Круг на тающей льдине

01 февраля 1989 года, 00:00

Рисунок П. Павлинова

Первый дивизион бронекатеров артиллерийским огнем поддерживал наступавшую вдоль берега Финского залива пехоту. Справа по носу «сто первого» взорвалась сброшенная с «юнкерса» бомба, и сигнальщика Ивана Храмцова выбросило на льдины, среди которых двигался катер. Подобрал его переоборудованный из морского буксира тральщик ТЩ-32. На нем по приказу командира Храмцов заменил убитого сигнальщика.

Вой пикировщиков то приближался к тральщику, то удалялся. И вдруг взрыв на корме смел с палубы всех. Отброшенный, прижатый к борту Храмцов уцелел чудом. Тральщик погружался с развороченной кормой и заклиненной стальной дверью искореженной ходовой рубки.

Внутри глухо кричали и стучали запертые моряки.

Когда Храмцов очнулся, вода с разлившейся вокруг тральщика соляркой начала покрывать палубу. Небо кружилось, подступала тошнота. Храмцов поднялся и, придерживаясь за леер, огляделся. Командира не было. Перед взрывом он стоял почти рядом. Не было и комендоров у разбитой пушки и пулеметчиков у ДШК. Лишь за бортом, где чернела вода и серебрились льдины, плавала чья-то шапка.

Крики и стук в ходовой рубке усилились. Едва двигаясь, Храмцов добрался до красной пожарной доски и снял ломик. Просунул конец ломика в щель, но дверь не поддавалась.

— Просунь дальше! Продвинь дальше! — неслось изнутри.

Будто не своими руками Храмцов начал протискивать ломик. Ломик застрял. А люди нажимали, пытаясь расширить щель. Храмцов слышал их свистящее дыхание. Одной рукой он пропихивал ломик, а второй, ухватившись пальцами за кромку двери, оттягивал дверь на себя. Завыла и грохнула бомба. Тральщик вздрогнул и резко накренился. Храмцов с трудом удержался за кромку двери, а ломик вывалился из щели. Скользнув по ноге, он со звоном покатился по палубе и приткнулся к фальшборту у леера. Пальцы правой руки обожгло. Рука непроизвольно дернулась, жар превратился в жгучую боль. Без ломика стальная дверь захлопнулась и придавила концы пальцев. А люди уже не кричали — хрипели:

— Дай ломик...

Старшего моториста, по совместительству комендора, вызвали наверх. Перед этим поднялся и не вернулся моторист-пулеметчик, и Александр Серебряков, матрос по первому году службы, в отсеке остался один. Он едва успевал перебрасывать реверс и регулировать обороты ревущего разгоряченного двигателя.

«Полный вперед». «Полный назад». Серебряков метался, переводя приказы с ходовой рубки на доступный пониманию машины язык. Тральщик вибрировал в такт двигателю, вздрагивал от выстрелов своей пушки, содрогался от близких взрывов снарядов и бомб противника.

На какое-то время телеграф умолк, и Серебряков, вытирая со лба пот, осмотрел двигатель. Давление масла и другие показатели в норме. В отсеке порядок, а каждая медяшка надраена до позолоты. Это последнее, что он увидел.

Страшной силы удар бросил его на горячий мотор. Уже без сознания, не ощущая боли, он упал.

Сознание медленно прояснялось. Он вспомнил, что произошло. Открыл глаза. Темно. Журчала вода. Вытянув руки, волоча ноги, добрался до аварийного выключателя, зажег свет. Вода, смешанная с соляркой и машинным маслом, заливала отсек. Полуоглохший, в ссадинах и ожогах, Серебряков растерялся. Вспомнил аварийные учения, такие непохожие на то, что происходило сейчас.

Наверху кричали и стучали. Серебряков и сам постучал в переборку, но за шумом его не услышали. Аварийный свет погас.

«Делай, как на учении, как на учении»,— словно заклинание повторял он про себя. Вооружившись электрическим фонарем, инструментом и заглушками, заделал течь в углу отсека. Пока работал, вымок и теперь дрожал от холода. Вода медленнее, но прибывала. Дифферент на корму и крен на правый борт увеличивались. Фонарь высветил уходящую углом вниз палубу с неумолимо поднимавшейся черной от нефти водой. У затопленного выхода плавала его одежда. Оставив на моторе зажженный фонарь, Серебряков полез в воду. Отжав бушлат и шапку, натянул их на себя. «Нужно выбираться наверх через люк». Подобравшись к люку на верхнюю палубу, он услышал слабое шипение. Воздух из отсека уходил наружу. О «воздушных подушках», которые могли удержать тральщик на плаву, он знал, говорили на занятиях. «Как только воздух уйдет, вода займет его место и тральщик утонет»,— подумал Серебряков.

