Дети маиса

01 февраля 1986 года, 00:00

 

Никарагуа, Никарагуита,
Самый лучший цветок в букете моей любви...
(Из песни Карлоса Мехия Годоя)

Мы, никарагуанцы, владеем всего лишь 130 тысячами квадратных километров, но каждый из них удивительно красив, — сказал мне как-то художник Арнольдо Гильен, невысокий плотный человек с большой лобастой головой и очень добрыми, чуть печальными глазами.— Остановись в любом месте, присмотрись, и ты увидишь, что пейзаж так и просится на полотно.

Никарагуита — ласково, уменьшительно говорят о своей родине никарагуанцы. Действительно, по сравнению с такими гигантами двух Америк, как Бразилия, США или Канада, Никарагуа кажется на карте маленькой бусинкой. Но попробуйте перенести ее в Европу, и окажется, что это государство больше Австрии или Португалии.

При всем том, что размеры Никарагуа невелики, север страны разительно отличается от юга, запад не похож на восток.

Юг экзотичен и ярок, как одежды мулатки. Диковинные, пестрые, самых невероятных оттенков цветы, буйная зелень пальм, янтарно-желтые кокосы, радужные блестки колибри, ослепительная лазурь океанских вод...

Север скромен и небросок. Бесконечные цепи гор с прозрачной сенью сосен по склонам. Низкие облака, медленно стекающие с вершины белыми потоками тумана. Быстрые, светлые горные речушки, неожиданные водопады в зарослях диких бананов, укрывающих землю голубыми сумерками своих широких листьев. Крестьянские хижины, притулившиеся к могучим стволам вековых сейб. Темная зелень кофейных деревьев и затянутые марлей делянки табака...

Запад прокален солнцем, выдублен жаркими ветрами, как «мачетеро» — рубщик сахарного тростника. Здесь долины с бескрайними плантациями хлопка, дымные шапки над кратерами действующих вулканов и синие чаши озер в кратерах вулканов потухших. Это аккуратные квадратики рисовых полей и светло-коричневые моря фасоли. Это самые крупные города — Манагуа, Леон, Гренада и самые древние индейские поселения — Никиноомо, Масатепе, Ниндири...

Восток загадочен и молчалив, как индеец-мискито, населяющий его джунгли. Восток весел и беззаботен, как метис, живущий на побережье Атлантики. От берегов Великого озера расстилается сине-зеленый ковер сельвы. Влажный фиолетовый мрак царит в нем, и лишь где-то наверху, в кронах деревьев, пульсирует жизнь — визгливо верещат обезьяны, пронзительно кричат попугаи, разносится иногда мощный, гулкий и грозный рык ягуара. Сельву пересекают широкие мутные реки, где, высоко взлетая над водой, играет доисторическая панцирная щука, а в бурой жиже заболоченных берегов терпеливо караулят добычу крокодилы. Ни человеческого следа, ни дымка очага на многие километры вокруг. Только у самой кромки океана на красноватой глинистой земле притулились деревянные городишки-порты: Пуэрто-Кабесас и Блуфилдс. Там слышна английская речь и не смолкают зажигательные африканские ритмы, наследованные неграми и метисами от далеких предков — рабов, которых привозили сюда англичане с Ямайки.

...Небо поблекло и выцвело от жары. Уже больше месяца на потрескавшуюся землю, на бурую и ломкую траву не проливается ни капли дождя. Пыль словно серая дымка висит в воздухе, скрипит на зубах, оседает на одежде.

На каменистой тропинке, круто уходящей вниз, в глубокий овраг, стоит девушка и плачет навзрыд, размазывая слезы по лицу рукавом цветастого ситцевого платья.

— Кто обидел, красавица? — участливо спрашивают проходящие мимо парни, сверкая белозубыми улыбками на смуглых лицах.

— Вам хорошо веселиться, — отвечает она сквозь всхлипы.— А я никак спуститься не могу. Хотя мне ведь тоже вместе со всеми на площадь хочется...

