Наводнение

01 февраля 1989 года, 00:00

Наводнение в Петербурге 7 ноября 1824 года. С гравюры того времени. (Из книги Н. К. Шильдера «Император Александр Первый. Его жизнь и царствование». СПб., 1905 г.)

 

Окончание. Начало в № 1 за 1989 г.

Архивное дело, с которого никто не стряхивал пыль

 

 

Апартаменты Адмиралтейского департамента. 8 мая 1825 года

 

Теплые ветры из Лифляндии струились над столицей. Темнел снег на Неве, и наплавной Исаакиевский мост, протянувшийся от Сенатской площади к Академии, выгнулся дугой в сторону устья. Однажды, когда под напором льда затрещали береговые кусты свай, канаты в центре моста разомкнули. Лед хлынул в образовавшийся пролет и прижал звенья моста, устроенного на больших деревянных баржах, к гранитным парапетам Невы. В один из таких теплых весенних дней советники стояли у окон и наблюдали за смелым удальцом, на ялике пробиравшимся среди льдин. В такие дни это мог быть лишь посыльный Коллегии или фельдъегерь царского двора. Значит, на Васильевский кому-то послана срочная депеша. Пловец миновал раздвинутый льдами мост и вскоре выбрался на берег прямо у здания Морского корпуса. Взволнованные происшедшим, а скорее весной, так рано заявившей о себе, советники расселись в свои кресла. Никольский зачитывал ответ Коллегии.

«Адмиралтейств-Коллегия, изучив полученные бумаги:

I. Полагала: Создать Исполнительную Комиссию для опыта с тем, чтобы она по отношениям Департамента получила все зависящие от сего ведомства потребности, как-то «масло» и прочее.

II. Определила: Вернуть в Адмиралтейский Департамент все бумаги, дабы благоволил Он по проекту о предохранении Петербурга от наводнения произвести опыт по своему распоряжению, а Исполнительной экспедиции дать Указ с приложением копии мнения Захарова и все необходимое, как-то «масло» и прочее. Но если потребности в сем превысят сумму в 200 рублей, то для испрошения о сем дальнейшего разрешения представление дать в Коллегию.

Верно: Столоначальник 3-го стола. № 4670, 30 апреля 1825 г.».

Из бумаг сочинителя проекта Никольский вытащил прекрасно исполненную карту Финского залива и стал рассматривать «точки вылития масла». Он не был моряком, но в Петергофе и Кронштадте бывал. Глядя на карту, он пытался представить, как некто выливает масло в воду из бочонков. А бочонки, указывает сочинитель, должны быть устроены так, чтоб масло лилось тихо, дабы не издерживали оного напрасно и преждевременно...

— Тьфу ты, господи, да что за напасть.— Никольский встал. Слуги уже водрузили большой дымящийся самовар на стол, и советники приступили к чаю. Никольский подумал о том, что все поручит секретарю по части копиистской, а сам поутру отправится по-приятельски с Гавриилом Андреевичем Сарычевым в его имение в Борках. И будут ехать они левым берегом Невы и любоваться белым ладожским льдом, заполнившим реку, думая о переполохе, что зададут домашним по приезде...

Через полчаса Никольский читал решение Департамента:

«— Произвести по возможности опыт над действием масла при имеющей случиться впредь прибыли воды на 6 футов и больше выше ординарной.

— В морской акватории масло выливать по приказу Главного Командира Кронштадтского порта господина Моллера 1-го по зависящим от него распоряжениям.

— С Канонерского острова выливать по распоряжению Артиллерийской экспедиции.

— С последних двух пунктов в городе выливать Исполнительной Комиссии...»

Никольский сделал паузу. Советники молчали. Кто-то потянулся к чаю, Крузенштерн неохотно промолвил:

— Как понимать «по возможности»? Дабы проверить действие, надо дождаться подъема воды. А это бывает после кампании, когда корабли на зимовку поставлены, окромя брандвахтенных.

— Господа Совет,— Головнин поднялся и подошел к Ивану Федоровичу Крузенштерну,— как-то, будучи в заточении на «Диане» у англичан, подумал я, что книг, носимых мне с берега, предостаточно. И не пора ли сделать собрание разных мыслей, могущих оказаться полезными. Из этих записок большого труда не вышло, но вот к случаю прочитаю. А впрочем, пусть лучше прочитает Петр Иванович Рикорд. Он мой соплаватель по «Диане», а тут грешным делом козлом отпущения становится...

Фото автора

Почетный член Департамента капитан-командор Рикорд недавно вернулся с Камчатки и теперь был назначен капитаном над Кронштадтским портом. Он понимал, что весь маскарад с опытом над пролитием масла достанется ему. Записи, что передал сейчас его прежний командир, были ему знакомы. Кажется, вот эта, из Экклезиаста, прояснит знаменательное «по возможности».

«...Не проворным достанется успешный бег, не храбрым — победа, не мудрым — хлеб; и не у радушных — богатство, и не искусным — благорасположение, но время и случай для всех их...»

— Браво, Петр Иванович! — Крузенштерн подошел к Рикорду.— Полагаю, что эта философия на час. Зная таланты ваши, думаю, дело как-то образуется.

— Выходит — вылазит,— только и ответил Рикорд. Советники рассмеялись, ибо поговорку эту Петра Ивановича знали чуть ли не все на флоте.

— Впрочем,— продолжил Рикорд,— я имею честь пригласить всех здесь присутствующих ко мне на дачу в Полюстрово в день святого Николая. Кроме того, хочу показать господину Бестужеву камчатские диковинки. Не в музее ли им место?..

Так или примерно так оканчивалось каждое собрание в Департаменте. Никольский терпеливо ждал, чтобы прочитать последние строки решения.

