986 года, 00:00

Рисунки П. Павлинова

Уолтер Рэли (ок. 1552—1618) — мореплаватель, организатор пиратских экспедиций, поэт, драматург, историк, один из руководителей разгрома испанской «Непобедимой Армады» — все это соединялось в одном человеке мятежного духа и недюжинного таланта. Англичане, видимо, не без оснований приписывают сэру Уолтеру Рэли разгадку легенды об Эльдорадо.

Публикуемые отрывки из романа современного английского писателя Р. Ная повествуют о последнем плавании Уолтера Рэли. Роман построен на документальных материалах.

Публикуемые отрывки из романа современного английского писателя Р. Ная повествуют о последнем плавании Уолтера Рэли. Роман построен на документальных материалах.

13 февраля 1618 года

Я пишу эти строки на борту флагманского корабля «Судьба», что стоит на якоре в заливе Пунто-Гальо — индейцы зовут его Куриапаном, — у юго-западной оконечности острова Тринидад.

Я веду дневник большую часть плавания; начал его в прошлом августе в шестидесяти милях от мыса Сент-Винсент, на двенадцатый день отплытия из гавани Кинсейла в Ирландии. Следовательно, я пишу его уже пять с половиной месяцев.

Не успели мы выйти из Кинсейла в Атлантический океан, как корабль дал течь, три матроса, посаженные за провинности в трюм, утонули.

Мне уже тогда следовало понять, что это плавание обречено. Проклято, если угодно. Пошло прахом с самого начала.

Ты знаешь, сын, что приговоренный к смерти по несправедливому обвинению в государственной измене, я тринадцать лет просидел в Тауэре. Ты также знаешь, что нынешняя моя свобода (какой бы она ни была) куплена ценой обещаний добыть золото. Он любит говорить и мечтать о золоте — наш король Яков, шестой в Шотландии и первый в Англии 1. Но не думай, будто я обманывал его, когда написал государственному секретарю Уинвуду и изложил план, к исполнению которого готов был приступить после освобождения из тюрьмы. Я уже бывал в этих краях. В 1595-м. По поручению леди, которую не пощадило неумолимое время, королевы Елизаветы. На карте реки Ориноко я могу точно показать места, где есть золото. Не Эльдорадо. Не Маноа. Не какие-то мифические золотые города. Но богатые прииски. Настоящие. У штурвала моих кораблей стояла смерть.

1 Яков I (1566–1625) — король Англии (1603–1625) и король Шотландии (под именем Якова VI), сын Марии Стюарт.

Только на моем флагманском корабле умерло сорок два человека; среди них генерал-лейтенант наших сухопутных сил Джон Пиготт, золотых дел мастер Николас Фаулер, мой ученый друг Джек Тэлбот, просидевший со мной в Тауэре одиннадцать лет.

Мы отправились в плавание на четырнадцати фрегатах и трех шхунах.

Сейчас у меня осталось десять кораблей.

Я пишу для тебя, Кэрью, сын мой. И то, что я пишу, в общем-то и не дневник. Что? Не знаю. Я сам хочу понять. Что-то близкое к истине. И больше дневника и меньше. Никакой чепухи о богах и гигантах. Но своего рода исповедь. Мой бедный Кэрью, ты, может быть, никогда не прочтешь ни одной строчки этих записей. Мой несчастный сын, что был зачат и рожден в Тауэре и крещен в тюремной церкви святого Петра-мученика ровно тринадцать лет тому назад. Ты думал, я забыл? Нет, Кэрью, не забыл: сегодня день твоего рождения.

Уот умер. Твой брат. Мой старший сын. Убит в стычке с испанцами рядом с фортом Сан-Томе в ночь на третье января. Десять недель тому назад он отправился с Кеймисом, моим племянником Джорджем и остальными в глубь материка по Ориноко, и до сего дня от них не было никаких известий. Они уплыли на пяти кораблях малой осадки — только эти пять легких судов могли одолеть мелкие коварные протоки дельты Ориноко. У них было сто пятьдесят матросов и двести пятьдесят солдат. Капитаны этих кораблей — Уитни, Кинг, Смит, Уолластон и Холл. Мой племянник Джордж возглавлял сухопутный отряд. Я поручил своему старому другу Лоренсу Кеймису найти золотые прииски и провести все необходимые работы.

Мне ли не знать, какие мерзавцы — речь не идет о нескольких джентльменах — находятся под началом у Джорджа Рэли и Лоренса Кеймиса! Фраза о том, что это путешествие было обречено с самого начала, не только дань мелодраме. Вот она, горькая правда: мое юридическое положение неоправданного «изменника», выпущенного из Тауэра только затем, чтобы добыть золото для короля Якова, привело ко мне на службу всякий сброд, который мало чем отличался от пиратов или наемников. Для меня не секрет, что большая часть моего отряда — преступники, которые нанялись на корабли, скрываясь от правосудия, ожидающего их в Англии. Даже лучшие из моих капитанов не доверяют друг другу. Они наотрез отказались плыть вверх по Ориноко, если я не останусь с остальными кораблями охранять устье реки. Для них я единственный, кто — они верят — не бросит их при появлении испанского флота.

