Четверо и полюс

01 марта 1970 года, 00:00

Четверо и полюс

Окончание. Начало в № 2.

Итак, от грядущей беды четверых англичан отделяло всего тридцать шесть часов.

Херберт сидел у рации и диктовал королеве послание о прибытии на полюс, когда в палатку заглянул Джилл и замахал руками. Он только что закончил координатную привязку и выяснил, что до полюса еще целых 7 миль. Посланное в эфир извещение, что «сегодня, 5 апреля, в 17.00 гринвичского времени трансарктическая экспедиция достигла полюса», оказалось преждевременным. Пришлось срочно собирать лагерь, запрягать собак и нестись на север, чтобы успеть на полюс. Хотелось попасть к цели сегодня же.

Через семь миль упряжки остановили, но лагерь решили не разбивать, пока приборы не подтвердят адрес. К удивлению, теодолит показал, что до полюса все те же семь миль!

(Навигация в непосредственной близости полюса, — напишет впоследствии Херберт, — является сложной проблемой. Малейшая неточность в определении долготы, и вы уже неправильно определяете момент, когда солнце пересекает ваш меридиан. И чем дальше удаляетесь вы от истинного азимута, тем грубее ошибка, так что в конце концов вы начинаете двигаться по кругу».

Уолли Хсрберт — руководитель экспедиции и по совместительству радист и картограф.

Еще три часа пути. И вновь очередная «привязка» обнаруживает, что путешественники находятся теперь в 3 милях от полюса к югу, как раз на нулевой долготе, которая должна привести их к Шпицбергену. Итак, они проскочили полюс!

Как ни заманчиво было мчаться дальше на юг, к финишу, решили все же возвращаться назад. Ведь до них ни одному англичанину не доводилось ступать на полюс.

Теперь приближению к полюсу мешал встречный дрейф льдов. За четыре часа с трудом продвинулись на милю. Тогда Херберт принял решение остановиться, разгрузиться и идти к полюсу «налегке».

Шли еще три часа. И когда снова достали теодолит, он показал: 89° 59' N, 180° W. Отклонение на одну минуту! Выходит, снова проскочили полюс. Но сил поворачивать обратно во второй раз не было... Дрейф теперь был благоприятным, и можно было надеяться, что ледовое поле, на котором остановились полярники, само рано или поздно вернет их на полюс.

На следующий день, продрейфовав через полюс, они продолжили путь на юг, не запрягая собак. Измученные вконец сорокадневным штурмом полюса животные отдыхали. Люди же готовились к последнему этапу: 700 миль до Шпицбергена предстояло преодолеть за 60 дней. 60 весенних дней. Чтобы опередить весну, нужно было вдвое убыстрить темп, и так казавшийся непосильным. Но Херберт и спутники были полны оптимизма.

Утро 7 апреля началось, как и все предыдущие утра, будоражащим звоном будильника.

Звонок раздается обычно ровно в 5 утра. Четверо полярников, спящих по двое в двух палатках, открывают глаза. Их первое движение — стереть иней с одежды и всех предметов. Иначе, когда разгорится примус, все станет мокрым. На примусе разогревают чай и кашу. После завтрака полагается час расслабления, внутренней подготовки к дневному переходу. В 6.45 путешественники вылезают из спальных мешков и пытаются высушить над примусом верхнюю одежду. Правда, им никогда не удается довести эту процедуру до конца — надо экономить топливо. Натягивать влажную одежду на морозе — процедура, к которой невозможно привыкнуть. «Но самое худшее испытание, — записывает Херберт, — это влезать в парку из волчьей шкуры, задубевшую до броневой крепости».

