Остальная Европа — южнее...

01 марта 1970 года, 00:00

Фото автора

Была уже полночь, но на палубе нашего теплохода толпились пассажиры, боясь проспать самое интересное: макушку Европы.

Ее мы достигли глубокой ночью. Нет человека, который не сообщил бы в своих путевых записях с этих широт, что в действительности материк Европы кончается довольно невзрачным мысом Нордкином, тогда как прославленный Нордкап — всего лишь северная оконечность острова Магаре, отделенного от материка нешироким проливом.

Карел Чапек считал, что Европа выбрала Нордкап своей самой северной точкой просто из-за неравнодушия к эффектам. Уж если оконечность, то пусть и выглядит соответственно! В самом деле, разве можно сравнить тяжелую отвесную глыбу Нордкапа с невзрачным, каким-то будничным Нордкином?

В конце концов не обижены оба мыса: ученые-географы признают Нордкин, а красивые дипломы, подтверждающие, что такой-то бесстрашный путешественник действительно достиг самой северной точки Европы, получают туристы, посетившие Нордкап.

Во фьорде рядом с макушкой Европы расположился и самый северный город этой части мира — Хаммерфест. Я заранее решил, что начну в Хаммерфесте с паломничества к «Меридиану». Он был виден еще с теплохода. Вернее, не «он», а «она» — полированная колонна, увенчанная позеленевшим бронзовым глобусом. Родная сестра ее воздвигнута в прошлом веке на Дунае, возле Измаила.

Между этими двумя точками лежит знаменитая русско-скандинавская дуга. Наш крупнейший астроном Василий Яковлевич Струве руководил ее измерением из конца в конец, точно по меридиану. Дугу измеряли вручную, прошагав со стальными лентами всю Европу. Дело в том, что длину меридиана обычно определяют с помощью астрономических методов. При этом никто не мог сказать, какова была при подобных измерениях ошибка. Вот для выяснения, как теперь говорят, порядка точности и был произведен этот трудоемкий, масштабный эксперимент. Его результаты, несомненно, были важны для уже законченных измерений и для будущих. В мире бушевали войны, перекраивались границы государств, сменялись на тронах самодержцы, а отряды русских, шведских, норвежских геодезистов методически преодолевали на земной поверхности градус за градусом. Они вышли в путь вскоре после изгнания Наполеона из России. Весть о восстании декабристов застала их за работой. Они закончили измерения лишь в канун Крымской войны.

Золотые буквы на розоватом граните напоминают нам сегодня, что именно здесь, в Хаммерфесте, на широте 70°40'11,3" находится северная оконечность гигантской дуги. Имена геодезистов не названы. Сказано лишь, что работы производились «по повелению и под покровительством императоров Александра I, Николая I и короля Оскара I» и что «геометры трех наций трудились с 1816 по 1852 год».

Колонна поставлена на невысоком скалистом мысу, защищающем гавань. Ее окружают яркие красные домики. Тут же здание школы. Неподалеку нефтяной резервуар «Эссо». Все буднично и обычно.

Но в те минуты, когда под ударами морского ветра я стоял возле колонны, мне, бывшему изыскателю-геодезисту, представлялась лишь полынная степь, рыжие суслики, горстка запыленных людей, буссоль на треноге и поблескивание стальной измерительной ленты...

Вы хотели бы жить на юге?

Над городом скалистые склоны. Свободного места больше нет, горы тесно зажали городские кварталы.

Гитлеровцы жгли Хаммерфест в ветреный день. Сгорело все. Город отстроен на совершенно пустом месте. Его домики, в сущности, стандартны и угнетали бы своим однообразием. Но краски, краски! Волшебницы и обманщицы!

Мне казалось, что нелепо выкрасить половину дома в один цвет, половину — в другой. А тут красят. Одна половина синяя, другая — как яичный желток. Один владелец разбил под окнами своей половины цветничок, другой предпочитает траву. И ничего, совсем даже ничего!

Нас сопровождает Аксель Валь, коренастый, неторопливый, нос горбинкой. Мы знаем о нем только, что он, Аксель Валь, и будет показывать нам город. Ему, видимо, около пятидесяти, он тщательно, со вкусом одет, подчеркнуто корректен, немногословен.

В центре гавани по-хозяйски расположились розовато-серые здания заводского типа. На главном — видимые издали буквы: «Финдус». Этот концерн, занимающийся скупкой и переработкой рыбы, имеет отделения во многих норвежских городах. Здесь, сказал нам Валь, на него работают около тысячи человек. А всех жителей в Хаммерфесте — семь тысяч. Понятно, что от «Финдуса» тут многое зависит.

— В «Финдусе» есть швейцарские капиталы, — заметил Валь. — Это не чисто национальное предприятие.

— А велика ли доля швейцарцев?

— Не могу вам сказать. Нужно навести справки. Постараюсь узнать к вечеру. Или завтра утром.

Норвежец редко ответит сразу. Он подумает. Не в том дело, что норвежец медлителен, — он хочет ответить точно, достоверно, а никак не приблизительно. Если он не знает точно, когда построен мост, то скажет примерно так:

— Я не знаю определенно, но, возможно, это было пять лет назад. Надо уточнить.

Он спросит одного, другого, третьего прохожего. Да, мост открыли пять лет назад, в июне, хотя один господин считает, что это было в начале июля.