«О действиях выливающих. При поливе наблюдать;

— Какое количество масла на какое расстояние распределяется

— Какое действие производит

— Замечать направление и силу ветра в опыте до и после

— После опыта вышеозначенное вместе с бумагами к проекту препроводить в Департамент нарочным без промедления».

Итак, решение Департамента отправлялось в Коллегию, чтобы оттуда возвратиться в виде указа. Кроме того, копии всех бумаг: проект со схемами, отзыв Захарова и прочее отсылались «для сведения» командиру Ревельского порта, знаменитому вице-адмиралу Сенявину и в Свеаборг тамошнему командиру Шельтингу...

Май — месяц особенный для северной столицы. Не считая церковных, в нем много примечательных дат, начиная с 8 мая 1713 года, когда Петербург стал столицей империи. Далее, 9 мая, следовал знаменитый Никола — покровитель русских моряков. Неведомо какими путями переплелась судьба священнослужителя древней Ликии из XI века с благополучием российских мореходов. Но это так... 16 мая — день основания Петербурга, а 30 мая — день св. Исаакия Далматского. В этот день родился Петр I. Сооружение Исаакиевского собора по проекту, отобранному на большом конкурсе,— еще один, может быть, самый грандиозный памятник основателю города. Говорят, что взметнется он на высоту 300 футов и будет очередным чудом света. А пока к стройке собора на хитроумных катках доставляют массивные глыбы гранита...

У Рикорда на даче советники побывали, подивились на ворота из челюстей кита. Вечером жгли факелы и фальшфейер в честь Чудотворца, а через день в том же составе обсуждал Департамент новые дела, изобретения, проекты уставов, инструкции для кругосветного мореплавателя Врангеля... Жизнь входила в летнюю норму. Эскадра готовилась к выходу в море, сановники двора — к дачному сезону и к обильным празднествам июня: Троица, день св. Духа, день св. Петра и Павла, Иоанна Предтечи, явление иконы Казанской Божьей Матери. В дачный, жаркий в начале лета сезон Петербург погружался в дремоту. Зато пылили тракты и проселки, ведущие к дворцам, поместьям и бесчисленным дачам. «Беговая машина» Адмиралтейства работала вхолостую, потому что в эту пору решительно никого отыскать не удавалось, и курьеры, набегавшись, возвращались ни с чем. Потому и в Коллегии не спешили с созданием указа по маслу. До осенних ветров с наводнениями было еще далеко...

На давно полученную из Департамента бумагу некому было наложить резолюцию. Флагманы — члены Коллегии — появлялись редко и избегали настырных столоначальников. Стол № 3, ведавший делами Департамента, и вовсе осиротел. Столоначальник по случаю женитьбы сына «заболел», и всеми делами заправлял его помощник Стольников. Фамилия обязывала, торчать в присутствии ему сам бог велел... Но в этот день явился к службе в Коллегии директор Морского корпуса контр-адмирал Карцев Петр Кондратьевич. Он был давно стар и болен, но кадет и гардемаринов своих школил изрядно. Он не мешкая поставил резолюцию на поднесенной Стольниковым бумаге: «исполнить по заведенному правилу». Теперь можно было готовить бумагу для Департамента отношением, а для прочих указами...

«В Государственный Адмиралтейский Департамент.

Адмиралтейств-коллегия по выслушании отношения Департамента от 8 мая с/г полагала:

— Дать указ Главному командиру Кронштадтского порта при содействии Департамента произвести опыт и уведомить оный от себя, а Коллегии доносить только для сведения...»

Стольников обмакнул перо, стряхнул лишнее и принялся строчить дальше. Иногда он останавливался и пытался понять написанное. Это ему не всегда удавалось.

«Дать (и дан) Указ Главному командиру Кронштадтского порта для зависящего с его стороны по сему распоряжения, а в Адмиралтейский Департамент сообщить, чтоб благоволил впредь по сему предмету сноситься в чем признает нужным прямо от себя, как с Главным командиром Кронштадтского порта, так и с Экспедициями Исполнительною и Артиллерийскою...»

Стольников вздохнул и посмотрел в широкое окно. Там от Галерного двора Адмиралтейства под крики и пушечную пальбу выкатился на невский простор очередной линейный корабль «Гангут». Стольников оглядел спины копиистов и украсил самый конец страницы длинным автографом...

 

На борту парохода «Скорый». 1 августа

 

Штурман 12-го класса Калимов, управляющий плавучим маяком «Пегас», вышел на Галерный двор Адмиралтейства. За ним, сгибаясь под тяжестью мешков и бочонков с постным маслом, тянулись его матросы. Казенный пароход Адмиралтейства дымил ярко сверкающей медной трубой. Калимов знал, что пороховому и всякому горючему грузу не место на огнедышащем пароходе. Но замешкаться с доставкой пакета из Коллегии никак нельзя. К тому же и груз был срочный. Потому и отказался штурман от телеги, предложенной адмиралтейским интендантом.

Каждый год в конце лета, когда сумрак петербургских ночей сгущался уже до черноты, на подходах к Кронштадту ставился плавучий маяк «для сжения огней». Потому командир плавмаяка получал в Артиллерийской и Хозяйственной экспедициях разные фальшфейеры и смоляные факелы, а также керосин для ламп. Факелы на маяке зажигают в ветреную ночь, в штиль же вздувают лампы, а фальшфейеры жгут по особому случаю, когда какой-нибудь заблудший шкипер упрямо полезет прямо на «Пегас», стоящий у самой кромки Английской отмели. Когда с форта Кроншлот рявкает «зоревая» пушка (Зоревая пушка — сигнальный выстрел пушки в форту Кроншлот в моменты восхода и захода солнца в период навигации (с конца апреля по конец ноября). По этому сигналу на башне форта поднимался и спускался кейзер-флаг — крепостной флаг.), факелы и лампы гасят. И так до самого ледостава. Служба тихая, спокойная. На зимний отстой «Пегас» отводили в Рамбов (Рамбов — простонародное название города Ораниенбаума.), а у Калимова начиналась спокойная семейная жизнь...