В 7.15 полярники вылезают из палаток и начинают укладывать снаряжение. В 8 часов они уже в пути. В полдень двадцатиминутная остановка: несколько глотков какао из термоса и плитка шоколада. В 4 часа дня начинается поиск удобного места для привала. «К этому времени от долгого пребывания на сильном морозе мы, кажется, теряем всякую способность что-либо чувствовать» (Херберт). Но до отдыха еще далеко. Надо разобрать сани и накормить собак, которые в предвкушении единственной в сутки кормежки поднимают истошный вой. Затем наступает пора натягивать палатки. Каждая пара разбивается на «инсайда» и «аутсайда». «Инсайд» сразу же забирается внутрь палатки и разжигает примус. «Аутсайд» остается снаружи, крепит тяжи, колет лед и проводит третий сеанс метеонаблюдений. В 18.30 и «аутсайд» заползает в тепло. Настает священный момент чаепития. Чай пьют, уже забравшись в спальные мешки. Затем «дежурные повара» приступают к приготовлению обеда. Меню неизменное: мясные палочки, сушеные овощи, галеты, масло, сыр, кофе.

Рой Кернер — доктор географических наук, гляциолог. Единственный из четверки, успевший обзавестись семьей.

В 20.30 Херберт выходит на связь с пятым членом экспедиции Фредом Чёрчем, дежурящим у приемника на мысе Бэрроу, в 1200 милях от полюса. В 23.00 в лагере объявляется отбой.

Так, с неизменным постоянством, проходили все дни пути. Монотонность арктического пейзажа служила фоном монотонности ежедневного распорядка. Кружение вокруг полюса, день отдыха на вершине мира были исключением.

7 апреля все должно было войти в привычную колею. В 5 часов зазвонил будильник. В 7.15, после завтрака и сушки, пришло время вылезти из палаток. В 7.20 на Северном полюсе раздался отчаянный крик: «Пожар!»

Горела палатка Аллана и Роя.

Виновником пожара был примус, оставленный на несколько минут без присмотра. Рой долбил лунку, чтобы измерить толщину льда. Аллан выскочил «на секунду» проверить качество только что изготовленного хлыста для собак.

Огонь удалось потушить. В описи сгоревшего имущества самой невозвратимой потерей был спальный мешок Аллана. Кое-что из одежды успели вытащить. Палатку латали до двух часов дня. Но, как выяснилось вечером, она уже не могла служить укрытием от порывов полярного ветра.

10 апреля прервалась радиосвязь.

16 апреля на поиски экспедиции вылетел транспортный самолет «Геркулес» канадских военно-воздушных сил, имея на борту очередную «посылку» провианта и снаряжения. Запасы полярников должны были иссякнуть на следующий день.

Командир самолета капитан Роннинт:

«В течение 40 минут мы бороздили воздушное пространство между 88-й и 89-й широтами. И вдруг в рации послышался голос Херберта. Голос прерывался от волнения: «Честно говоря, мы уже не ожидали услышать вас». Я спросил его о погоде. «Подожди, сейчас выгляну из палатки», — ответил он. И через минуту сообщил, что небо ясное, полное безветрие. Вскоре мы увидели внизу красное пятнышко в безбрежной белизне — опознавательный костер. Мы начали сбрасывать посылки. Первым делом на лед опустилась палатка. В нее мы вложили табличку «Не курить». Следующими двумя заходами сбросили 23 ящика корма для собак, 5 ящиков продовольствия, 24 баллона топлива, примусы, ледорубы и «дары» — 12 бифштексов, 24 банки пива и свежие фрукты. На прощанье я был вынужден огорчить Уолли: к югу от их лагеря тянулась широкая полоса тяжелого льда».

Аллан Джилл — геофизик и океанограф с десятилетним опытом жизни на полярных льдах.

«Геркулес» улетел, и опять в течение недели от путников не поступало никаких известий. Только 22 апреля Фред Чёрч отыскал в эфире Херберта. Тот сообщил, что после вынужденной остановки для ремонта саней экспедиция движется с предельной скоростью. За последние два дня было пройдено 27 миль. Такая скорость позволила бы им уложиться в срок. Но чем дальше на юг, тем труднее идти. Местами лед уже начинал подтаивать, собаки вязли в мокром снегу.