...Наверху по-прежнему кричали. «Ясно, попали в беду и просят помощи. Открою люк — тральщик утонет. Всех утопишь! Проживешь несколько минут больше! Не дергайся! Забей плотнее задрайки люка и ныряй на выход!»

Облепленный нефтью, трясясь от холода, Серебряков с отчаянием, чуть не плача, колотил по задрайкам до тех пор, пока воздух не перестал шипеть. Пробираясь к выходу по стоявшей горой, палубе, он поскользнулся и, падая, ударился головой о трубу. На какое-то мгновение сознание его отключилось, и он не мог понять, где он и что с ним. Фонарь и инструмент выронил. В темноте, отплевываясь, кашляя от попавшей в горло солярки, Серебряков ощупью выбрался из воды. Давление между забортной водой и воздухом в отсеке уравнялось. Вода больше не прибывала, а нырять и искать выход — сил не было. Лезть выше — тоже нельзя. Голова упиралась в подволок.

Пока работал, мысли о смерти не приходили, а сейчас стало страшно. «Делай что-нибудь, не стой, не сдавайся!» Нащупав в темноте плавающую деревяшку, Серебряков начал стучать ею в подволок.

В рубке хрипели, ругались и барабанили.

Дверь тряслась, и рука Храмцова, отзываясь на каждый толчок, непроизвольно дергалась будто от электрического тока. Может, он закричал, а может, только подумал: «Пальцы, пальцы». Но его поняли. Послышалось: «Взяли, взяли!» Подвывая от боли, Храмцов поднял руку и, как в детстве при ушибе, подул на нее. В рубке снова зашумели: «Ломик, ломик!» Они нажали сильнее. Щель разошлась. «Теперь ломик пролез бы, пролез!» А он не мог отпустить поручень, за который держался здоровой рукой... Перед глазами вертелось. Чтобы не свалиться, Храмцов облокотился о дверь, которая вздрагивала от их усилий. Палуба еще больше наклонилась к корме, и стоять на ней было трудно.

Послышался отдаленный шум катера. «Перебирайся на льдину, пока живой! Дверь все равно не открыть! А найдут, какими глазами смотреть будешь и как жить будешь?» Контуженая голова гудела. Мысли едва ворочались. Будто думал за него кто-то другой. А в рубке хрипели: «Дай ломик!»

Храмцов в отчаянии ударил окровавленной рукой по двери. Боль задергала электрическим током и вывела его из оцепенения. Он сполз к фальшборту и, держась за него здоровой рукой, пополз вниз. Вода уже скрыла ломик. Храмцов начал медленно ощупывать палубу. Рука окоченела, пальцы едва гнулись, но он все-таки нашел. Как ему удалось развернуться и доползти до ходовой рубки, он не помнил.

Хватая открытым ртом воздух, с помутневшими глазами, Храмцов начал просовывать ломик в открывшуюся щель. В рубке загромыхало. В полуоткрывшуюся дверь протиснулось шестеро. Пятеро в капковых бушлатах, шестой — в армейском ватнике, с перевязанной окровавленными бинтами головой. Рослого старшину Степана Сальникова с ломиком в руках и матросов Кузнецова и Старкова Храмцов знал. Двух молоденьких матросов-салажат и раненого видел первый раз. Армеец с погонами лейтенанта тоже был совсем молодой. Может, немного старше салажат. Старков тащил резиновый тюк, за который держался лейтенант.

«Офицер связи с рацией»,— решил Храмцов. Связь с корректировщиками огня на берегу осуществляли через радиостанции бронекатеров, но армейцы на всякий случай брали свои полевые рации.

Храмцов снова взглянул на армейского лейтенанта и подумал: «Как он попал на тральщик?» Отвечая на его взгляд, Сальников сказал:

— Раненого передали нам со «сто третьего». Мы должны были доставить его на базу.