 

 

Дул свежий ветер, и брызги от пароходных колес уносило за корму. Калимов разглядывал стенки Кроншлота, ограждения гаваней, мачты фрегатов и кораблей, стоявших в ремонте. Он любил свой остров, свое Штурманское училище, все премудрости навигации. Весь распорядок жизни «коронной крепости» подчинялся флоту. Летом корабли Практической эскадры под флагом адмирала уходили для всяких упражнений к Гогланду или ближе. Там упражнялись в парусном и бомбардирном деле и возвращались на Малый рейд за продуктами и для всяких смотров, что учиняли великие князья. Здесь же в августе, если случалось, провожали в дальний вояж к Русской Америке компанейское или военное судно. Тогда мог пожаловать на смотр и сам император. К концу октября становились на прикол и купеческие суда. Через месяц по заливу пойдут гулять льдины. Недели не пройдет, как на рейде, где совсем недавно денно и нощно торчал брандвахтенный фрегат «Быстрый», будут суетиться возницы. Наладится санный путь с берегом и самим Петербургом, я станет главным начальником на острове вице-адмирал Моллер 1-й — военный губернатор и Главный командир напрочь замерзшего порта. И уже ни одна живая душа не приедет в крепость поглазеть на подъем «кейзер-флага» над Кроншлотом. В классах Штурманского училища засвистят над нерадивыми розги. На палубы заснеженных фрегатов придут для ремонта матросы ластовых экипажей. Поутру и вечером у кронштадтского футштока матросы будут пешнями обкалывать лед и записывать футы и дюймы высоты стояния воды в «Журнал различных случаев», что издревле ведется при училище штурманов. Команды кораблей переселятся в экипажи, где осерчавшие за лето кондукторы, вахмистры и унтер-офицеры примутся за «воспитание» матросов первого и второго классов, но особенно за рекрутов из глухих углов необъятной империи.

Пароход ткнулся в деревянный настил Петровской пристани, и Калимов высмотрел среди военных на берегу адъютантские аксельбанты.

— Не изволите передать Его высокопревосходительству? — и протянул пакет адъютанту.

— Уволь, штурманец, своих дел довольно. Эй, вахта, разгружай пароход, принимай дрова. Видишь, братец, эскадра вернулась. Торопись сам во дворец. Адмиралтейские отношения требуют поспешания.

Калимов оглядел бегло свой неказистый плавмаяк. Старый, размалеванный белым и красным галет (Галет — то же, что и галиот: небольшое транспортное двухмачтовое парусное судно.) с мачтами, но без парусов и такелажа уныло ждал своего часа. Через две недели вытравят якорный канат на нос вот этому пароходу. Тот отбуксирует галет и бросит на опушке Английской отмели. До берега недалеко, и в субботу тихо причалит к борту наемный ялик с женой и детишками, и заночуют они вопреки регламенту корабельному. Хорошо как! И потому в адмиральские покои шкипер несамоходного маяка шел с великой неохотой... Еще неизвестно, что в этом толстом пакете заключено, не о нем ли самом доносы собраны за проданный на сторону керосин? Пронеси, господи...

 

 

Борт линейного корабля «Сысой Великий». 5 августа

 

Главный командир Кронштадтского порта вице-адмирал Федор Васильевич Моллер 1-й на десятивесельном гребном катере приближался к борту флагмана Практической эскадры. Волею судьбы Фридрих-Рейнгольд старший принял русское имя и теперь вместе с младшим братом Отто занимал в российском флоте должности «самых старших перед самым главным». Младший брат оказался удачливее и управлял теперь всем морским ведомством. Ему же, Моллеру 1-му, досталось командирство в «коронной крепости». И должность эта воистину была высокой: в период кампании адмирал, ее занимающий, становился командующим флотом. Увы, случилась неувязка. Семидесятилетний командующий эскадрой адмирал Роман Васильевич Кроун не дряхлел и уступать своего флага никому не желал. Заслуги же Кроуна были столь велики, что просто уволить сего славного сына Альбиона не было никакой возможности. Моллер, разглядывая строй моряков, думал об удачливом своем сопернике без всякого желания оказаться на его месте...

Моллер знал, что просьбу его дать какой-нибудь захудалый фрегат для полития масла при наводнении Кроун выполнит. Но сколько будет колких острот, не счесть. И, поднимаясь по трапу, Моллер решил, что визит его — обыкновенная вежливость: ведь завтра эскадра уходит в море.

Визит Моллеру вполне удался. Кроун любезно с ним прошелся по палубе корабля. Команда, выстроенная по регламенту царского смотра, была безупречна. Да и сам корабль был образцом и славой российского кораблестроителя Андрея Курочкина. Англичане копировали творение Курочкина неоднократно. Они — лучшие ценители такого мастерства. Отобедав, Моллер под звуки бравурного марша, напоминавшего отчасти британский гимн, отвалил от борта корабля. Уже в катере на ходу Моллер принял решение не торопиться. В самом деле. Что, мало у него портовых буксиров и катеров, рейсовых судов, годных для полития масла при усилении ветра? Вполне обойдется. К тому же можно привлечь для этого опыта плавмаяк и брандвахтенный фрегат. Но стоит ли торопиться? Нет ли способа отложить скорое решение на производство опыта?