Девушка пытается сделать несколько шагов и едва не падает: на загорелых до черноты ногах, с детства привыкших к веревочным сандалиям, — щегольские туфли на высоких каблуках. Положение действительно безвыходное — и овраг не обойдешь, он тянется до самого горизонта, и туфли не снимешь, как же после этого надевать такую красоту на запыленные ноги?

— Поможем горю? — Ребята переглядываются. Двое подхватывают девушку на сцепленные руки и со смехом, криками, шутками живо выносят на верх противоположного склона. Девушка сияет...

Бросая строгие, неодобрительные взоры на шумную молодежь, степенно шествуют пожилые крестьяне в соломенных сомбреро и белых рубахах, застегнутых до самой верхней пуговицы. За ними, соблюдая приличествующую моменту дистанцию, семенят жены в черных торжественных платьях, за подолы цепляются выводки ребятишек, потрясенных невиданным доселе скоплением народа, шумом, какофонией многочисленных самодеятельных оркестриков... Повсюду, насколько хватает глаз, по тропкам, тропинкам, дорогам идет множество людей. Мелькают черно-красные знамена СФНО, бело-голубые государственные флаги, транспаранты, портреты Сандино...

Праздник. Народный, крестьянский праздник. Единственный в своем роде, непохожий на привычное рождество или пасхальную неделю. Первый такой праздник. В этот день крестьяне семнадцати кооперативов департамента Чинандега получали землю. Тысячи людей собрались на просторной деревенской площади общины Эль Порвенир. На трибуне, сбитой на скорую руку, член Руководящего совета правительства Национального возрождения доктор Рафаэль Кордова Ривас вручает представителям кооперативов «титулос» — документы на право владения землей. Гремят оркестры. Вздымая облака пыли, танцуют и стар и млад. Тут же, взобравшись на стулья, ящики или бочки из-под бензина, добровольные глашатаи зачитывают неграмотным односельчанам тексты «титулос». Чтецы охрипли от напряжения, рты пересохли, но их просят читать снова и снова, и они читают...

— Эй, челе! — Твердая, увесистая ладонь опускается сзади на мое плечо.

Оборачиваюсь. Невысокий коренастый крепыш. Смуглое широкоскулое индейское лицо, прямые иссиня-черные жесткие волосы.

— Меня зовут Оскар Осехо. Я председатель здешнего кооператива имени Аугусто Сандино. А ты кто? Гринго? Немец?

Оскар выжидательно и хитро улыбался. Никарагуанцы, особенно крестьяне, люди сдержанные, а с незнакомыми — молчаливые. Чем потрепаннее крестьянское сомбреро и беднее одежда, тем больше достоинства и гордости проявляет их хозяин при встрече с чужаком, тем более с иностранцем. А тут... Видно, радость настолько переполняла Оскара, что он позабыл об обычаях и хладнокровии индейских предков.

— Русский. Советский журналист, — я наконец пришел в себя.

— Да ну! — Оскар с размаху вмял кулак правой руки в ладонь левой, выражая, по-видимому, этим жестом крайнюю степень удивления и восхищения.— Настоящий русский? Из России?

— Из Москвы...

— Слушай, брат, пойдем ко мне?

Это недалеко. Вон на холмике, видишь, хижина под апельсиновым деревом? Там я живу. Пойдем. Угощу тебя обедом. Проголодался, наверное?

Мы шли к дому по дорожке, пробитой среди пожухлой, увядшей травы, и Оскар, поминутно останавливаясь, придерживая меня за рукав, делился взглядами на происхождение своего народа.

— Мы, никарагуанцы, — говорил Оскар, — дети маиса. С рождения и до смерти мы питаемся его соками, его зерном. Маис — наш хлеб и наша жизнь. Когда мы собираем хороший урожай, в дом приходит счастье. Если урожай плох, в доме селится горе и голод. Понимаешь, мы связаны с маисом, как стебель связан с корнями. Мне дед такую легенду рассказывал.