Уот умер геройски, что верно, то верно. Он умер, бросившись на испанских копейщиков с криком: «За мной, отважные сердца!» Он не должен был умирать. В этом не было никакой необходимости. По условиям полномочий, полученных от короля Якова, нам следовало избегать военных стычек с испанцами. Об этом позаботился Гондомар. Испанский посол. Как только до него дошла весть, что меня освободили из Тауэра, он тут же поспешил к Якову поскулить, что-де вся Гвиана принадлежит Испании. В любом случае, сказал Гондомар, он убежден, что Рэли мечтает только об одном — стать пиратом и грабить города Испанской Америки. Поэтому-то из королевского указа, который был дарован мне 26 августа 1616 года, вымарали обычную фразу «наш преданный и любимый слуга» и недвусмысленно объявили, что я все еще нахожусь «в руках правосудия». Яков заверил Гондомара: за малейший ущерб, нанесенный подданным Испании, я поплачусь жизнью.

Кеймис, конечно, думает, что, захватив испанский форт в Сан-Томе, он совершил благое дело. Не знаю, откуда у него такие мысли. Из моих указаний ему и племяннику Джорджу это никак не следует.

Письмо Кеймиса о смерти Уота пришло сегодня, в твой день рождения, Кэрью. Оно написано восьмого января. Значит, мерзавец писал его шесть дней , а двое посыльных — лоцман-индеец и матрос Питер Эндрюс — везли его еще пять недель. Сан-Томе лежит в двухстах милях от устья реки, поэтому посыльных я еще могу простить. Но никаких извинений от Кеймиса я принимать не намерен. Я с него спрошу, видит бог, строго спрошу.

Нашел он прииски? Добыл золото? Жалкий трус ни слова не написал об этом.

Над кораблем кружат стервятники. Краска на бортах облупилась. Тропическая сырость. В полдень в бурливых течениях пролива, разделяющего Тринидад и материк — на моих картах он называется Змеиная Пасть, — за солнцем тащится золотистый след.

Слитки золотой воды... Золотые слитки...

В Сан-Томе, в доме испанского губернатора, сообщает Кеймис, нашли связку бумаг. Планы нашего путешествия, посланные Яковом испанскому королю через шпиона Гондомара. Список кораблей и экипажей, написанный моею рукой. Чтобы предал собственный монарх... Я пешка в игре короля с испанцами.

Уот умер. А его отец?

В ближайшее время я не умру. Не слышу зова покончить счеты с жизнью. Сэр Уолтер Рэли уже умер. Обвиненный в измене, которую он не совершал, приговоренный к смертной казни, которую не спешит привести в исполнение тот, кто больше всех желает его смерти, он по закону умер еще четырнадцать лет тому назад.

3 марта

Кеймис вернулся.

В этих широтах солнце садится мгновенно. Вот оно висит над горизонтом, громадный огненный шар, гигантская гинея, прибитая золотыми гвоздями к небесному своду. А в следующий миг его уже нет. Провалилось. Утащили. Будто черная рука взмахнула. С заходом солнца наступает кромешная тьма. Без сумерек. Сумерек здесь не бывает.

Умер Кеймис. Мой друг. Моя правая рука. Мой старый товарищ. До самоубийства его довел я.

Сын, твой отец — убийца. Отнюдь не герой, как ты уже начинаешь понимать. Благородный сэр Уолтер Рэли вел себя как Ирод, как Каин, как паршивый актер в третьеразрядной пьесе театра «Глобус» (Театр «Глобус» в Лондоне существовал с 1599 по 1644 год. В нем свои пьесы ставил У. Шекспир.). Даже хуже. Всю вину за мою неудавшуюся жизнь я взвалил на Кеймиса.

— Где золото? — спросил я.— Где мой сын?

Он что-то пробормотал, но я не стал слушать.

— Где золото? — повторял я.— Где мой сын?

Кеймис косил на левый глаз. От рождения. Я к этому привык. Но тогда мне казалось, что он избегает моего взгляда, что он обшаривает глазами углы каюты в поисках извинений, оправданий, чего угодно, что позволило бы ему спрятаться, ускользнуть от моего, как мне мерещилось, праведного гнева.

— Ты предал меня, — сказал я.

Он силился что-то возразить. Я ему не позволил.

— Я приказал привезти золото с одного из двух месторождений, известных нам обоим. В моем поручении не было ни слова о захвате испанского гарнизона.

Он сказал:

— Они открыли огонь первыми.

— Тогда вы должны были отступить. Но почему ты отправился к прииску Карони?

Он тупо уставился в пол.

— Ты что, боялся отойти от реки? Так, что ли? Но, черт возьми, даже в этом случае у тебя была возможность миновать Сан-Томе без боя.

Кеймис не смотрел на меня и после мучительной паузы ответил:

— Ваш сын погиб как храбрец. Он в одиночку бросился на испанцев. В него вонзилась дюжина пик, и он упал. После этого об отступлении не могло быть и речи.

Я схватил его за горло. Заставил посмотреть мне в глаза.

— Не хочешь ли ты сказать, что все пошло насмарку из-за Уота? Из-за двадцатилетнего мальчишки?

— Это был ваш сын, — странно ответил Кеймис.

— Что это значит?

Кеймис не ответил. Он опять смотрел в сторону. Его левый глаз, словно краб, упорно искал угол.

— Так вот на что ты намекаешь, — сказал я.— Значит, в захвате испанской крепости ты обвиняешь моего запальчивого сына?

И тут я заметил, что он плачет. Это почему-то взбесило меня еще больше.

— Идиот! — заорал я. — Ты поплыл не к тому прииску! Ты нарушил приказ! Ты не уберег моего сына!

— Вперед, — забормотал Кеймис.— Он шел только вперед. Если бы не он, мы бы никогда не напали на испанский форт. Капитан Паркер пытался удержать его. Мы все пытались удержать его. «Опрометчивое бесстрашие» — так сказал об этом Паркер.

Я отпустил шею Кеймиса.