Старшина бросил ломик, и тот, прозвенев по палубе, исчез в воде. Затем, осмотрев руку Храмцова, кивнул Кузнецову. Вдвоем они быстро перевязали Храмцова. Бинты были мокрые, но ему стало легче. Боль не прошла, а отодвинулась, наверное, потому, что теперь он был не один, а сейчас это главное... В какую-то минуту у Храмцова промелькнуло: «А если бы не достал ломик?!»

— Поплыли к той льдине, она ближе,— показал головой старшина.

— Стойте, стойте! Стучит! — крикнул салажонок.

— Где стучит? — взглянул на него Сальников.

— Там, в корме! — Все замерли. Едва различимый стук то прерывался, то возникал снова.

— Кто-то живой,— сказал Кузнецов.

— Ломик взял с пожарной доски? — обратился к Храмцову Сальников.

— Да.

— Там должен быть и топорик.— Сальников пошарил руками у разбитой пожарной доски и вытащил топорик с красной деревянной ручкой.

— Кузнецов, фонарь у тебя?

— Выбросил, Испортился в воде.

— Старков, ты за меня старшим. Нас не ждите. Тральщик моментом может уйти в воду, и вас затянет. Плывите к той льдине,— Сальников снова показал на ближнюю льдину.

— Пошли,— кивнул старшина Кузнецову. Они пролезли в полуоткрытую дверь рубки и исчезли.

Оставшиеся сошли в воду с кормы. Храмцов почувствовал, будто погрузился в обжигающий кипяток. В разлившейся вокруг тральщика солярке поплыли к льдине. До нее было несколько метров. Храмцов греб одной рукой. Ему помогал салажонок. Около раненого лейтенанта крутились Старков и второй салажонок. Они тащили резиновый тюк, который держался на плаву благодаря находившемуся в нем воздуху. Лейтенант, ухватившись за тюк, еле шевелился. Судорога не отпускала ноги Храмцова, а намокшая пудовая одежда тянула вниз.

Держал только капковый бушлат.

Перемазанные в солярке, окоченевшие от стылой воды, выбрались на лед. Вначале втащили лейтенанта и тюк, потом Храмцова. Льдина была крутая и скользкая, и даже сильному Старкову без помощи на нее было не забраться.

Дрожа от озноба, выжали бушлаты и ватник лейтенанта. Вылив воду из сапог, сбились в плотный круг, где лед был прочнее. Лейтенанта поместили в середину.

— Плы-ы-ву-ут, плы-ы-ву-ут,— закричали салажата. Сальников и Кузнецов тащили третьего. Храмцов узнал в темном от мазута человеке моториста Серебрякова. Старков помог им влезть на льдину.

— Ч-что-о с ни-им? — спросил он старшину.

— В момент взрыва потерял сознание. Потом заделывал течь. Если бы не он, тральщик давно бы ушел в воду. Вместе с нами,— добавил старшина.

Запасливый Сальников вытащил фляжку со спиртом. Выпили по глотку. Мороз был слабый — один-два градуса, но от холода тряслись все, кроме старшины, особенно салажата. Старшина дал им и лейтенанту еще по глотку. Серебряков кашлял и пить не мог.

Всезнающий Старков, собирая с бушлата нефть, начал обмазывать ею свое лицо.

— Не-ефть гре-е-ет.

Остальные последовали его примеру. Лейтенанту, Храмцову и салажатам обмазали лица сообща.

Снова сбились в круг, с лейтенантом и Серебряковым в центре, согревая друг друга теплом своих тел, вжимаясь не только друг в друга, но и в себя.

Наступал вечер. Густо повалил снег и смешал море с небом. Фашисты улетели. Стало тихо. На берегу угасал бой. Вдалеке знакомо застучал мотор бронекатера. Сальников вытащил из кобуры лейтенанта пистолет и выстрелил три раза. Катер шумел по-прежнему. Старшина стрелял, пока не кончились патроны. Катер ушел.

Лейтенант начал что-то говорить Старкову. Старков, кивая головой, развязывал туго затянутый прорезиненный мешок. Внутри сухого мешка рация была упакована во второй, тоже прорезиненный мешок. «Соображает пехота»,— подумал Храмцов. Лейтенант хотел надеть телефонные наушники от рации на голову, но не мог поднять рук.