В своих апартаментах Моллер еще раз прочитал адмиралтейский указ и тут же обнаружил лазейку. В указе простодушно забыли указать количество выливаемого масла.

«Доставленного для опыта масла может не хватить,— писал он в особом послании Моллеру 2-му,— к тому же при каком возвышении лить, если максимальное, определенное в 6 футов, вообще может не случиться до конца нынешнего столетия...»

 

Восточное крыло Адмиралтейства. 2 сентября

 

Мрачности, в коей последние дни пребывал Антон Васильевич, как не бывало. Он вспомнил, как неделю назад доставили ему пакет от брата. Он передал его по назначению, через Торсона в Коллегию. А там пусть решают. На сей счет недурные новости есть. В Зимнем царит паника. Император как будто хотел сопровождать больную супругу свою в Таганрог, но неожиданно сам уехал раньше. В Невской лавре заказал службу во здравие супруги, а негласно приказал готовить экипаж к дальней дороге. Александр I вообще был непоседой, но в этот раз — никого из свиты. Чтобы отбиться от членов Госсовета и братьев, царь удалился во дворец на Каменном острове.

Сегодня утром Торсона, не покидавшего Адмиралтейства, разбудил младший адъютант: по городу гуляли самые невероятные слухи. Торсон знал, что слухи ничуть не преувеличены. Император во втором часу ночи с одним лишь генерал-адъютантом покинул Каменный и приехал в Лавру, где, отслужив молебен, долго стоял на коленях и молился. Потом посетил келью известного в Лавре старца. Старец этот знаменит был тем, что многие годы спал в самолично сработанном гробу. При холоде в зиму даже крышку прикрывал. Так вот, этому старцу государь лобызал руки и потом вместе с ним молился коленопреклонно на кирпичном полу кельи... Потом экипаж через Лиговку выкатил на Московский тракт, и след его простыл...

Торсон вышел в длинный коридор второго этажа. Он отправлялся в музей к Бестужеву по своим делам. Теперь, при нынешних известиях, Торсону было не по себе. Он давно чувствовал себя одиночкой среди своих, казалось бы, единомышленников. Да никакого единомыслия не было. Все они говорят, спорят и думают не о деле, а о НЕМ. Вернее, о его устранении. А надо бы думать о деле. Каком-то конкретном действии, но только не о таком, что придумал Головнин. В общество этих людей генерал-интендант являлся при совсем благонамеренном поводе: тезоименитство, день коронации или рождения царственных особ, однако предлагал невероятное — убить царя, и с этого все начинать. Все прочее, говорил он, мало имеет значения, поскольку сам факт гибели тирана раскрепощает дух тех, кто как-то связан с ним присягой. Нет, Торсон, сторонник «хорошей» монархии, этого не принимал. А вот отсутствие царя — это как раз повод для выступления...

Бестужев встретил Торсона сдержанно. Поделился планами оснастки последних кораблей. Торсон в штаб-офицерских эполетах, с адъютантскими аксельбантами, при орденах и новомодном кортике вместо сабли привлекал внимание немногих посетителей. Бестужев мог бы увлечь Торсона в свой кабинет, но уединяться при посторонних крайне опасно. Он вдруг придумал и, поманив матроса-парусника, велел ему взять модель только что спущенного на воду «Гангута» и отнести в кабинет.

— Тонкостей всех не учесть, но такелаж получился отменный.— Так, разговаривая о пустяках, они вслед за матросом втянулись в длинную залу для демонстрации готовых моделей начальствующим лицам. Матрос ушел, и заговорщики надолго остались одни. И не заметили, как полуденная пушка с Крепости призвала их к обеду.

 

Зал заседаний Адмиралтейского департамента. 2 сентября

 

Бестужев занял привычное уже место у окна. Непременные и почетные члены, словно фигуры в шахматной игре, располагались так, будто кто-то их заранее расставил. Председательствует Иван Федорович Крузенштерн. Редкий гость в Департаменте. Формально он в отпуске на своей эстляндской мызе под городком Раквере. Фактически не разгибаясь трудится над «Атласом Южного моря». Теперь вот вышел первый том пояснений на французском языке. Сразу видно, почему ближе к автору атласа сидят знатоки навигации и французского языка: капитан-лейтенант Горковенко и генерал Брюн С. Катерин, француз. Даст им Иван Федорович работу, не иначе... Рядом с правителем Канцелярии сидит зачем-то приглашенный на заседание управляющий чертежной мастерской штурман 8-го класса Колодкин. Наверно, готовится к печати что-то из сочинений Лазарева. Но все эти ученые разговоры будут потом. Сейчас непременные члены (пять из шести) и столько же почетных обсуждают проблему спасения столицы от наводнения. Проблему, заданную будто бы самим императором. Однако император уехал, и, похоже, надолго. В этой зале мало осталось людей, кто в этом не уверен. Потому лица у всех оживленные. Капитан-командор Крузенштерн призывает «господ совет» к тишине.

— Настал час, чтобы обнаружить автора сей глупой прожектории,— говорит умница и мечтатель капитан-командор Беллинсгаузен.

— Из Коллегии нынче масло для кронштадтского полива получено,— Рикорд, капитан над тамошним портом, ставит на стол председателю невидимые бочонки. Он тужится, поднимая с пола очередной груз, несет его, шаркая и округло расставив руки, прямо к почтенному Никольскому. Тот начинает тонко: «Го-го-го...» Потом весь зал содрогается от хохота и кашля.

Сигарный дым потянулся к распахнутым окнам. За ними собирался дождь. На окна ложился то отблеск солнечных зайчиков от стекол портовых пакгаузов, то тени грозовых туч. Крузенштерн продолжал руководить собранием.