26 апреля Херберт записывает в дневнике:

«Сегодня ты попали в район быстрой подвижки льдов и едва не потеряли одни сани и упряжку собак. Впереди шел Аллан. Он и Рой преодолели высокий торос, когда тот вдруг начал разламываться. Я бросился к Ним на помощь. Не успели мы переправить упряжку, как я увидел, что полоса льда, на которой остались мои сани, «закипела» и накренилась на 30°. Спасти обе упряжки в этих условиях казалось невозможным. На моих санях были упакованы рация, геофизические запасы Аллана, дубликат записей Роя, один из двух комплектов навигационных приборов, таблицы, теодолит, половина всех проявленных и непроявленных пленок. Решили в первую очередь спасать мою упряжку, а сани Аллана бросить на произвол судьбы, отвязав предварительно собак. Когда Кен, Рой и я сумели наконец выбраться из хаоса трескавшегося и вспучивавшегося льда, нас отделяла от Аллана широкая и глубокая трещина. Раскрошенный лед находился в постоянном движении... Мы выбрались из этого ада только благодаря крепким мышцам наших собак и нашему собственному поту. И, только сделав около мили в обход, мы в конце концов воссоединились в безопасном месте и продолжили путь на юг».

Распорядок дня пришлось изменить. Теперь на сон отводилось пять часов, на движение — десять. 10 мая путешественники достигли 83° широты и взяли курс непосредственно на побережье Шпицбергена. Двигались теперь в ночные часы, а отдыхали днем, прямо на санях. Температура поднималась до 12° по Цельсию. Сквозь ледовую крышку стал пробиваться терпкий запах моря.

Близость цели удесятеряла силы. В мае был установлен рекорд скорости: 26 миль в день.

23 мая им показалось, что на горизонте виднеется земля... Но по карте до ближайшей суши — острова Фипса — оставалось 30 миль.

ИЗ ДНЕВНИКА ХЕРБЕРТА:

«27.5.69. Мы были не больше чем в семи милях от острова на превосходном гладком льду. Я подумал, что, быть может, уже сегодня мы выйдем на берег. Впервые за все время нашего путешествия я почувствовал, что мы действительно сумеем осуществить задуманное. Правда, до тех пор, пока вы не ощутите землю под ногами, нельзя быть уверенным ни в чем — лед беспрестанно движется, и все может случиться.

Аллан и Кен шли впереди, Аллан — ведущим. Больная спина, похоже, больше его не тревожит. Я с трудом мог различить их. Рой и я двигались параллельным курсом на расстоянии метров двадцати друг от друга. Мы сидели в санях и переговаривались. Так незаметно прошел час. Вдруг я заметил, что расстояние между нами и Алланом с Кеном сокращается: они были уже в четырех, а то и трех милях от острова, когда почему-то свернули вправо. Подъехав поближе, мы поняли, в чем дело.

Льдина кончилась. Это не был береговой припай, по которому мы надеялись въехать на сушу. От острова нас отделяла широкая полоса воды и битого льда...

В этот день Аллан натерпелся страху, повстречав белого медведя. Ружья у Аллана не было, а Кен отстал на приличное расстояние. Тогда Аллан достал ракетницу и направил ее дуло на медведя. Если бы пришлось стрелять, в лучшем случае выстрел мог лишь напугать зверя. Но стрелять не пришлось. Медведь сам повернул в сторону».

К вечеру 27 мая Херберт решил все же попытаться выбраться на берег. Четыре упряжки покинули крепкое ледяное поле и начали осторожно продвигаться по движущемуся льду.

Это рискованное решение было во многом продиктовано известиями, полученными из Англии.

Кеннет Хеджес — врач экспедиции, знаток джиу-джитсу, акваланга, парашюта и... тропических джунглей

Согласно предварительному графику экспедиция должна была финишировать в поселке Лонгиербиен 21 июня, в день летнего равноденствия. Там ее должен был ожидать английский ледокол «Эндьюранс». Несмотря на многие непредусмотренные задержки в пути, Херберт все еще надеялся уложиться в срок. Но выяснилось, что задуманный парадный финиш не сможет состояться независимо от воли и усилий путешественников. Во-первых, «Эндьюранс» не получил разрешения войти в территориальные воды Шпицбергена. Во-вторых, ледокол вышел в высокие широты на месяц раньше срока, и его капитан получил приказ повернуть обратно в Англию 20 июня.