Старков снял с лейтенанта шапку и нацепил ему на голову наушники. Заметив, что шапка лейтенанта промокла, натянул ее на себя, а ему поверх наушников надел свою, большую и сухую. Лейтенант попытался включить рацию, но руки его не слушались. Тогда он медленно и неуверенно стал тереть свои кисти.

— Лу-чше-е я,— присел к нему салажонок. Он снял свою шапку и, засунув в нее руки лейтенанта, принялся с ожесточением их растирать. Лейтенант немного ожил, но справиться с рацией не мог.

— Я-а-а ради-и-о-о за-а-нима-ался и Мо-орзе зна-аю, не-е о-очень, но-о зна-аю. Вы-ы го-овори-ите, а я-я бу-ду де-лать, что-о на-адо,— обратился к лейтенанту второй салажонок.

Старков взял рацию на руки, а лейтенант с салажонком принялись готовить передатчик. Наконец лейтенант прохрипел: «Ра-або-ота-ет», и салажонок принялся выстукивать на ключе.

На четвертый раз их услышали.

— По-о-ря-я-док, при-и-ня-я-ли-и,— чуть слышно сказал лейтенант. «В темноте скоро не найдут,— подумал старшина.— Будем стоять — пропадем. Льдина небольшая и по краям размыта. Только в середине крепкая. Ходить по ней нельзя — свалимся в воду. Придется крутиться на месте». Сальников разрезал ножом один резиновый мешок и набросил его сверху на всех, и всем кругом они начали вращаться, подставляя по очереди колючему ветру лицо и грудь.

Тральщик разыскивали три советских бронекатера. В сплошном снегопаде двигались медленно, круша мелкие и обходя крупные льдины. Ориентировались по счислению и стрельбе на берегу.

Дивизионный связист лейтенант Савченко, втиснувшись в крохотную радиорубку «сто шестого», ведущего поиск вместе со «сто четвертым» и «сто пятым», пристроился рядом с вахтенным радистом, только что принявшим радиограмму командования: «С наступлением темноты возвращайтесь на базу».

Времени до окончания поисков оставалось совсем немного, и Савченко торопился, перебирая возможные причины потери радиосвязи с тральщиком, если он не погиб.

«Связь с береговыми корректировщиками артогня велась бортовыми радиостанциями на волне армейцев, а связь между катерами — на корабельной волне. На пропавшем тральщике находился раненый армейский офицер с переносной рацией. Скорее всего он мог быть в ходовой или радиорубке. Радиостанция — рядом с ходовой рубкой. Если в нее попал снаряд, пострадал не только передатчик и радист тральщика, но и офицер связи. Допустим, офицера связи в этот момент там не было или он и его рация по счастливой случайности остались невредимыми. Тогда, конечно же, он попытается воспользоваться своей рацией. А на какой волне? Рация его была подготовлена для работы с береговыми корректировщиками и настроена на их частоту. Будет ли он перестраивать передатчик на корабельную волну? Смотря в каких условиях. Условия известны. Радиостанция разбита, сам тральщик поврежден, может быть, тонет! Дорога каждая минута! Выходит, перестраивать передатчик он не будет. С окончанием операции армейцы в целях маскировки должны перейти на другие волны. Значит, волна, на которой он мог работать, не прослушивалась ни нами, ни ими. Может, он и работал, а мы следили за ним на другой волне?!»

Лейтенанта даже в жар бросило от этой версии. Он тут же приказал радисту перейти на волну армейцев. Савченко, в прошлом опытный радист, подключил к приемнику параллельные телефоны. Эфир был заполнен щелчками, писком, шипением морзянок, кодовыми телефонными переговорами фронтовых раций, но ничего похожего на сигналы тральщика. Радист продолжал вертеть ручки приемника, перестраивая его по сторонам от рабочей волны.

Тревожная вахта тянулась, и надежда на появление сигналов исчезнувшего тральщика угасала.

— Перестраивайте приемник шире,— приказал Савченко радисту.— Во время аварии частота их передатчика могла уйти в сторону.

Радист стал прослушивать более широкий диапазон волн, и за полевыми рациями среди шорохов эфира наткнулся на необычные сигналы. Кто-то неумело, крайне медленно работал на ключе. Знаки Морзе то расползались друг от друга, то слипались вместе.

Карандаш радиста вывел несколько букв: а-ль-ни-ков. То же самое прочитал на слух и Савченко.