— Полагаю, что господа разделяют озабоченность губернатора Кронштадта. Когда, куда и сколько выливать масла, как заштормит от зюйд-веста. Потому от нашего собрания почтеннейший Александр Сергеевич Никольский зачитает отношение к управляющему Морским министерством, его высокопревосходительству господину Моллеру 2-му, а копию письма его брата из Кронштадта мы приложим, дабы мнение было не только ученым, но и родственным...

«Определили:

...Какую меру вылития масла при возвышении воды на 6 футов и более, определить может не кто иной, как подавший проект о предохранении от наводнения сим средством; имя его Департаменту неизвестно, то копию с рапорта в Коллегию от Главного Командира Кронштадтского порта представить Начальнику Морского штаба на его благоусмотрение.

Исполнено 2 сентября 1825 г. Никольский».

Писарь унтер-офицерского чина принял документ для копирования, а совет продолжил свои упражнения по ученой части.

 

Контора над Кронштадтским портом. 2 октября

 

Холодный, пронизывающий ветер с юго-запада нагнал в Купеческую гавань порядочное количество воды. Фрегаты, галеты, катера и прочая мелочь, что отлеживалась на невысоких клетях у самого берега, повсплывали. На пирсе — гам и суета. Команды судов по случаю закрытия навигации уже распущены по экипажам. Солдаты из ластовых рот кое-как удерживают суденышки на местах, поглядывая на крепостной флаг Кроншлота. Он трепещется по ветру, и всему городу видно, откуда ветер и какой он силы.

Моллер 1-й в окружении адъютантов, портового начальства, ластовых и экипажных командиров, шкиперов галетов и катеров обходил стенки и пирсы крепости. После обеда все расположились в покоях капитана порта. Теперь надо поучать этих господ «капитанов», что с катеров, рейсовых галетов, корпусных фрегатов (Корпусные фрегаты — учебные корабли Морского кадетского корпуса.). Сидит в полном параде и шкипер плавмаяка Калимов.

 

— Вам, господа, надлежит строжайшим образом изъяснить нижним чинам и всем, кто принужден будет разливать масло по морю, что сие дело есть наиважнейшее, от государя императора исходящее. Автор сего замысла полагает, что такое разлитие произведет необыкновенное действие на воду и подъем оной тотчас же прекратится.

Легкий шум, покашливание. Моллер прислушался, ожидая смеха или возражения. Но все было чинно.

На рыжего с огромными бакенбардами лейтенанта Дубасова все посматривали с особым вниманием. На всем пространстве моря от Гогланда до Петербурга его галет № 5 был немало знаменит. Парусное вооружение галета дополнялось, как на катерах, двумя десятками весел, и судно славилось тем, что регулярно ходило от крепости к столице и к эскадре на рейде с завидным поспешанием. Ни ветер, ни мели ему не были страшны. Это совсем не то, что казенные пароходики! Для них и дров не напасешься, и взрываться эти плавучие котлы не прочь, а уж с мели снимать — непременно зови подмогу. У Дубасова команда на подбор. Веслами работают они отменно. Команда же парохода малолюдна, и ходят эти самовары только по тихой воде. Потому на собрании в порту главный — Дубасов. Еще Моллер полагал, что с судов выливать надежнее, чем с берега. Вспомнил Красную горку. Две бедных деревни. Старосту, привезенного в крепость, било от трепета перед сверкавшими золотом адъютантами. Попытка вразумить этого деревенского тирана, что надо снарядить телегу и на ней по такому-то сигналу отправляться к берегу моря с бочонком масла, ни к чему хорошему не привела. Староста твердил: «Украдут масло»,— и более от него моряки ничего путного не услышали. Мужик не понимал, как можно свежее постное масло, то самое, что хохлы привозят на торг по первому санному пути, просто выливать в море.

Собрание сие тоже не очень понимало происходящее. Но боязнь наказаний делала господ кондукторов, сервайеров (Сервайер — шкипер (капитан) малого судна в офицерском чине.), шкиперов, штурманов, унтер-офицеров решающей силой в любом, самом безнадежном деле. Их ум и пытливость сводилась не к обдумыванию, а к быстрейшему исполнению без рассуждения: для добра или во зло вся их спорая работа. Эта бездумная армия исполнителей, готовая самой себе вырыть могилу, была более страшной силой, чем любой тиран. Шкипера-кондукторы с корпусных фрегатов «Урания» и «Малый» уже через полчаса стали без всякого повода твердить «рады стараться», хотя о деле еще понятия не имели.

 

— Милейший Петр Иванович,— сказал, обращаясь к Рикорду, Моллер 1-й,— вы уж распорядитесь. Научите этих мореходов деланию опыта, как надлежит по инструкции, а мне невмоготу.

Рикорд приступил к делу немедля, для чего собрание отпустил до завтра, а к себе призвал главных в сем деле людей. Это — наблюдающий за кронштадтским футштоком геодезии прапорщик и его два писаря в унтер-офицерском чине. «Не велика обуза, коли не отягощать голову заботами, что занятие глупостью есть дело бесчестное. В глупости, особливо такой беспокойной, великой смысл заложен. Не сотворишь глупость — не отстранишься от людей, ею промышляющих. Ленивые — поработают, строптивые — остепенятся, творившие глупость замолкнут на какое-то время». Про себя Рикорд шутил и каламбурил, а коварная дума про исход опыта покоя не давала. Сочинитель, озаботивший весь флот, не столь прост, коли предлагал масло лить при возвышении воды максимальном. Ибо лей в сей момент масло или что другое, вода пойдет на убыль непременно. В умысле неизвестного автора Рикорд сразу увидел дерзкий и насмешливый вызов здравому умозаключению. «Да бог с ним, с автором,— напоследок подумал Рикорд,— к тому свежему маслу, что отпустила Коллегия для опыта, нужен свежий хлебец. Не забыть бы сказать о сей проказе этому разбойнику Дубасову. Тот вмиг поймет. Главное, чтоб вида не подали, что лицедейству полагается отвечать по-скоморошьи».