Фото Г. Надеждина (цвет)

Давным-давно это было, когда на свете жили бог утренней зари Иксмуканё и бог сумерек Икспийаёк. Семь дней и ночей трудились они, чтобы сотворить новое растение. Взяли крупинку золота, чтобы придать этому растению цвет и щедрость солнца. Взяли каплю оленьего молока, чтобы наполнить зерно, взяли коготь орла, чтобы пролетело растение над всем миром, и добавили кровь пумы, чтобы стало оно таким же сильным и непобедимым, как этот лесной зверь. И положили потом боги все это в кожу змеи, сброшенную при линьке, чтобы и растение каждый год возрождалось заново. И вот на заре восьмого дня поднялся к солнцу новый злак. Это был маис. А уж потом из маисовой муки, замешенной на крови тапира и змеи, слеплен был человек...

В хижине Оскара, собранной из тонких сосновых досок, земляной пол, три гамака, растянутых между отполированными от долгого пользования столбиками. В правом углу, где в тонких лучиках света, проникающего сквозь щели в ставнях, золотится пыль, — двухэтажные нары. Во дворе под навесом сложен из тяжелых серых валунов очаг. У огня хлопочет черноволосая женщина в коротком залатанном платье, и тут же возятся детишки.

— Жена, Эсперанса, — представляет Оскар. Женщина оборачивается. Глубокие морщины вокруг рта и на переносье. Тяжелая, утратившая стройность фигура, острые сухие ключицы, выпирающие из-под выреза платья, широкая, раздавленная работой ладонь с заскорузлыми, натруженными пальцами. Эсперанса улыбается, не разжимая губ. Любимое, да и самое доступное лакомство здесь — твердые, одеревенелые стебли сахарного тростника. А чтобы оплатить счет дантиста, крестьянину нужно работать полгода. Вот и закрывают деревенские женщины улыбку ладошкой, сложенной лодочкой.

— А это Мигель, — Оскар легонько хлопает меня по плечу.— Он русский, из Москвы.

Поселок Халапа лежит близ границы с Гондурасом. Здесь вместе с солдатами отражают атаки контрреволюционеров народные ополченцы.Мы возвращаемся в хижину, садимся за колченогий маленький столик. Эсперанса приносит кукурузные лепешки — тортильяс, домашний соленый сыр и соус чиле, приготовленный из огнедышащего стручкового перца. Оскар ест молча и сосредоточенно, как едят труженики во всем мире. Закончив, он вытаскивает из нагрудного кармана рубашки помятую, в желтых разводах сигарету, прикуривает и с удовольствием затягивается.

— Сбылось, видишь, сбылось! — вдруг громко и радостно восклицает он.— Я говорю, наконец-то земля наша! Сколько лет мы боролись с помещиками за нее! Пробовали искать правду в городе, но адвокат только тянул из нас деньги. Конечно, мы со всей общины собирали по сентаво ему на гонорар, а потом приходил сеньор, платил втрое больше, и мы проигрывали дело. Тогда мы начали занимать помещичьи владения: распахивали земли, засевали маисом и фасолью. Помнишь, я сказал тебе, что счастье приходит в наши хижины с хорошим урожаем маиса? А где его взять, хороший урожай, когда земли нет? Земля у сеньора. И он на ней не маис сеял, а хлопок и продавал его в Соединенные Штаты. Так ему было выгоднее... Наплевать, что наши дети пухли от голода, умирали от болезней. Сеньор еще нашим благодетелем себя считал. А как же — ведь он нанимал нас на сбор урожая. Четыре кордобы в день, сто двадцать в месяц. Это если без вычетов за штрафы, за хозяйскую лавку, где нас обязывали покупать. А с вычетами — меньше ста получалось. А знаешь, сколько стоила консультация у врача? Сто пятьдесят кордоб. Рубашка — тридцать пять. Мачете — семьдесят...