Неумелый радист умолк, а лейтенант подумал:

«Похоже на Сальникова? Неужели прохлопали и приняли лишь конец радиограммы?!»

Странная рация опять заработала.

«По-мо-ги-те, по-мо-ги-те, Са-льни-ков!» — и снова замолчала.

— Дайте медленно кодовое подтверждение о приеме на самой малой мощности передатчика. Сальников где-то рядом, а немцы знать об этом не должны!

Едва заметный, тонкий лучик света от «сто шестого» просигналил ведомым катерам. «От тральщика приняли радио: нуждается в срочной помощи, находится недалеко, продолжаем поиск».

Перестраивая приемник, радист «сто шестого» услышал громкие щелчки передатчика, работающего цифровым кодом. Судя по мощности сигналов, занявших широкий диапазон частот, передатчик был будто рядом. Радист взглянул на лейтенанта Савченко и придвинул к нему вторые наушники.

— Не понимаю, кто-то работает совсем близко. Савченко надел телефоны. Излучение радиостанции прослушивалось по широкому диапазону. После кодовых вызовов неизвестный радист отстучал несколько цифр, сделал интервал, а затем передал одинаковые по длительности сигналы, похожие на чрезмерно растянутую букву Т, и закончил работу.

Лейтенант безошибочно узнавал не только радиостанции своих катеров — по тону и сопутствующему слабому фоновому излучению, но и радистов — по «почерку» передачи на ключе. А эта радиостанция ни по излучению, ни по своеобразной работе на катерную похожа не была.

«Других наших кораблей поблизости нет. Неужели немцы?! Ведь они могли не только перехватить радиограмму Сальникова, но и запеленговать рацию...»

Савченко доложил о своих подозрениях командиру и вместе с радистом продолжал прослушивать эфир.

— Да-а-вай, да-а-вай, впе-е-ред,— упорно хрипит старшина, подталкивая круг, когда тот замедляет вращение.

Снег все идет, а время остановилось. Медленно умирает свет. Наступающие сумерки поглощают и черную воду, и ближние льдины, и даже края той, по которой двигаются моряки. Лишь, не смолкая, скрипит под ногами снег. Круг живет, борется, собирая тепло каждого в одно тепло, согревающее всех. Со стороны кажется, будто ветер кружит большой, странной формы сугроб, в черных сапогах.

Первым отдаленный шум услышал Старков.

— Ка-а-тера-а!

Круг остановился. Все яснее знакомый перестук моторов.

— На-аши, на-аши!

А шум стал отдаляться, уходить в сторону.

«Нужно включить рацию и сообщить — мы их слышим, слышим!» — подумал Сальников. Но сделать это было некому. Даже он не мог без посторонней помощи отнять одеревеневших рук от круга, а лейтенант, салажата и Серебряков давно отключились и двигались потому, что двигался круг.

— Уходят, уходят! Кричи, кричи! — едва слышный хрип вырвался из горла старшины.

— Му-у-жики! Вме-е-сте, а-а-а!

— А-а! — присоединились Старков и Кузнецов...

«Справа 120 — крики людей»,— четко произнес сигнальщик.

Командир «сто шестого», старший лейтенант Константин Кравцов застопорил ход. Катер по инерции прошел вперед и, уткнувшись в льдину, остановился. На палубе затаили дыхание. Тихо. Только шуршал ветер, да с берега, приглушенные расстоянием, слышались редкие орудийные выстрелы. Но вот справа, с кормы, ветер принес протяжное: «А-а-а!» И снова: «А-а-а!»

«Сто шестой» сигнальным фонарем передал следовавшим за ним катерам направление на крик и, развернувшись, пошел к терпящим бедствие. «Сто четвертый» и «сто пятый» последовали за ним...

«Где-то здесь,— думает командир «сто шестого».— Послушаем, с какой стороны кричат. А то, при такой видимости, еще наскочим на них...» Кравцов сигналит следующим за ним катерам: «Всем остановиться, слушать!» — и поворачивает ручку машинного телеграфа на «стоп».

Еще потрескивают раскалываемые катером льдины, а сигнальщик уже докладывает:

— Правый борт 50 шум моторов!

«Наших катеров близко нет! Неужели немцы? Подбираются к Сальникову! А может, уже схватили и уходят?!»— мелькает в голове Кравцова. Двигатели неожиданно смолкли.