— Вы трус, сэр, — сказал я тихо.— Странно, знать вас столько лет и не разглядеть этого. Упрямый меднолобый трус, сэр. Вы не нашли приисков. Вы позволили убить моего сына. И сейчас я слышу от вас один детский лепет, пустую болтовню, жалкие потуги сделать козлом отпущения моего убитого мальчика. Идите вон, сэр. Убирайтесь с моих глаз.

Кеймис ушел.

Я слышал, как хлопнула дверь его каюты. Потом раздался треск выстрела.

— Кеймис! — закричал я.

Его каюта была рядом с моей. Слышимость сквозь деревянную переборку была хорошая.

— Все в порядке, — ответил Кеймис.— Я пальнул, чтобы пистолет прочистить.

Неправда. Он заперся в каюте и выстрелил в себя из карманного пистолета, но пуля лишь раздробила ребро, тогда Кеймис взял длинный нож и всадил его по рукоять в сердце.

Теперь я сам собираюсь возглавить экспедицию на Ориноко и добыть золото. Если план удастся, если я смогу вернуться домой пусть даже с пригоршней золотоносной руды, то, по крайней мере, будет спасено мое доброе имя. А если нет? Тогда удовлетворюсь и тем, что мои кости будут лежать перед алтарем церкви Сан-Томе с прахом Уота.

Два слитка.

Кеймис и вправду привез с собой два золотых слитка, которые нашел в форте. А также документы, которые можно понять так, что прииск Карони существует. И еще индейца, бывшего слугу Паломеке, губернатора форта. Интересный индеец. Хорошо говорит по-испански. Его зовут Кристобаль Гуаякунда.

4 марта

— Гуоттарол, — говорит индеец.

Я снова и снова объясняю ему, что так произносят мое имя испанцы. Что он не должен повторять это за ними. Что меня зовут сэр Уолтер Рэли.

— Дон Гуоттарол, — упорствовал он.— Ты великий пират.

— Я не пират, — говорил я.— Твои испанские хозяева зовут меня пиратом, но я не пират.

— Так кто же ты? — спросил он.

Мне трудно было ответить на этот вопрос. Видишь ли, он спрашивал очень серьезно. Странную смесь ума и наивности являет собой этот Кристобаль Гуаякунда.

— Я похож на пирата? — спросил я. Он пожал плечами.

— А как выглядят пираты? Я еще ни одного не видел.

— Ты скажи, как я выгляжу.

— Старый усталый человек, который должен ходить с палкой.

Это верно. Для него мое лицо, должно быть, выглядит странно. Мне знакомы древние легенды индейцев, в которых рассказывается о бородатых бледнолицых богах, приходящих с востока. Но лицо, смотрящее на меня сейчас из треснувшего зеркала, которым я пользуюсь для бритья, ни напугать, ни поразить не может. Лицо призрака, а не человека. И уж наверняка не лицо какого бы то ни было бога. Бледное, изможденное, перекошенное, кожа так туго обтягивает скулы, что отчетливо бугрятся кости, вместо глаз — горящие уголья. Посеребренная борода торчит клочьями — я стригу ее трясущимися руками.

Разговаривали мы, конечно, на испанском, поскольку этот язык знали оба.

— Ну а ты, — спросил я, — что ты за человек?

— Кристобаль Гуаякунда, — ответил он.— Мужчина. По-вашему, индеец. Житель страны, которую испанцы называют Новое Королевство, или Гренада. Родился в долине Согамосо. Из народа чибча.

На солнце кожа его отливала медью.

— Ты рассказал мне, кто ты такой. И я точно так же мог бы сказать, что я — Уолтер Рэли, мужчина, по-вашему, бледнолицый, житель Англии, родился в Девоншире, из племени саксов. Но и это не ответ на мой вопрос.

Индеец неторопливо кивнул. У него большая круглая голова, глаза светятся умом и сообразительностью.

— Хорошо, — сказал он.— Я был слугой дона Паломеке де Акунья.

— А я был слугой великой королевы. Начальником ее личной охраны.

— Да, — сказал индеец.— Я знаю.

— Вот как? Кто тебе сказал? Индеец ответил:

— Это все знают. Когда я только прибыл в Сан-Томе и стал служить у Паломеке, мне сказали, что ты плавал по реке Ориноко много лет тому назад. Мне сказали, что ты собрал все племена вместе и сказал им, что тебя послала твоя королева освободить их от испанцев. Они говорили о тебе как о боге. Они говорили, что ты — слуга великой правительницы севера, под началом у которой касиков больше, чем деревьев на острове Тринидад.

— Касик. Как давно я не слышал этого слова.

— Так испанцы называют вождей наших племен.

— Я знаю. Что еще говорят люди на Ориноко?

— Что однажды ты вернешься, — ответил индеец.— Что ты дал слово.

— И как видишь, сдержал.

— Конечно, — сказал индеец как о чем-то само собой разумеющемся.— Мужчины не часто дают слово. Но когда дают, то держат его.

В его тоне не было иронии. Каждую фразу он обдумывал и произносил уверенно и убежденно. Меня поражала его по-своему благородная манера держаться. Мне не терпелось расспросить индейца о его жизни, но я подождал. Сейчас главное было расположить его к себе.

— Я уже не служу великой королеве. Королева Елизавета умерла. Я приехал сюда как слуга другого касика севера, короля Якова.

Индеец посмотрел на меня равнодушно.

— Но этот король Яков много лет держал тебя в башне. Ты был его пленником. Мне рассказал дон Паломеке.