Фото Г. Надеждина (цвет)

Оскар помолчал, тяжело вздохнул и продолжил:

— Ничего не выходило у нас тогда с помещиками. Земли-то мы распахивали, да приезжали национальные гвардейцы. Что у нас было для борьбы с ними? Мачете и то не у каждого. Вот они и не церемонились — убивали, увозили в тюрьму, избивали, грабили, забирали последнее... Так мы жили. Мне сейчас тридцать пять. Знаешь, когда я первый раз побывал в кабинете у врача? После революции. Младшего сына возил, приболел он. И заметь, ни сентаво с меня не взяли... Читать я выучился тоже после революции, старшие дети в школу пошли опять же после революции...

— Ты мою Эсперансу видел? Старуха почти, правда? — неожиданно спросил Оскар.

— Да что ты... Вовсе нет, — пробормотал я, застигнутый врасплох.

— Не стесняйся, брат, так оно и есть, — оборвал меня Оскар, махнув рукой.— А ведь ей тридцать один всего. Жизнь из нее старуху сделала. Одиннадцать детей она мне родила, а выжило только семь. Сама ни разу, наверное, досыта не поела — все им отдавала. Но детишки все равно мерли. А молодая она красивая была, Эсперанса... Стройная, волосы чуть не до колен, густые...

Оскар сцепил на столе пальцы рук. Корявые, темные, растрескавшиеся пальцы с крупными обломанными ногтями.

— Латифундии и хлопок, будь они прокляты! Хлопок наших отцов с земли согнал... Совсем не осталось места, где сеять маис...

Я уехал от Оскара под вечер. Сначала час по ухабистому поселку до города Чинандега, потом по гладкой асфальтовой ленте шоссе Леон — Манагуа. Вся равнина вокруг была словно покрыта снегом, хлопок искрился под солнцем, отражая лучи, слепил глаза. И там, на проселке, и здесь, по обе стороны шоссе, насколько хватал глаз простирались хлопковые плантации. Бывшие латифундии, превратившиеся сегодня в кооперативные и государственные хозяйства...

Кофе растет на небольших деревьях, тонкие ветки которых и темная кора напоминают вишни. Ягоды, зеленые и красные, лепятся вплотную к ветке на коротких черенках. Собирать их кажется делом простым и легким: провел ладонью, и вот они в корзине...

Приблизительно так думал и я, осматривая кофейные плантации государственного хозяйства Ла Лагуна, раскинувшегося по склонам гор в пятидесяти километрах к северу от Матагальпы. Собственно, Ла Лагуна — маленькое селение с узкими извилистыми улочками и бывшим помещичьим домом на вершине горы, где теперь размещается дирекция госхоза. Плантации, как почти вся округа, принадлежали раньше сеньору Бенисио Сентено. Он же был военным начальником округа и майором национальной гвардии. 19 июля 1979 года дон Бенисио удрал в Гондурас и сейчас засылает оттуда контрреволюционные группировки, которые орудуют в окрестностях.

— Пойдем, компаньеро, чего стоять, — недовольно произнес мой шофер и телохранитель Педро-Пабло по прозвищу Два Апостола, получивший его за столь редкое сочетание имен.

Два Апостола был на удивление мал ростом (автомат с примкнутым штыком доставал ему до плеча) и по-крестьянски нетороплив и рассудителен... Он ничего не делал без серьезного размышления, будь то замена магазина в автомате или обезвреживание мины, которую он заприметил на дороге. Однако, когда доходило до дела, был ловким, юрким и невероятно быстрым, как ящерица. Он умел бесшумно ходить по самому частому лесу, попадать из автомата — не целясь, от бедра — в подброшенную монету, кидать нож на два десятка метров, свистеть по-птичьи, виртуозно водить «джип» и ездить верхом...

К концу поездки мы с ним подружились, хотя поначалу, признаться, его опека и суровая молчаливость даже угнетали. Молчать он мог часами, и никакими ухищрениями не удавалось добиться от него и слова.

Командующий войсками МВД в Матагальпе, провожая нас, сказал: «Два Апостола не подведет, компаньеро. Он в таких переделках побывал, что и представить трудно. Да и район знает отлично, сам отсюда, из крестьян. Словом, не пожалеешь...»