Между тем начальник Рикорда вице-адмирал Моллер 1-й в тот же день с нарочным на казенном адмиралтейском пароходе отправил пухлый пакет с копиями инструкций шкиперам галетов и прочим, участвующим в опыте, и свой рапорт.

«Главного Командира Кронштадтского порта вице-адмирала Моллера 1-го

РАПОРТ

Начальнику Морского штаба Его Императорского Величества.

Предохранить Санкт-Петербург от наводнения посредством вылития поеного масла я признаю не имеющим никакого вероятия, но за всем тем полагаю произвести предназначенные опыты над действием масла; а как в Кронштадте возвышения воды на 6 футов в иные годы совсем не случается, то не угодно ли будет Вашему Превосходительству позволить сделать сии опыты при возвышении воды на 4 фута сверх ординарной; масла же поеного вылить на опыт... по пяти фунтов с каждого места, а с брандвахтенного фрегата «Быстрого» с обоих бортов по пяти фунтов.

Моллер 1-й, 2 октября 1825 г.».

Такая конкретность породила новую и бурную бумажную волну.

Начальник Морского штаба адресовал рапорт Коллегии. Та на одном из заседаний сделала определения для начштаба, Департамента и кронштадтского командира. Для Исполнительной экспедиции был дан указ. Он был продублирован этой экспедицией для всех будущих «поливателей» моря и дополнен сочиненными по этому случаю инструкциями. В «места вылития» масла по сигналу о возвышении воды должны направиться назначенные люди. В тех же местах надлежало припасти бутыли с пятью фунтами масла (основные и запасные).

Мы опускаем детали о том, как в Хозяйственной экспедиции начали изготовлять оплетку для бутылей с маслом и подыскивать подходящие емкости. Для этого понадобилось испросить разрешение на получение рогожи и ивовых прутьев, найти умельцев, наполнить бутыли маслом и разнести их в «места вылития». По сигналу с петербургского футштока (что во дворе Адмиралтейства в канале) к вершине адмиралтейского шпица поднимался сигнальный белый флаг, а ночью белый фонарь. Сигнал этот, как мы помним, служил одновременно сигналом тревоги для жителей столицы.

Телефонов в ту пору не было, потому фигура курьера, посыльного была наиглавнейшей. Зимой и летом пешие, конные, санные разъезды всевозможных посланников отношений, частных писем, строгих указов, приглашений на обед и нежных объяснений заполняли город. Самое большее три часа требовалось для доставки бумаги в пределах города пешему курьеру. Конный или экипажный посланец был вдвое проворнее... Итак, опыт, благоусмотренный самим императором, наконец был готов осуществиться. Оставалось лишь дождаться самой беды, то есть наводнения, чтобы тут же отвратить оное путем вылития масла...

 

Кронштадт. Контора над портом. 24 ноября

 

Вице-адмирал Моллер 1-й выслушал доклад капитана над портом Рикорда и опустился в кресло. Широкая застекленная терраса открывала панораму Купеческой и Военной гаваней. По гладкому, едва заснеженному льду скользили фигурки людей. Словно деревья, потерявшие листву, высились мачты поставленных на зимовку кораблей и фрегатов. Прижимаясь к самому берегу, по еще не окрепшему льду в гавань спешила одноконная упряжка, наверняка почтовая.

— Это что же, первая почта с берега пожаловала, Петр Иваныч?

— Она самая, Федор Васильевич.— Рикорд привстал и подошел к окну.

— Ну что ж, пора ответствовать Коллегии, как мы тут с опытом управились. А что, штурмана выписку свою составили?

— Непременно. Вот извольте.— Рикорд подвинул адмиралу папку аккуратно исписанных листов.

— Ну, начало года до дела не относится, а вот с последнего нашего отношения от второго октября изучим.— Моллер, повертев в руках несколько листов, приступил к чтению.

 

«ВЫПИСКА ИЗ ЖУРНАЛА РАЗЛИЧНЫХ СЛУЧАЕВ, ВЕДЕННОГО ПРИ ШТУРМАНСКОМ УЧИЛИЩЕ В КРОНШТАДТЕ.

 

8 октября. Пополудни при крепком ветре вода поднялась на 2 фута

11 дюймов. Сняли с мели в военной гаване фрегат «Аргус».

11 октября. Приведен из Санкт-Петербурга вновь построенный корабль «Гангут».

14 октября. День рождения императрицы Марии Федоровны. По сему случаю суда украсили флагами.

17 октября. Великий князь Николай Павлович приехал из Ораниенбаума на гребном катере.

24 октября. Пришел с моря английский фрегат «Глас-Гоф» с послом.

25 октября. С полудня при SW среднем ветре вода поднялась на 3 фута выше ординара.

28 октября. Плавмаяк «Пегас» возвратился к порту по позднему осеннему времени. Ушел в море английский фрегат.

20 ноября. Начало носить по рейду лед, и сообщение с берегом прекратилось. Гавани покрылись льдом. Пароход перестал ходить.

22 ноября. Начали ходить пешком до Ораниенбаума.

23 ноября. В Кроншлоте перестали палить зоревые пушки и поднимать кейзер-флаг...»

Моллер минуту помолчал. Внимательно посмотрел на Рикорда.

— Настало время bruler ses vais-seaux 1. Как видите, выше трех футов вода нынче не поднималась. Однако это вряд ли понравится в Петербурге. Потому и выбора у нас нет. Selon le vent, la voile2, как говорят французы, тем более, как я слышал, в столице белый флаг ни разу не поднимали.