— Да, — ответил я торопливо, не желая тратить время на объяснение того, что обвинение в измене было выдвинуто против меня на основании ложных показаний моих врагов.— Скажи мне, а кто ты сейчас?

Индеец свел свои большие руки вместе, будто показывая, что запястья их скованы.

— Пленник Гуоттарола. Ответ мне не понравился.

— Кеймис говорил, что ты присоединился к нам по доброй воле.

— Человек, который смотрел в сторону? Он умер?

— Да.

— Его убил Гуоттарол?

— Нет. Кеймис убил себя сам.

— Почему? — тихо спросил индеец.

— Кеймис убил себя, потому что не хотел больше жить. Потому что потерял честь. Ты понимаешь? Честь!

Индеец посмотрел мне в глаза.

— Я понимаю честь. Я знаю честь. Мой народ — гордый народ. До прихода инков у нас были свои земли.

— Где они? Земли твоего племени?

Индеец на мгновение задумался. Правда, молчание, судя по всему, было вызвано размышлением, а не неуверенностью. Взор его затуманился. Он ответил:

— Вокруг озера Гуатавита.

Не знаю почему, но это слово бросило меня в дрожь. Видит бог, лихорадка здесь ни при чем.

— Гуатавита?

— Да.

— Я ничего не слышал об этом озере. Должно быть, далеко отсюда?

— Да.

— По ту сторону гор? На западе?

— Да.

Конечно, мне хотелось спросить его, есть ли там золото. Но момент не подходящий. Я видел это по тому, как потемнели его глаза, как подернулись они пеленой, будто теперь смотрели внутрь, на какой-то мысленный образ, а не на меня, собеседника. Я понимал, что смогу разузнать о золоте в землях его племени, только если завоюю его доверие. Не скрою, у меня мелькнула мысль, что пыткой вырвать у него такие сведения не удастся. Испанцы во время поисков Эльдорадо распяли не одного индейца. Однако таким образом они ничего не добились.

Я ограничился тем, что спросил:

— Как же ты попал в Сан-Томе?

Индеец не ответил.

— Дон Паломеке, что он был за человек?

Индеец плюнул.

Заговорил я:

— Я понимаю, Паломеке был плохим хозяином. Но теперь-то тебе лучше? Ты ведь рад, что мои солдаты убили его?

Индеец носит на голове странный островерхий колпак. Похоже, он связан из серых волокон какого-то дерева — видимо, кабуйи. Он снял колпак и пригладил волосы. Черные, как вороново крыло, волосы индейца свисают до плеч.

— Гуоттарол ошибается, — сказал он спокойно.— Его солдаты не убивали Паломеке.

От удивления я потерял дар речи.

— Паломеке убили его собственные люди, — продолжал индеец.— В испанском форте были люди, которые хотели, чтобы Гуоттарол взял форт, не проливая крови. Эти люди ненавидели дона Диего. Они бы открыли ворота людям Гуоттарола без боя. Но сын Гуоттарола побежал вперед и закричал...

Я пошел прочь. Больше не хотел этого слышать. Когда я был уже на верхних ступенях трапа, у моей каюты, что-то заставило меня обернуться. Индеец надел островерхий колпак. Он смотрел на солнце; глаза его были широко открыты. Мне еще не приходилось видеть людей, которые бы не теряли зрения от этого.

Больше терпеть я не мог. В тот же вечер я пригласил на ужин в мою каюту племянника Джорджа. Он командовал сухопутным отрядом, побывавшим на Ориноко. Я его поставил во главе отряда, поскольку он старше Уота, смел и предприимчив. А если не кривить душой, то надо признать, что Джордж — горлопан и тупица с замашками великовозрастного недоросля. Его геройства хватает только на то, чтобы пускать пыль в глаза.

Когда я напрямик сказал Джорджу, что всю ответственность за захват Сан-Томе Кеймис возложил на Уота, он сначала все отрицал. Потом я спросил, правда ли, что губернатор убит самими испанцами.

Тут он завопил и начал стучать кулаками по столу. Я настаивал на ответе. Он вдруг угрожающе стих, затем неожиданно расплакался и выложил все начистоту.

Оказывается, что он и Кеймис попали под каблук Уота тотчас же, как потеряли нас из виду. Именно Уот настоял на том, чтобы плыть так далеко в глубь материка по Ориноко.

Преодолевая сильное встречное течение, они медленно продвигались вперед. Капитаны Уолластон и Уитни предпочли тащить корабли волоком по песчаной отмели (Джордж считает, что с умыслом). Они соединились с остальными только после захвата Сан-Томе. Кеймис не закрывал рта от снедавшего его беспокойства, но толку от его болтовни было мало. Джордж поделился с Уотом сомнениями в удачном исходе всего предприятия, и тот замучил его насмешками и обвинениями в трусости. А что касается солдат и матросов — пока впереди маячит добыча, эти головорезы скрепя сердце будут выполнять приказы любого.

Когда они подплывали к Сан-Томе, Кеймис взял себя в руки и за спиной Уота сговорился с Джорджем. Они выслали вперед лазутчиков. Вернувшись, лазутчики рассказали, что почти все в Сан-Томе люто ненавидят Паломеке, который правит фортом как тиран. Многие готовы изменить ему и сдать форт без боя — тем более что у них всего сорок боеспособных солдат, а у нас (даже без тех, что остались с Уолластоном и Уитни) больше двух сотен. Предводителем испанских заговорщиков был некий Херонимо де Градос. По его замыслу, мы должны были только изобразить атаку, а захватывать крепость нам не придется — испанцы сами убьют Паломеке.