Это означало, что экспедиция, находившаяся в 70 милях к северу от второго по величине острова Шпицбергенского архипелага — Северо-Восточной земли, должна была теперь двигаться не на юг, к своей запланированной цели, а почти точно на запад, навстречу ледоколу, от которого ее отделяло около 200 миль.

Идти к ледоколу было проще, быстрее, безопаснее. Путь же к архипелагу преграждала широкая (миль десять-пятнадцать) полоса быстродвижущегося льда. Временами этот «пролив» совсем освобождался от льда, а форсировать его было трудно. Но при удаче и настойчивости попытка могла завершиться успешно. Отказаться же от нее и повернуть к ледоколу — значило так и не ступить на сушу.

В этом случае трансарктическая экспедиция оказалась бы фактически незавершенной. Многолетняя подготовка и полтора года неимоверно мучительного пути пошли бы прахом.

Многие, наверное, не согласятся с таким жестоким выводом. Но для самого Уолли Херберта и его спутников решающим, если не единственным, фактором успеха экспедиции была еезавершенность. Участники путешествия судили себя по строгим законам спортивного кодекса. Когда и кому засчитывалось восхождение, если не были преодолены последние метры до вершины?

На одной из первых олимпиад итальянский марафонец Петри намного оторвался от своих соперников. До финишной ленточки оставался всего десяток метров, когда внезапно силы покинули его и он рухнул на дорожку. Потрясенные его мужеством судьи помогли Петри закончить дистанцию. Что такое несколько метров, когда позади осталось сорок два с лишним километра пути! Но последние метры решают все. Петри не смог закончить дистанцию самостоятельно и лишился поэтому золотой олимпийской медали.

Четырех англичан отделяли от «финишной ленточки» считанные мили. Позади остались тысячи миль. Но решающими были именно эти, последние.

...Херберт мечтал закончить путешествие в Лонгиербиене. Вот четыре упряжки выносят сани на гребень скалы. Внизу под ними открывается фьорд, и приветственные флаги трепещут на гафеле «Эндьюранс». Жители поселка выходят навстречу путешественникам. Лайки стремительно проносятся сквозь людской коридор к пристани...

Коль скоро парадный финал оказался недостижимым, Херберту надо было выбирать иной, «рабочий» вариант. Причем медлить с переменой курса на запад, к «Эндьюранс», было нельзя: 200 миль — это 200 миль. А весна уже буквально затопляла ледовую пустыню талыми водами. Каждый день задержки увеличивал степень риска. И полярники отчетливо сознавали, какого рода опасности подстерегают их в июне в открытом море на 82-й широте. Но на пути к ледоколу не было никаких островов!

Херберт решил все же попытаться пробиться к Шпицбергену. Понимая, однако, что препятствия на этом пути могут оказаться непреодолимыми и тогда экспедицию в целом ожидает фиаско, он предпочел сначала «застолбить» окончание «кроссинга» полярного бассейна десантом на остров Фипса. Как ни мал этот остров, он уже представлял собой участок европейской суши. Вступление на него давало формальное право считать цель экспедиции достигнутой. А там будь что будет...

Вот почему вечером 27 мая четыре упряжки сошли с крепкого льда и стали ощупью пробираться к берегу. Не успели пройти и полмили, как сани Херберта перевернулись в глубокой выемке, заполненной талой водой. Потом Херберт рассказывал, что в тот момент он отчетливо понял, какие ощущения испытывает черепаха, опрокинутая на спину. С помощью остальных членов экспедиции сани удалось поставить на полозья. К счастью, оказавшиеся в воде пакеты с фотопленками были хорошо запакованы. Прошли еще около мили и оказались на небольшой, метров 150 в диаметре, льдине, отделенной от берега широким разводьем. Разбили лагерь.

Херберту не спалось. То и дело он вылезал из палатки, чтобы взглянуть на остров. Льдину медленно несло под углом к нему со скоростью один километр в час. К завтраку до берега уже было каких-нибудь четыреста метров. Но к вечеру стало ясно, что льдину проносит мимо острова.