«Если бы схватили, то уходили бы полным ходом, а не стояли?! Наверное, тоже прислушиваются».

«Немцев нужно оттеснить от Сальникова, и быстрее. Если они увидят беспомощных русских — один снаряд или очередь из пулемета, и все будет кончено. А пойдем полным ходом навстречу фрицам, чего доброго наскочим на Сальникова и утопим».

Тонкий лучик света мигает «сто четвертому» и «сто пятому».

«Правый борт 50 слышал работу двигателей, полагаю, противник! Сальников где-то рядом. Идем малым на сближение с немцами!»

Снова приближается свой, такой знакомый гул моторов. Круг остановился, закричал. Крик получился тихий, вразнобой. «За шумом ветра и двигателей нас не слышат»,— думает Сальников.

Неожиданно двигатели смолкли.

«Теперь закричим»,— решил старшина и... прислушался к доносившимся с другой стороны звукам. Звуки были чужие, настораживающие. Будто кто-то подкрадывался к их льдине и, подобравшись совсем близко, затаился...

Снежные заряды то закрывают идущие строем уступа катера, то вновь открывают их. А впереди без просвета серая мгла. Но на какое-то мгновение занавес из снега раздвигается, и Кравцов видит на льдине людей.

— Левый борт 30, люди! — кричит сигнальщик.

Кравцову кажется, будто с другого борта, на юго-запад от людей, проступил и скрылся неясный силуэт корабля.

Ближний к Кравцову «сто четвертый» сигналит: «Левый борт 20, люди на льдине!»

«Продолжаем сближение с противником, отсекаем его от людей»,— отвечает Кравцов.

Как-то неожиданно прояснилось. Сперва на небе, потом на воде. Бледный свет луны обнажает всю картину, а осветительная ракета делает ее еще четче. Три советских бронекатера вклиниваются в разрыв между льдиной с людьми и двумя большими, высокобортными немецкими катерами. Спаренные автоматические пушки немцев и тяжелые пулеметы ближнего катера направлены в сторону сжавшихся на льдине моряков. Орудия и тяжелые пулеметы русских катеров держат на прицеле противника.

Ветер относит ракету в сторону. На смену ей с ближнего немецкого катера летит другая. И здесь происходит невероятное. Один случай из многих тысяч. Противники не открывают огня.

«С одного залпа два больших катера сразу можем не вывести из строя, а группу Сальникова немцы расстреляют. Они у них сейчас как заложники. Лучше аккуратно, не спеша, без выстрелов, оттеснить фрицев от льдины»,— решает Кравцов.

На самом малом ходу, прикрывая своим корпусом людей на льдине, «сто шестой» теснит немцев. «Сто четвертый» и «сто пятый» повторяют его маневр...

Сальников видит и свои катера, и катера противника.

«Похоже, фрицы целят в нас?! — будто о чем-то постороннем думает он.— Стоять и ждать их выстрелов не будем. Да и замерзнем стоявши».

— Давай, давай! — командует старшина...

Фашисты, видно, понимают: один удачный залп русских из мощных семидесятишестимиллйметровых орудий, и Германия недосчитается двух новейших катеров. К тому же немцы знают: русские будут защищать своих товарищей с яростью и до конца...

Немецкие катера пятятся назад.

«Уходят! В самый раз влепить им залп,— думает Кравцов.— Нельзя! Сальников у них под прицелом! Проводим их подальше, а там видно будет, но уходить от Сальникова далеко нельзя. А то потеряем их. Снег-то снова замел... И бросать фрицев не годится!» И Кравцов, продолжая теснить немцев, сигналит «сто четвертому»: «Снимайте людей со льдины!»

Налетевший заряд снега закрывает и русских, и немцев. Из стремительно несущейся пелены резко стучат автоматические пушки гитлеровцев, которым вторят гулкие выстрелы бронекатеров. Один немецкий катер вспыхивает. Прикрываясь дымовой завесой, противник отходит. Бронекатера преследуют немцев, стреляя по отблескам пламени, пока не теряют их из вида.

Радист «сто шестого» передает на базу короткое шифрованное сообщение: «Команду тральщика сняли, возвращаемся».

Владимир Сидоренко

Рубрика: Быль
Просмотров: 4390