Второго января на исходе дня отряд бросил якоря у ручья Аруко в трех милях от крепости. Солдаты сошли на берег. Затем корабли поплыли дальше и бросили якоря как раз напротив Сан-Томе. Джордж приказал сделать привал. Он и Кеймис были уверены, что заговорщики внутри крепости откроют ворота.

Настала ночь. Напряжение росло. Джорджу было все труднее держать солдат в повиновении. Еще труднее, по его словам, было удерживать от опрометчивых поступков Уота. Джордж говорит, что в этот момент он рассказывал Уоту о договоре с Херонимо де Градосом. Уот встретил эту новость недоверчиво. Однако согласился ждать, когда испанцы откроют ворота или подадут англичанам какой-нибудь сигнал для начала мнимой атаки.

Время шло, но ничего не происходило.

А около часу ночи в субботу третьего января Уот не выдержал. Потерял голову. Он бросился один с обнаженным мечом прямо на испанцев, спокойно смотревших при свете звезд на расположившихся поодаль англичан. На бегу он кричал (Джордж говорит, что запомнил все слово в слово):

— Вперед, храбрецы! Вот где наш прииск! Только дураки ищут золотые прииски!

По словам моего племянника, Уот умер не от того, что его проткнули дюжиной пик, как утверждал Кеймис. Его зарубил испанский капитан Ариас Ньето. Кеймис и мой племянник сделали все, чтобы соблюсти договор с Градосом и его людьми. И когда солдатня вышла из повиновения, они стали кричать Градосу, чтобы тот, пока не поздно, обнаружил себя. Он это сделал, указав, куда и в кого не надо стрелять. Но солдаты, круша все без разбора, взломали ворота, ворвались в крепость и дотла сожгли несколько домов. Градос и его сообщники бежали. Мы потеряли их доверие, считает мой племянник, во-первых, из-за сумасбродной выходки Уота, а во-вторых, потому что солдаты стали неуправляемы.

Кеймис нашел тело Паломеке на площади. Между лопаток у него торчал топор, на голове сбоку зияла огромная рана.

Индейца Кристобаля Кеймис обнаружил в одной из комнат дома губернатора; его оставили охранять ларец, в котором держали документы о попытках испанцев найти золото в этом районе, а также письма из Мадрида, предупреждающие о нашем прибытии; там же находились составленные мною списки кораблей и экипажей, которые я вручил королю Якову, а тот тут же передал Гондомару, испанскому послу в Лондоне. В ларце были и два маленьких золотых слитка, составивших всю добычу Кеймиса.

Мой племянник старался приуменьшить значение случившегося. «Обычная стычка», — говорил он, напоминая мне, что с нашей стороны, кроме Уота, было еще только двое убитых — капитан Козмор и мистер Харрингтон. (Капитан Торнхерст тяжело ранен, но постепенно поправляется.) У испанцев, твердит Джордж, тоже всего две потери, если не считать Паломеке: капитан Ариас Ньето, который убил моего сына, и капитан, которого индейцы опознали как Хуана Руиса Монхе. Эти двое, кажется, единственные испанцы, сохранившие верность губернатору и сложившие свои головы, защищая форт.

(Итак: шесть убитых. Но меня такая арифметика не успокаивает. Даже если ненавистный Паломеке убит своими, остаются еще два убитых нами испанца. Что на два испанца больше, чем требуется. Не говоря уже о том, что среди убитых англичан был Уот...)

Я спросил Джорджа, что, по его мнению, случилось с Градосом и другими убежавшими. Он ответил, что скорее всего они отступили к водопаду Карони.

Рисунки П. Павлинова

За двадцать девять дней, что наши солдаты находились в Сан-Томе, произошло еще несколько «стычек». История тех дней, во всяком случае в пересказе Джорджа, совершенно позорна. Кеймис ходил по крепости, пытаясь выведать о приисках у тех индейцев и чернокожих, что говорили по-испански. Из этой затеи ничего хоть сколько-нибудь полезного он не извлек. Он терзался, понимая, что должен написать мне, но не мог собраться с духом и послать мне страшное известие. Не один раз он признавался Джорджу, что находится на грани самоубийства, что не может глаз сомкнуть от страха и все такое прочее. Мой племянник отнесся к его жалобам без всякого сочувствия. Все капитаны, говорит он, включая его самого, ожидали от Кеймиса действий. В частности, они ждали, что Кеймис поведет их к прииску. Но Кеймис отказывался, ссылаясь на то, что найти его в джунглях непросто. Он как-то сказал Джорджу, что, если он выйдет из крепости во главе колонны солдат и потеряет в джунглях дорогу, эти молодцы совсем озвереют. Чтобы избежать такого риска, Кеймис совершил однажды ночью вылазку с небольшим отрядом, видимо, в район водопада Карони. Он возвратился с куском породы и показал его Джорджу и раненому капитану Торнхерсту. Руда оказалась пустой, и больше о ней не вспоминали.

Уота похоронили со всеми воинскими почестями в церкви Сан-Томе.

По словам моего племянника, когда всем стало ясно, что дело кончилось ничем, именно Кеймис приказал сжечь форт.

6 марта

Портовые крысы! Они не хотят возвращаться на Ориноко. Я все перепробовал. Приказывал. Упрашивал. Я даже пытался подкупить некоторых капитанов. Результат один: решительный отказ. Ни один не желает плыть со мной на Ориноко — и это несмотря на тс что золото — я открыл им секрет — можно найти, и не поднимаясь до Сан-Томе.