Течение, во власти которого находились путешественники, влекло их льдину в пролив между островом Фипса и соседним совсем уж крохотным островом под названием Смолл Блэкборд — Грифельная Доска (1 На советских картах этот остров носит норвежское имя Весле-Тавлеё. — Прим. ред.). Оставалось надеяться, что в нешироком проливе создастся ледовая пробка и тогда можно будет высадиться на земную твердь.

Из дневника Херберта:

«Как только льдины столкнулись, мы снялись с места и направились к Грифельной Доске. Это была обычная гранитная скала около трехсот метров вышиной; но с того места, откуда мы к ней приближались, она выглядела очень живописно. Отвесные черные стены, облака, венчающие вершину, игра солнечных бликов на камнях. Я немного отстал от остальных, остановившись, чтоб зарядить кинокамеру. Аллан поджидал меня. Но когда я догнал его, мы обнаружили, что между нами и Кеном с Роем образовалась быстро расширяющаяся трещина...»

Когда туман, разлучивший на время путешественников, рассеялся и Херберт с Джиллом наконец сумели перебраться через разводье к своим спутникам, те рассказали, что подошли метров на сорок к скалам, но выбраться на сушу так и не сумели: вода...

Спустилась ночь, и, выбрав льдину попрочнее, англичане разбили лагерь. Херберт передал по радио на борт «Эндьюранс» отчет о событиях дня. Он сообщил капитану, что отказывается от дальнейших попыток высадки и идет к ледоколу.

На следующий день сообщение Херберта появилось в газете «Таймс» под заголовком: «Англичане ограблены. 50 метров тонкого льда лишили их заслуженного триумфа. Арктическую экспедицию уносит дрейфом прочь от суши».

Но в то утро, когда вышла газета, путешественников ожидал приятный сюрприз.

ИЗ ДНЕВНИКА ХЕРБЕРТА:

«В эту ночь мы почти не спали, несмотря на смертельную усталость. Когда рассвело, мы с радостью обнаружили: дрейф поменялся, и мы снова приблизились к острову. От края льдины, на которой мы находились, до берега было не больше сотни метров, заполненных раскрошенным льдом. Лед почти не двигался, так как был приперт нашей и другими льдинами к берегу. Можно было попытаться вступить на него, хотя какую тяжесть он способен выдержать, никто, конечно, рассчитать не мог. Рой остался на кромке льдины с надувной резиновой лодкой, я же, зарядив 3 фотоаппарата и 2 кинокамеры, отправился посмотреть, как идут дела у Кена и Аллана. Они прорубали ступеньки для спуска с нашей льдины на соседнюю.

Пока я шел к ним, они решили проверить, далеко ли можно пройти в этом направлении. Это была просто рекогносцировка: возможна ли высадка? Я вернулся к Рою и как раз стоял рядом с ним, когда мы увидели две фигурки, карабкающиеся по скалам. Кен и Аллан все-таки вылезли на берег!

Я со всех ног помчался к ним, чтобы заснять момент высадки. Событие застало меня врасплох. Я бежал изо всех сил, но встретил их уже, когда они шли обратно. Лед становился все более предательским. Рисковать второй вылазкой на остров, по-видимому, было нельзя.

Пока я размышлял. Рой завопил издали, что лед начинает двигаться, и мы повернули назад. Лед буквально расползался под нами. Все пришло в движение, крутилось, вертелось, переворачивалось. С огромным трудом нам удалось вскарабкаться обратно на нашу льдину, а уж думать о том, чтоб вновь перебраться на ту сторону, не приходилось. Вот так.

В результате у нас так и не оказалось фотографии, запечатлевшей исторический момент. Но Аллан и Кен оказались достаточно предусмотрительными, чтобы прихватить с собой пару скальных осколков: крошечный камешек взял себе Кен, а кусочек побольше, размером с чайную ложку, они принесли для меня.