 

1 Сжечь свои корабли (фр.). (В переносном смысле — окончить дело).

 

 

2 По ветру и паруса (фр.). Здесь: поступать по обстоятельствам.

 

— Не поднимали,— подтвердил Рикорд,— по реке пешком ходят.

— Да, вы правы. Нева нынче стала. Перед Зимним на санях катаются. Вот государь вернется и спросит про опыт с маслом.

— Даст бог, не вспомнит,— возразил Рикорд,— тем паче, что болеет государь в Таганроге и, как говорят, неизлечимо.

— Полагаю, на совете в Департаменте мой ответ по опыту с маслом не смуту посеет, а успокоение...

Рано утром по окрепшему за ночь льду крепостной фельдъегерь в сопровождении адъютанта помчался в Петербург с личным посланием Моллера.

«Государственной Адмиралтейской Коллегии Главного Командира Кронштадтского порта вице-адмирала Моллера

Рапорт

Доношу, что опыта над вылитием поеного масла не производилось, т. к. возвышение воды даже на 3 фута было всего один раз и то в совершенно темную ночь.

23 ноября 1825 г. Моллер 1-й».

 

Восточное крыло Адмиралтейства. Зал заседаний. 27 ноября

 

Правитель канцелярии Департамента вскрыл полученные накануне ввечеру два пакета. В первом было послание от Начальника Штаба ЕИВ.

«Государственному Адмиралтейству Департаменту

предложение

Гл. Командир Кронштадтского порта сообщает, что опыта над вылитием постного масла не производилось, т. к. возвышение воды на 3 фута было всего один раз и то в совершенно темную ночь, о чем Адмиралтейский Департамент уведомляю.

Моллер 2-й. 26 ноября 1825 г.».

Во втором пакете было отношение Адмиралтейств-Коллегий с тем же сообщением.

Никольский покрутил бумаги, велел секретарю вызвать к себе коллежского архивариуса чиновника 5-го класса Васильева. Бросив взгляд на присутствующих, Никольский поискал Захарова, не нашел его и удовлетворенно крякнул. Ввиду отсутствия старшего по чину вице-адмирала Сарычева, Никольский по выслуге в чине действительного статского (что равнялось чину военному контр-адмирала) с 1807 года, оказался и председательствующим. Он встал и по традиции тронул рукой колокол:

— Господа Совет!

Недлинную речь старейшины Департамента никто не прерывал. Никольский галантно закрыл дело о «по-литии масла» прочтением депеш и огласил предложение сдать его в архив, а в журнале Департамента сей печальный казус не упоминать. Собравшись тут же вручить дело архивариусу, Никольский склонился к секретарю, как вдруг дверь залы распахнулась. В парадном мундире с треуголкой и при сабле возник адъютант начальника Морского штаба капитан-лейтенант Торсон. Он был чрезвычайно бледен.

— Господа Совет. Только что получена депеша о кончине 19 ноября Государя Императора. Исполняющий обязанности Председателя Государственного Совета граф Михаил Андреевич Милорадович повелел господам штаб- и обер-офицерам, а также статским чинам принести присягу новому императору Константину Павловичу. Морской министр и начальник штаба приглашают господ членов сего Департамента и прочих чиновников пожаловать в адмиралтейскую Греческую церковь незамедлительно...

 

Сенатская площадь. 14 декабря 1825 года

 

Парусник 3-го класса Иван Федосеев выбежал из-под арки Адмиралтейства. Где-то за спиной глухо ударила полуденная пушка, направо к площади бежали люди. Какие-то важные господа в медвежьих мехах сидели в санных экипажах, будто чего-то дожидаясь. Матрос остановился. Он поставил в снег оплетенные рогожей бутыли с маслом, каждая по два штофа (Штоф — русская мера объема, равная 1/12 ведра или 1,2 литра.) и полез в карман за бумагой. «Документ должен быть на руках»,— вспомнил он наставления своего начальника, унтер-офицера ластового экипажа. Но у Зимнего что-то сегодня много полосатых будок, в которых приплясывали от холода городовые. А в сторону Сенатской площади городовых как будто нет. Федосеев подумал, что путь к крепости, конечно, короче мимо царского дворца, но уж проверять да ощупывать будут, почитай, на каждом шагу. И он решительно повернул направо, к площади, где гудел какой-то народ и вроде бы раздавалась пальба. «Масло несть тебе в крепость с письмом к самому генералу. А оставить его надлежит в каморе у Невских ворот.— Федосеев вспоминал поучения своего унтера, стараясь припомнить каждое слово. Лишний раз получить в морду ни за что совсем не хотелось.— В бумаге сказано, что выливать означенное масло при наводнении назначен ты — Федосеев Иван. И делать сие должен по сигналу белого флага на шпицу адмиралтейском. А бутыли те отнести ты должен сегодня, 14 декабря. Бутыли должны храниться в шкафах за печатью тамошнего редутского канонира с великим бережением».

 

Дело о масляном опыте, так удачно завершившееся в Департаменте, продолжилось в бумагах, что Коллегия направляла исполнителям. В Парусной мастерской указ Коллегии получили накануне, и унтер-офицер пуще всего остерегался промедления. Особенно в деле, на котором маленькими буковками прописано, что делается оно по воле самого Государя Императора, хотя и покойного. Унтер знал, что на площади нынче войска присягать новому царю назначены. Потому и велел Федосееву в крепость добираться не по Исаакиевскому мосту, а напрямик от императорского дворца, по льду, дорогой, помеченной ветками...