А причина очевидна — они боятся. Они отказались вернуться на Ориноко из страха, что испанский флот уже плывет через Атлантику в погоне за нами. У них одно на уме: как бы убраться из Пунто-Гальо до того, как испанская армада обрушится на нас. Я созвал военный совет. Капитан за капитаном вставали и говорили, что нам следует уносить ноги подобру-поздорову. Мои доводы о месторождениях золота не произвели на них никакого впечатления. И уж совсем я взбесился, когда некоторые из них заявили во всеуслышание, что вообще не верят в существование этих приисков. Даже Сэмюэл Кинг, самый крепкий и надежный из моих капитанов, высказался в том смысле, что-де, по его мнению, нам следует на время уйти от Тринидада и обдумать все спокойно у Подветренных островов.

Значит, золото останется нетронутым.

Я пишу эти строки в море, севернее Гренады, самого южного из Наветренных островов, в ста сорока милях к юго-западу от Барбадоса, проплыв от Пунто-Гальо через залив Парии и пролив Драконова Пасть восемьдесят пять миль на север от Тринидада.

Но о самом скверном я еще не сказал... Сегодня, шестого марта, когда мы бойко шли, подгоняемые свежим добрым ветром, мимо острова Гренада, капитан Уитни и капитан Уолластон сбежали со своими кораблями. Удрали. Предали. Ясно, что они давно замышляли стать пиратами.

Больно. Горько, как во рту от полыни. И особенно тяжек удар, что нанес Уитни. Когда мы готовились к отплытию из Плимута, он пришел ко мне и сказал, что из-за нехватки денег не может нанять достаточно людей и снарядить должным образом свой корабль, и я так его ценил, что продал свое серебро, лишь бы оплатить расходы и обеспечить его участие в нашем походе.

Я доверял Томасу Уитни. Я доверял Ричарду Уолластону.

А они, став пиратами, плюнули мне в мое доверчивое лицо.

У меня осталось только восемь кораблей.

Мальчишкой я очень любил списки. Первое, что я написал в жизни, когда мне было лет шесть, это список лодок и участков земли в Сидмуте, сданных отцом в аренду за десятину. Позднее я восхищался списками кораблей и городов у Гомера.

А вот список моих оставшихся кораблей и их капитанов:

1. «Судьба», 500 тонн, после смерти Уота капитаном стал я.

2. «Гром», 150 тонн, капитан сэр Уорхэм Сент-Леджер.

3. «Ясон», 240 тонн, капитан Чарльз Паркер.

4. «Летучая Иоанна», 120 тонн, капитан Джон Чадли.

5. «Храбрец», 160 тонн, капитан Сэмюэл Кинг.

6. «Саутгемптон», 80 тонн, капитан Роджер Норт.

7. «Звезда», 240 тонн, капитан сэр Джон Ферн.

8. «Паж», шхуна, 25 тонн, капитан Джеймс Баркер.

А что касается команд этих кораблей, моей душе противно считать их или даже просто упоминать. Негодяй на негодяе. Те, что уплыли с Уитни и Уолластоном, наверняка кончат свои дни на виселице. Те, что остались — и солдаты и матросы, — тоже мерзавцы, только и ждут удобного момента перерезать глотки своим капитанам, если те, конечно, не дадут им знать, что при первой возможности сами готовы превратиться в флибустьеров.

Я командую флотилией висельников.

12 марта

Я предложил индейцу каюту Кеймиса. Где-то ему спать надо, и лучше уж пусть спит здесь, чем внизу, вместе с командой, в гамаке, подвешенном между стволами орудий. По правде говоря, истинные дикари — это мои матросы, а не Кристобаль Гуаякунда.

Все же сомневаюсь, что он оценил мой добрый жест. Он погружен в себя, хотя ни угрюмым, ни застенчивым его не назовешь. Его невозмутимость одновременно и занимает и раздражает меня. Я ожидал, что чем дальше мы будем уплывать от его родных мест, тем больше он будет подчиняться моему авторитету. Но вышло не так. Меня это тем более огорчает, что я все еще надеюсь выведать у него сведения о золоте.

Но сегодня вечером, например, спустившись в поисках индейца вниз и имея намерение поговорить с ним о золоте, я нашел его у пушек — он внимательно рассматривал их цапфы и стволы, — и прежде чем я завел разговор об интересующем меня предмете, мне пришлось назвать ему все наши артиллерийские орудия и приспособления, когда он молча указывал на них, требуя ответа. Конечно, можно было поручить это «обучение» нашему главному оружейному мастеру Уильяму Гердену, но мне очень хотелось расположить индейца к себе.

Мои усилия пропали даром. Закончив перечисление пушек, которое я сопроводил скучными объяснениями об артиллерийской стрельбе и уходе за орудиями, я несколькими хитрыми маневрами подвел беседу к Гвиане как хранилищу редких металлов. Индеец хмыкнул и, сев на корточки, заметил:

— Гуоттарол просчитался.

— О чем ты говоришь? В чем я просчитался? Индеец щелкнул по кольцу, вдетому в нос.

— Я говорю о золоте.

— Но ведь там есть золото?

— Возможно. Это неважно.

Меня бесило его спокойствие.

— Это важно, — сказал я.— Я поставил честь на карту, утверждая, что в Гвиане есть золото. В поисках этого золота я потерял сына.

Он не ответил. Лишь погладил ствол бастарды.

— Так где же прииск? — спросил я.

— Я не знаю.

— Разве Паломеке не искал золото?

— Возможно.

— К черту «возможно»! Что это значит: «возможно»?

— Это значит, что, может быть, и искал. Я не знаю. Он ничего не нашел.