Это осколок гранита. Скептики, конечно, могут сказать, что мы несли его с собой всю дорогу через Арктический океан. Вероятно, ответ им может быть лишь один: пошлите геолога на остров Смолл Блэкборд, и пусть он проверит, есть ли там подобный сорт гранита».

В этих отрывках из дневника Херберта каждая фраза таит в себе отзвук огромной душевной травмы, пережитой руководителем экспедиции в тот день в нескольких метрах от крутого края Грифельной Доски. Язвительные укоры в адрес возможных скептиков еще раз показывают, с какой серьезностью относился Херберт к моменту соприкосновения с финишной точкой. И то, что сам он не сумел преодолеть несколько последних метров, ему представлялось как большое личное поражение. Он счел нужным публично оправдаться в этой неудаче, но, по существу, он оправдывался перед самим собой.

«Мы не плясали от радости в тот момент, — напишет позднее в своей книге Херберт. — Скорее, мы испытывали безразличие. Только двое из нас выбрались на берег, точно так же, как лишь Хиллари и Тенцинг достигли вершины Эвереста. Очень жаль, что окончательный успех достался лишь двум членам экспедиции. Для полного удовлетворения, я думаю, нужно, чтобы все совершили это одновременно. Одним словом, все произошло совсем не так, как мечталось...»

Зная Херберта, нетрудно почувствовать, с какой силой его тянул к себе берег. Попытаться совершить вторую вылазку было рискованно. Но начальнику экспедиции понадобилось найти в себе двойное мужество для того, чтобы отказаться от риска. Хладнокровие опытного полярника, ответственного за безопасность своих товарищей, возобладало над страстным желанием лично осуществить последний шаг на пути к цели, которой он отдал шесть лет жизни.

Формально, в соответствии с правилами, установленными самими путешественниками, экспедиция была завершена. Об этом были тут же посланы радиограммы в Англию. Херберт поздравлял с успехом тех, кто «руководил» экспедицией в Лондоне. Но хотя цель экспедиции была достигнута, путь еще не был завершен и таил впереди немало неожиданностей.

Среди поздравительных телеграмм, полученных экспедицией на другой день, была одна особенно примечательная и особенно теплая. Ее прислал англичанин, который недавно сам завершил свой «кроссинг». Робин Нокс-Джонсон стал первым яхтсменом, совершившим плавание в одиночку вокруг света без единой остановки и, таким образом, выигравшим гонку на приз газеты «Санди таймс». Робин радировал:«Фантастично! Предлагаю объединить усилия и пересечь планету по экватору пешком и под парусом. Там теплее».

Но и на 80° северной широты в начале июня уже довольно тепло. Лед таял под ногами участников экспедиции. Четыре упряжки бежали теперь прямо к ледоколу. По иронии судьбы сам ледокол стоял среди крепкого, устойчивого льда, о каком только и могли мечтать пешие полярники. А им самим приходилось по-прежнему пробираться сквозь ледяное крошево.

Между тем снова возникла сложная проблема финиширования. Не удовлетворенный тем, что произошло у Грифельной Доски, Херберт надеялся разыграть другой сценарий финиша.

«Мы заспорили о том, что делать дальше, — рассказывает Херберт. — Опираясь на свой опыт военного врача, Кен рассматривал вертолет как часть корабля и считал, что нам достаточно добраться до сферы действия ледокольной авиации. Признавая логичность подобного аргумента, я, как, впрочем, и Рой и Аллан, все же не считал такой финал достаточно впечатлительным. Нам хотелось во что бы то ни стало самим дойти до корабля. Рой даже настаивал на возможности выполнения первоначального нашего плана с финишем в Лонгйербиене. С 21 июня еще было время осуществить задуманное. Но «Эндьюранс» не мог ждать...»

Капитан «Эндьюранс» Питер Бьюканан каждый день беседовал с Хербертом по радио. Он настаивал на скорейшем «свертывании пожитков»: не позднее 25 июня ледокол должен был вернуться в Портсмут для подготовки к плаванию в Антарктике.

«Я буду чувствовать себя крайне разочарованным, даже убитым, если экспедиция закончится воздушной эвакуацией», — отвечал ему Херберт.