Педро-Пабло действительно была знакома каждая тропка в радиусе ста километров, каждый холмик и ручеек. Острые настороженные глаза его подмечали самый незаметный след, любой признак опасности. Тогда он останавливал «джип», совал мне в руки огромный кольт и, взяв автомат, шел вперед по пустынной дороге, вглядываясь в придорожные кусты. Ту злополучную мину обнаружил тоже он. Сосредоточенно поколдовал над ней пять минут и отбросил в кювет ударом ноги. Молча вернулся к машине, закурил и, не проронив ни слова, завел мотор.

— Сколько ты воюешь, Педро-Пабло? — спросил я, не очень надеясь на ответ. Но он подумал-подумал и проговорил:

— Семь лет.

— А что тебя привело в партизаны?

Долго ехали молча. Я уже подумал, что теперь-то мой вопрос останется без ответа...

Но Педро-Пабло произнес мрачно:

— Гвардия... Мать, отца, братьев убили. Мщу. Последнего «контра» убью, тогда вернусь в селение.

Так мы ехали в Ла Лагуна. В госхозе нам не повезло: молоденький парнишка-часовой, охранявший здание дирекции, сообщил, что никого из руководства нет, все на плантациях. Мы отправились на поиски. За околицей на холме остановились: склоны насколько хватал глаз были покрыты яркой зеленью кофейных деревьев. Ветер доносил голоса сборщиков. Но где искать директора?

Вот тогда Педро-Пабло сказал недовольным тоном:

— Пойдем, компаньеро. Поправил автомат за спиной и молниеносно ринулся, покатился вниз по склону.

Мы довольно долго бродили по кофейным зарослям, пересекали залитые солнцем поляны, карабкались вверх, скользили по влажной траве вниз, но директора нигде не было. Спрашивали о нем степенных крестьян-сборщиков, молодых ребят с черно-красными сандинистскими повязками, затянутыми на головах так, что длинные концы свисали на ухо. И получали неизменный ответ: «Только что видели. Ушел. Кажется, в ту сторону».

Набегавшись, присели отдохнуть. Впрочем, Педро-Пабло встал «вольно», расслабив одну ногу и скрестив ладони на ремне автомата.

— Ты что, арестовал его, компаньеро? — раздался веселый звонкий мальчишеский голос. Из-за дерева показалась чумазая симпатичная мордашка парнишки лет двенадцати с черно-красной повязкой на лбу.

Естественно, Два Апостола не удостоил его ответом. Ответил я:

— Отдыхаем...

— Я знаю, вы директора госхоза ищете. Уже трижды мимо нас проходили. Не найдете... Самое верное дело — дождаться обеда. Он бригадиров собирает в столовой, задания дает. А пока с нами поработайте. Хосе разрешит...

— Конечно, разрешу!

Из кустов вышел плечистый высокий юноша. Он широко, дружелюбно улыбался.

— Хосе Эспиноса, — представился он, протянув руку.— Мы — бригада добровольцев из Манагуа, студенты, рабочие. Я командир бригады. Приехали помочь госхозу убрать урожай. Хотите поработать? Все заработанные деньги мы переводим в фонд обороны. Так что лишняя пара рук будет кстати.

Фото Г. Надеждина (цвет)

Я вновь подумал о легкости предлагаемого дела и согласился.

— Братишка Луис, выдай товарищам корзины и покажи деревья! — распорядился Хосе.

Плетеные корзины были широкими и плоскими, с ремнем, продетым в ручки. Его надевают через плечо — корзина, таким образом, повисает на уровне пояса, а обе руки остаются свободными.

Что ж, работать так работать. Я храбро подошел к дереву и провел горстью по нижней ветке. Зерна со стуком посыпались на дно.

— Не так, компаньеро, — строго сказал «эрманито» — братишка — Луис.— Начинать нужно с верхних веток. Левой рукой пригибай ее к себе, а пальцами правой выбирай только спелые ягоды, красные. Зеленые не годятся...