Я не выдержал.

— Клянусь кровью Христовой! Я мог бы повесить тебя вниз головой над морем, пока ты не провопишь все, что знаешь, или пока твои мозги не вылетят из башки.

Индеец улыбнулся и пожал плечами. Взгляд его был непроницаем.

— Жизнь без смерти несовершенна, — сказал он ровным голосом.

Мне стало стыдно.

— У меня нет намерения ни убивать, ни пытать тебя. Но ради бога, для чего же ты тогда приплыл с Кеймисом, если не собираешься показать мне дорогу к проклятому золоту?

Индеец ответил не сразу. Наконец он сказал:

— Потому что мне нужно быть с Гуоттаролом. Идти за ним повсюду. Видеть, как он живет и умирает.

Я ударил тростью по стволу бастарды.

— Дурак! — закричал я.— Я не собираюсь умирать!

Индеец посмотрел на меня не то с изумлением, не то с недоверием.

— Значит, ты будешь первым, кто не умрет.

16 марта

Чадли сбежал. Вместе с «Летучей Иоанной». Джон Чадли из Девона, кто первым из капитанов отверг мое предложение вернуться на Ориноко после пополнения запасов и ремонта кораблей. Я никогда не узнаю, что вынудило его бежать: страх ли перед тем, что мне в конце концов удастся убедить их вернуться за золотом, или что-либо другое. Но, проснувшись утром, я увидел, что в бухте не хватает одного корабля. Чадли уплыл ночью вместе со всей командой. (Мы потеряли Уильяма Торна — хорошего и опытного штурмана, двадцать пять матросов и четырнадцать орудийных стволов.)

Кажется, побег он готовил втайне. Во всяком случае, никто из оставшихся не скажет, что знает, куда он отправился.

Я предполагаю, что Чадли и «Летучая Иоанна» плывут сейчас к одному из пиратских островов — скорее всего к Тортуге — для встречи с Уитни, Уолластоном и другими грязными пиратами.

Мы избавились от этих подонков. Но их дезертирство не облегчает мою задачу.

Что делать дальше?

Я только что узнал, что индеец не спит в каюте Кеймиса. Мой паж Робин говорит, что белье там не тронуто. Я нашел индейца на юте и спросил его, в чем дело. Он не ответил. Только показал на бушприт. Оказывается, ночами он лежит на нем, вытянувшись во весь рост. В плавании, конечно, там не поотдыхаешь. Разве что по ночам он совсем не спит или же задумал утонуть. Я начинаю сомневаться, в своем ли уме этот Кристобаль Гуаякунда.

17 марта

Полночь. Ко мне только что пришел племянник Джордж и рассказал невероятную историю об индейце.

Оказывается, что наутро после захвата Сан-Томе, когда Кеймис пытался выяснить у него местоположение испанских золотых приисков, этот Кристобаль Гуаякунда умышленно навлекал на себя смерть: он не только не хотел говорить о приисках, но преднамеренно и бессмысленно лгал. Он искал смерти, сказав, что он наполовину испанец. Солдаты поверили и уже собрались его казнить, но двое чернокожих рабов, служивших испанцам, а теперь перешедших на нашу сторону, заявили, что никакой он не метис, а чистокровный индеец. А Кеймис все грозил ему виселицей, если он не расскажет о приисках. Он приказал накинуть индейцу веревку на шею и посадить его верхом на коня, которого поставили под деревом на городской площади. Когда наконец стало ясно, что индеец не заговорит, Кеймис приказал (по-английски) отпустить его. И в этот момент Кристобаль предпринял попытку самоубийства. Вонзив коню пятки в бока, он на мгновение, пока Кеймис не обрезал веревку, повис на дереве. Все подумали, что индеец сломал себе шею, но не тут-то было. Открыв глаза и увидев их изумление, он рассмеялся им в лицо.

Эту историю сегодня вечером рассказал моему племяннику один из солдат, очевидцев этого случая.

Впоследствии, говорит Джордж, индеец держался замкнуто. Он не пытался убежать, но и не вызывался сообщить Кеймису что-либо полезное. И когда наш отряд покидал Сан-Томе, его появление на берегу реки и просьба взять его с собой явились для всех полнейшей неожиданностью. Джордж говорит, он не доверял (и не доверяет) индейцу и не хотел брать его с собой, но Кеймис раздраженно кивнул, и в ту же секунду — никто не успел рта раскрыть — индеец был уже в лодке.

Я спросил у племянника, что он думает обо всем этом.

— Не знаю, — ответил он.— Но мне это не нравится. Зачем человеку пытаться покончить с собой, а затем идти за врагами, которые чуть не убили его?

— Может, он спятил? — предположил я.

— Скорее мы спятили, — заметил Джордж, — если держим его на корабле.

18 марта

Рассвет. Быстрый тропический рассвет после бессонной ночи. А случилось вот что...

Когда Джордж ушел, я сидел, обдумывая услышанное. Выкурил несколько трубок.

Но это не избавило сознание от страшной кровавой сцены, стоявшей у меня перед глазами. Я нарисовал ее в воображении, соединив рассказ племянника о плавании по Ориноко с его же историей об индейце.

Наконец я не выдержал, вышел из каюты и стал бродить по палубе.

Я нашел индейца там, где он проводил все ночи, — на бушприте между опорами фок-мачты. Индеец спал. В лунном свете он казался таинственным носовым украшением — островерхий серый колпак надвинут на уши, медная кожа блестит, ноги упрятаны в ванты.

Я долго смотрел на него. Подошел я бесшумно и сейчас не проронил ни звука. Не хотелось тревожить его сон.