В течение двух дней радиосвязь между ледоколом и экспедицией не возобновлялась. Наконец 9 июня Херберт снова появился в эфире. В этот день координаты полярников составляли 80° 27' северной широты и 17° 30' восточной долготы. Между ледоколом и полярниками было еще 46 миль.

11 июня капитан Бьюканан отдал приказ снять экспедицию со льда. Завершился последний, 476-й день трансарктического пути.

На палубе «Эндьюранс» четверо безумно усталых англичан заново вспоминали опыт жизни в условиях цивилизации.

— Я соскучился по душу и хорошей кухне, — сказал Уолли в своем первом интервью, — но нас не покидает грусть при мысли о расставании с нашей спартанской жизнью. Мы уже привыкли к самым суровым условиям, а то, что нам предстоит, кажется таким чуждым. Был даже момент, когда я поймал себя на мысли: а не повернуть ли упряжку вспять, не махнуть ли обратно через полюс на Аляску?

Я бы хотел когда-нибудь вновь совершить нечто подобное. Но я не становлюсь моложе, да и все труднее найти на карте маршрут для первопроходного путешествия. Должно быть, кое-где еще остались неизведанные места, возможно в Южной Америке. Я, во всяком случае, не возражаю отправиться куда-нибудь потеплее.

Летний лагерь, разбитый на половине маршрута. В нем экспедиция провела восьминедельные каникулы, пока холод не сковал разводья и не позволил продолжить путь.

— Ваши планы не изменились? По-прежнему тянет к экватору?

— Нет, не изменились, — отвечает Уолли. — По-прежнему тянет к полюсу.

Мы беседуем в небольшой лондонской квартире Херберта на первом этаже дома № 30 на Кадоган-плейс через четыре месяца после окончания экспедиции. Тихая квартира, тихая улица.

В двух шагах отсюда Слоун-сквер, Кингс-роуд — суетливый центр Лондона, известный на весь мир своими домами «Большой моды». Тротуары Кингс-роуд возвышаются как помосты для манекенщиц. В толчее меж помостов звезды поп-музыки, отпрыски нефтяных шейхов и преуспевающие парикмахеры прогуливают свои «мерседесы», «бентли», «ягуары». Если бы не было Южного полюса, следовало бы сказать, что этот зазывно орущий мир полярно противоположен суровому молчанию Арктики.

«Я не беглец от жизни, но в Лондоне мне дышится с трудом», — ответил Уолли одному корреспонденту, спросившему, не была ли для него идея пересечь полярный бассейн всего лишь способом убежать от действительности.

— Трансарктида была для вас делом жизни. Что вы чувствуете сейчас, когда она завершилась?

Наш вопрос не застает Херберта врасплох.

— Знаете, на меньшее я теперь не согласен. Хиллари меня предупреждал перед стартом: потом, мол, станет пусто. Пока не стало. Пишу книгу. Одну — «Через вершину мира» — уже издали. Но работать над ней пришлось второпях, чтобы уложиться в контрактный срок. Полный отчет потребует многих месяцев. Кроме того, готовлюсь переменить профессию — решил целиком посвятить себя киносъемке. Начну со знакомого — с полярных районов. Первая киноэкспедиция состоится уже будущим летом. В этом деле много простора для открывателя.

— Удовлетворен ли ваш аппетит к приключениям?

— Эта страсть ненасытна. Но, знаете, я не люблю, когда нашу экспедицию просто причисляют к приключениям. Мои спутники проделали титаническую научную работу. Специалисты были поражены, когда ознакомились с ее объемом. Мы ведь ни на день не прерывали наблюдений, как бы трудно ни приходилось. К тому же мы фиксировали каждый свой шаг, каждую минуту бодрствования и сна. Приключение?! Да! Ноприключение ради науки.Не ради приключения как такового. Меня критикуют. Утверждают: экспедиция дорого стоила. Но ведь государственных средств мы не тратили. Так что налогоплательщики не в обиде. А те деньги, что брали в долг, мы или отработали, или отрабатываем. Я вот никак не могу вылезти из долгов. Висят и висят, просто камень на шее.