Корзина заполнялась на удивление медленно. Руки затекли и покрылись царапинами, солнце слепило глаза. Несмотря на горную прохладу, пот катился с меня градом и, смешиваясь со сладким терпким соком, который брызгал из спелых ягод, застывал на коже липкой коркой. Появились осы — маленькие, злобные черные твари, норовившие цапнуть в глаз или нос. Мешали волосы, слипшиеся от кофейного сока...

— Под ноги и на ветви внимательнее смотри, товарищ. Здесь змей много, — спокойно посоветовал Луис, пересыпавший уже третью заполненную им корзину в большую прямоугольную жестяную коробку — «меру».

— А волосы вот повяжи, — и мальчишка протянул мне черно-красную повязку.

В меру входит до десятка корзин. Дневная норма взрослого сборщика — три с половиной меры. За два часа я высыпал в коробку три корзины. Педро-Пабло, аккуратно сложивший к подножию сосны подсумки, автомат и защитную рубашку, умудрился за то же время собрать одиннадцать корзин...

— Ничего, компаньеро, не расстраивайся, — утешал меня по дороге к селению Луис.— Ты молодец. Мы все в первый день мало собрали. Только Хосе норму сделал, но он и раньше на кофе ездил...

Длинные столы стояли под навесом, крытым толем. Начал накрапывать дождь. Слышался смех, перестук алюминиевых тарелок, громкие голоса. Меню было стандартным — рис, фасоль, жареные бананы. Зато кофе, собранный своими руками, казался необычайно вкусным и душистым.

К нам подошел высокий худощавый крестьянин средних лет. Из кармана его полотняных штанов, заправленных в резиновые сапоги, торчала рукоять револьвера. Это и был Рейнальдо Суарес, директор госхоза.

Для начала он придирчиво проверил наши документы: «Сами понимаете, компаньерос, время тревожное». Потом мы присели на расставленные кругом чурбаки из распиленного ствола сейбы, и Рейнальдо принялся подробно рассказывать о госхозе, директором которого он был вот уже четыре года. Впрочем, и создавал госхоз тоже он.

Государственное кофейное хозяйство «Ла Лагуна» было организовано на землях сеньора Бенисио Сентено в сентябре 1979 года. Сперва было очень трудно. Негодяй помещик перед бегством за границу сжег почти весь инвентарь и приказал своим «мучачос» разбить машины. И сами они, те, кто начинал госхоз, не имели никакого опыта.

Когда сорок крестьян стали первыми рабочими «Ла Лагуны», из них один только Рейнальдо умел читать и писать. Наверное, поэтому его и назначили директором. Некому было ремонтировать машины, никто толком не знал, как получать кредиты из банка. Не знали даже, сколько мансан занимал госхоз. Техников и землемеров среди крестьян не имелось.

Знали одно: новой Никарагуа необходим кофе, много кофе. Ну и что скрывать — семьи тоже нужно кормить: голодным детишкам не объяснишь про организационные трудности. Каждый день есть просят.

Вот так и начинали госхоз...

Сейчас в хозяйстве много машин. В прошлом году прислали из Манагуа агронома и трех техников. Недавно открыли медпункт, есть две школы и детский сад.

— Планы? Планы выполняем второй год подряд, — говорит с гордостью Рейнальдо.— А в нынешнем даже, похоже, перевыполним. Вы понимаете, «контрас» по горам бродят, напасть могут. Идем с опережением графика благодаря «бригадистас» — двести добровольцев приехали из столицы на сбор урожая. В Никарагуа никому объяснять не надо, что значит урожай кофе для страны. Среди добровольцев много рабочих с фабрик. И студенты тоже народ сознательный, такую нам здесь пропаганду с агитацией развернули — только держись!

Для нас сейчас главное — мир. Чтобы нам не мешали, — вздохнул Рейнальдо.— Чтобы такие парни, как он, — директор кивнул в сторону Педро-Пабло, — оставили автоматы да вернулись к нам, на крестьянскую работу. Чтобы не приходилось хоронить убитых, восстанавливать сожженное и взорванное бандами. Мир настанет — в сто раз лучше заживем!..

Михаил Белят

Просмотров: 4887