И только я повернулся, чтобы молча вернуться в каюту, как индеец засмеялся. Долгим приглушенным смехом — с издевкой, сардонически, хрипло. Вдруг до меня дошло, что я впервые слышу его смех — в нем было что-то тревожное и угрожающее: по спине пробежал холодок. Я понял также, что он не спал.

Индеец, ухватившись за булини, сел и кивнул головой в мою сторону:

— Гуоттарол?

Он произнес это слово с вопросительной интонацией. Хотел узнать, что мне от него нужно. Ну что ж, на сей раз мы поговорим начистоту.

— Ты как-то говорил мне, что у дона Паломеке в форте было много врагов.

— Да.

— Ты говорил мне также, что его убили не мои люди, — продолжал я.— Ты утверждал, что он был убит кем-то из своих.

— Так оно и было.

Индеец достал лист из мешочка. Он медленно, словно наслаждаясь ощущением, провел по нему пальцами. Потом резким движением большого и указательного пальцев оторвал черенок.

— Ты убил Паломеке. Вот почему ты хотел умереть, разве не так? Вот почему ты лгал, назвав себя метисом. Ты хотел, чтобы Кеймис казнил тебя за убийство твоего господина!

Индеец начал жевать свой лист. Тот исчезал у него во рту, как мышиный хвост, ползущий в пасть жующей кошки. Его черные как уголь глаза уставились на меня в лунном свете.

— Почему? Почему ты его убил?

Индеец не отвечал.

— Честь, — продолжал я.— Может, это как-то связано с честью? Но что же честного в том, чтобы нанести удар в спину, как бы ты ни ненавидел его, каким бы плохим господином он ни был?

Индеец молча жевал.

— Откуда ты взялся? — говорил я уже раздраженно.— Кто ты такой? Чем ты занимался? Зачем ты увязался за Кеймисом? Зачем ты здесь со мной? Чего ты хочешь? Куда ты собрался?

Индеец улыбнулся спокойно, без иронии.

— Гуоттарол задает много вопросов, — заметил он.

— Будь ты проклят! Дай честный ответ хотя бы на один из них.

Индеец кивнул, не переставая жевать.

— Хорошо, — сказал он.— Куда я собрался? Я собрался туда, куда пойдет Гуоттарол.

— Ну уж нет! — заорал я.— Мне трусливых убийц на корабле не надо!

— Кристобаль Гуаякунда не трус, — ответил он тихо.

— Ударить человека в спину — это трусость.

— А если человек убегает?

— Значит, Паломеке убегал?

— Да.

— Почему?

— Потому что я вызвал его на бой. Слушай внимательно. Паломеке любил делать больно другим. Он получал от этого удовольствие. Он любил сечь меня кожаным ремнем. В ту ночь я вызвал его на бой. Я думал, что приплыл Гуоттарол. Я ошибся. Это были только сын Гуоттарола и человек, который смотрел в сторону. Но я думал, если Гуоттарол приплыл, то он обязательно освободит меня. Поэтому в ту ночь я взял топор. Паломеке был трус. Он побежал.

— От тебя?

Индеец пожал плечами.

— От меня или от тех, кого он увидел за моей спиной.

— Ты хочешь сказать, что у тебя были сообщники? Кто они?

— Мои золотые отцы.

Должно быть, я нахмурился. Потом понял, что индеец выражается фигурально, подразумевая, что духи его предков восстали вместе с ним против поработителя. Индеец спокойно продолжал:

— Я его догнал. В темноте прыгнул ему на спину. И убил его ударом в голову. Он упал в пыль. И только тогда я воткнул ему в спину топор.

— Зачем ты это сделал?

— Чтобы убить его наверняка. И чтобы показать презрение. Я ударил его топором по голове за себя. А в спину я ударил его за моих золотых отцов. Мы гордый и древний народ. У нас были свои земли до прихода инков.

— Ты мне уже говорил об этом, — напомнил я ему.— Вы, народ чичба, очень древнее племя Нового Света. И испанцы пришли, конечно, позднее инков. И дон Паломеке, вполне допускаю, был чудовищно жесток. Но может ли все это оправдать убийство человека, который в то время был твоим господином?

Индеец долгое время жевал молча. Потом заговорил шепотом:

— Верно, Паломеке был мой господин. Он взял меня в плен в горах и надел мне на шею железный воротник. Три дня и три ночи я бежал за его конем по дороге в Сан-Томе. Если бы я споткнулся или упал от усталости, я бы тут же умер. Я не чувствовал... я не чувствую... никакой вины, убив его. Я виноват в том, что не убил его раньше.

— Так скажи мне, ради бога, почему ты хотел умереть?

Индеец не ответил мне прямо. Он посмотрел на лунную дорожку в море. Челюсти его работали не переставая, он жевал свой лист с выражением, как мне казалось, нечеловеческой муки на лице.

После длительного раздумья он ответил:

— Когда я убил дона Паломеке, я закричал. Я стоял над ним и кричал. Я кричал великим криком Золотого Человека. Этот крик не остается без ответа. Тот, кто слышит его, тот ищет крови.

— Что-то я тебя не понимаю. Ты говоришь загадками.

— Я объясню, — сказал индеец.— Я объясню, и ты поймешь. Я стоял над телом Паломеке и кричал. Крик не остался без ответа. Этот крик заставил другого человека побежать в ночь. Сына Гуоттарола убил мой крик.

Продолжение следует

Перевел с английского Ю. Здоровов

Рубрика: Роман
Ключевые слова: Роберт Рэли
Просмотров: 5726