Федосеев благополучно добрался до угла площади, где высились сложенные в беспорядке гранитные глыбы для исаакиевской стройки. До входа на мост было рукой подать. Матрос залюбовался марширующими на площади войсками. Вдоль фрунта бегали какие-то наряженные по-парадному офицеры с саблями наголо. Некоторые были с пистолетами.

— Куда прешь, что несешь, стой, назад,— заорал на Федосеева солдат охранной цепи на мосту. Матрос почти проскочил на мост, где, судя по литерам на погонах, топтались в строю солдаты Финляндского полка.— Ваше благородие, господин поручик! — Солдат продолжал кричать и отпихивать матроса штуцером с примкнутым штыком...

Поручик повертел конверт, протянутый матросом, и прочитал вслух: «Его высокопревосходительству генералу от инфантерии Сукину Александру Яковлевичу». Поручик не собирался ломать печать на пакете. Но дело решили эти самые бутыли. Поручик допытывался, зачем матрос несет масло в крепость.

— Для поливу воды при наводнении в Петербурге,— отвечал матрос, громко выговаривая слова.

— Какая вода, дурья башка! Лед на реке месяц уж как стоит.

К матросу придвинулся унтер. Он стянул бараньего меха рукавицу, готовый двинуть в морду придурку, что перечил офицеру. Но поручик сам замахнулся на унтера и уже без колебаний сломал печать на конверте... Через некоторое время тот же унтер, бережно поддерживая матроса под руку, провел его через охранную цепь полка, слегка подтолкнул его в сторону темневшего за памятником строя моряков.

— Ступай к морскому начальству, там разберутся.

Федосеев обогнул чугунную решетку Медного всадника и собрался улизнуть с площади к толпе зевак, как вдруг угодил в охранную цепь Гвардейского экипажа.

— Иван, шельма, здорово. Ты как сюда попал, никак в кабак за сбитнем собрался? — Федосеев сразу узнал одногодка, матроса 2-й статьи Василия Кириллова.— Да ты никак с вином, шельма?

— Не вино это. А ты что?

— Иди к строю. Потом поговорим.

Федосеев остановился в шеренге моряков, обращенной к Адмиралтейству. Он поставил бутыли на лед и принялся притоптывать ногами. Вдруг справа раздалась ружейная пальба. Шеренги пришли в движение. Федосеев поднял бутыли, чтобы двигаться со всеми. Страшная боль обрушилась ему на плечи. Он сразу ощутил глухоту от разрыва шрапнели, удушье от дыма. Из горла пошла кровь.

— Беги, пока можешь.— К Ивану пробился сквозь сутолоку Кириллов.

— Куда бежать?

— К себе беги, ластовых не тронут, а нам все одно пропадать.— Василий не договорил. Новая шрапнель, хлопнувшая над головами, скосила всех, стоящих рядом с осевшим на снег Иваном. Из разбитой бутыли потянуло жареным подсолнухом. Федосеев на четвереньках выбрался к краю площади. Там в толпе зевак — рабочих адмиралтейских стапелей — его узнали. Подхватили под руки, понесли в мастерскую...

На другой день взвод Егерского полка, убиравший с площади трупы и кровь, натолкнулся на большую лужу в истоптанном снегу, совсем не похожую на кровь. Старший в команде фельдфебель ткнул в лужу пальцем, растер, понюхал.

— Масло, никак. Постное.

Он страшно удивился и долго не мог решить: докладывать или промолчать...

 

Послесловие

 

Дело о спасении Петербурга от наводнения всего на 41 листе сохранилось случайно: с тех пор о нем никто не вспоминал.

Одно в нашей истории осталось недосказанным: кто же все-таки был «неизвестный автор» проекта?

Он вполне мог находиться в «морском» окружении великого князя и будущего императора Николая, далекого от тонкостей морского образования. Николай мог, например, одобрить фарс со «спасением» столицы, дабы в чем-то ущемить и без того не слишком мудрое руководство флота...

Но мне более по душе другая версия, основным действующим лицом которой является мало смысливший в морском деле светлейший князь Александр Сергеевич Меншиков. Да, да, внук того самого знаменитого генералиссимуса и сподвижника Петра I.

Генерал-адъютант Меншиков слыл острословом и, вероятно, по этой причине получил отставку от Аракчеева и Александра, юмора не переносивших. Безделье в деревне не прошло впустую для умного царедворца. Встретил он там отставного мичмана. Как старый моряк живописал светлейшему морскую романтику—можно лишь догадываться. Не в характере Меншикова было просто мотать на ус услышанное или праздно восхищаться. Как удержаться от соблазна организовать фокус, подобный проекту неизвестного автора? Так что «турнюр» в виде синей папки с проектом вполне мог оказаться в ближнем окружении императора, где князь, временно опальный, был личностью весьма популярной.

Николай I по воцарении призвал Меншикова ко двору и тотчас же отправил в Персию — авось там остряк сломает шею. Но Меншиков уцелел, прошел персидскую тюрьму и вернулся в столицу в ореоле героя-мученика. Тут ему сказали: выбирай. И он выбрал... флот, тем более что шла его реорганизация. В незавидное положение попал Моллер 2-й: он стал министром, но вся реальная власть над морским ведомством оказалась в руках светлейшего, назначенного начальником Главного Морского штаба. Моллеровский застой сменился меншиковской бесшабашностью. Теперь уже было не до шуток. В истории русского флота, как, впрочем, и всей России, начинался новый виток, в конце которого маячила Крымская война...

Как было на самом деле? Кто действительно был автором проекта? Ответ на этот вопрос потребовал бы нового дотошного копания в книгах и архивах. Но было бы ради чего!

 

Василий Галенко

Ключевые слова: наводнение
Просмотров: 6136