Есть полюс!

Расплатиться с долгами, пошедшими для уплаты за снаряжение, Уолли Херберту тем более тяжело, что экспедиция не получила так называемого рекламного резонанса. Обычно торговые фирмы соперничают между собой и поднимают гонорары за использование в своих зазывных объявлениях имен известных людей. Но Херберт и его спутники не приобрели ценности на «рынке имен». О них, о самой экспедиции вообще быстро замолчали с момента возвращения домой. Ни торжеств, ни наград, ни простого отзвука.

А ведь в обычаях Англии щедро венчать лаврами своих путешественников. Рыцарского звания «сэр» были удостоены Хиллари, Фукс, Чичестер, Роуз. Множеством разного рода регалий были отмечены успешное восхождение на Джомолунгму, пересечение Антарктиды на вездеходах, кругосветные плавания яхтсменов. Херберт не получил до сих пор даже медали. Хотя нельзя не согласиться с «Санди таймс», что в ряду других достижений английских путепроходцев четверке Херберта досталась, быть может, самая сложная задача, потребовавшая незаурядного мужества в течение 477 дней.

Причиной намеренного замалчивания экспедиции корреспондент «Санди таймс» Питер Данн считает разлад между участниками похода и их лондонскими опекунами. Разлад открыто проявился после несчастного случая с Джиллом. Но в его основе, указывает Данн, лежит различие социальных уровней.

Данн приводит характерный разговор между одним из патронов экспедиции и радистом Чёрчем.

— Вы, конечно, служили? — интересуется титулованный вельможа. — В авиации? Очевидно, командиром эскадрильи?

— Я серая скотинка, — отрезал Чёрч.

Комитет, созданный в Лондоне для руководства экспедицией, состоял сплошь из представителей генералитета, бывших чинов колониальной администрации, директоров старых банковских домов. На недослужившегося сержанта Херберта они смотрели свысока, равно как и на сына плотника Джилла, и сына докера Кернера.

Не просто свысока. Они рассматривали участников экспедиции как своих служащих, получивших почетное задание командования. По свидетельству Данна, Херберт был вынужден сносить такое обхождение, когда решалась участь похода. Но он ответил резкостью на окрик из Лондона, когда экспедиция была в разгаре.

Неповиновение Херберта, как видите, было материально наказано опавшей вокруг него завесой молчания. Первый англичанин на Северном полюсе стал просто «благородным мужланом».

— Я никому ничем не обязан, — говорит нам Херберт. — Вы знаете, когда мы беседовали в первый раз, тогда, в декабре, мне было трудно пожимать руки; пальцы непосильно болели от непрерывной работы на машинке. Я сидел за машинкой по 10—12 часов в день, отпечатывая сотни писем с просьбой о поддержке. Нет, их (несложно понять, кого он имеет в виду) расположение и опека мне не нужны.

Остров Грифельная Доска, которому было суждено стать финишем полуторагодовой экспедиции.

На прощание Херберт протянул нам свою только что вышедшую книгу «Через вершину мира». Дарственная надпись гласила:

«Кульминацией путешествия был не тот момент, когда мы увидели землю, а тот, когда с земли мы оглядывались на лед, через который прошли».

— Я до сих пор не знаю, как же мы сделали это, — прибавил он почти всерьез.

Мы возвращались от Херберта по до отказа забитой машинами автостраде. Путь нам подсказывали расставленные здесь в избытке дорожные знаки. Вот слева появился еще один: «Осторожно, впереди скользкая дорога».

Дорожные знаки — величайшее благодеяние цивилизации. Но отчего человека так нестерпимо тянет туда, где еще не расставлены знаки предупреждения и где на тысячи километров вперед мерцает лишь один указатель:

«Впереди — Опасно!»

А. Ефремов, соб. корр. «Комсомольской правды», М. Кондратьева, соб. корр. «Вокруг света» в Лондоне

Ключевые слова: Северный полюс
Просмотров: 4918