У озера на окраине Хаммерфеста стоит самый большой дом в городе. Смотришь снаружи — шесть этажей. Войдешь — только три. Три этажа двухэтажных квартир. В каждой один выход и внутренняя лестница.

Пронзительной красоты рассветы и закаты полярного неба встречают и провожают рыбаков, обитателей макушки Европы.

Семейство Кристиансен занимает квартиру в этом доме. Нам отведен ее второй этаж. Я живу в комнате сына. Ему семнадцать. Паренек — в море, ушел на суденышке вместе с рыбаками: отец считает, что пора переходить к трудовой жизни.

Хаммерфест для Кристиансенов — южный город. Осмунд Кристиансен долго работал бухгалтером, если я не ошибаюсь, на Шпицбергене. Он редко улыбается, говорит медленно, с большими паузами. Я готов был бы приписать это влиянию снежной пустыни и долгих полярных ночей, но живость характера Герд Кристиансен, которая провела на севере почти столько же лет, сколько ее муж, опровергает такое предположение.

Четвертый член семьи Кристиансен — очаровательная Ева, гибкая, тонкая, грациозная. Она школьница.

Вечером пришел Аксель Валь. Начинается неторопливый разговор о жизни северян.

— Отсюда до Осло примерно столько же, сколько от Осло до Гибралтара, — говорит Аксель. — К тому же здесь нет железных дорог. Море — вот наша железная дорога. Чтобы выпить кружку пива и переброситься словечком с добрым знакомым, северянин готов пройти десятки километров. Люди живут разбросанно. Здесь, особенно в маленьких поселках, до всего далеко. Далеко до церкви, врача, школы. Я читал где-то: месяцы темной полярной ночи гасят энергию и истощают юмор. Вы слышали, наверное, что наш город первым в Европе осветил улицы электричеством? Это не от богатства, а по необходимости. Почти семьдесят зимних дней солнце забывает о Хаммерфесте. Но люди не покидают этот край.

— Недаром, верно, — вспомнил я вслух, — на стене холла вашей ратуши по-латыни и по-норвежски написано: «Усердие людей покоряет природу».

— Это верно. Природой наших людей не запугаешь. Они патриоты. Считают, что морошка — лучшая в мире ягода. Думаю, что раз человек готов идти весь день по тундре ради короткой встречи с другом, то это делает дружбу более крепкой. Да, трудно нам, откровенно говоря, найти дело на юге.

— Ева, а вы хотели бы жить на юге? — спрашиваю я.

— О, да! — горячо вырывается у Евы.

Отец понимающе смотрит на дочь:

— Это потому, что она видела Крым.

На разделку рыбы в сезон подключается и стар и млад.Дверь, распахнутая в Арктику

О Крыме я вспомнил в Тромсё: на клумбах цвели тюльпаны. По переулкам буйно зеленели «пальмы Тромсё», взглянув на которые хотелось воскликнуть: «Не может быть!»—до того эти трехметровые могучие растения напоминали вытянутый с помощью неведомого эликсира роста наш скромный борщевик. Как потом я узнал, это и был наш борщевик, семена которого моряки-тромсейцы завезли из Игарки. Попав в относительно мягкий, влажный климат, сибиряк показал свою могучую натуру.

В центральных кварталах было заметно, что даже этот самый крупный из норвежских северных городов сохранял спокойное достоинство, не мельтешил, не лез в глаза назойливой рекламой, не старался казаться «маленькой столицей».

Жена Теодора Драйзера вспоминала, как во время путешествия по Норвегии писатель, удивленный отсутствием привычного для него ажиотажа, иронически заметил, что этого одного достаточно для того, чтобы средний американец посчитал бы всю страну ни к черту не годной: «Как! Здесь никто не поет: «Да, сэр, это моя крошка»? Боже мой, но ведь это совершенно пропащая страна!»

Если на юге Норвегии с тех пор произошли некоторые перемены, то север ее по-прежнему остается «пропащим» и упрямо не американизирует свой облик.

В парке Тромсё устроен музей. Боевые топоры, мечи, наконечники стрел эпохи викингов мне приходилось видеть и в других норвежских музеях. Но один экспонат был единственным в своем роде: драная, выцветшая шляпа из черного фетра с обрывками парадных кистей.

Эту шляпу носил полярный путешественник Биллем Баренц, погибший в 1597 году в Ледяной гавани у северной оконечности Новой Земли.

Другие экспонаты также относились к экспедициям, которые никогда не будут забыты летописью полярных исследований. Многие из них не миновали Тромсё. Здесь снаряжались их корабли и пополнялись экипажи. Из тридцати моряков «Фрама» двое — штурман Якобсен и гарпунщик Педерсен — были родом из Тромсё, третий, моряк Бентсен, заглянул на «Фрам» во время стоянки судна в тромсейской гавани, да так и остался на корабле, став любимцем команды.

Профиль Амундсена

Руал Амундсен через несколько минут покинет Тромсё.

В левой руке у него небольшой свиток. Может быть, карта, может — сводка погоды. Погода была так себе. Но он решил лететь.

Амундсен смотрит на крутые зеленые склоны за синью пролива. Он видит их последний раз. Он не знает, что прощается с ними.

Не так давно знаменитый полярный исследователь сказал журналистам, что уходит на покой, сделав все, что было им задумано в жизни. Он первым из людей достиг Южного полюса. Его рука, водрузившая флаг на южном конце земной оси, сбросила затем вымпел с дирижабля, плывущего в небе над Северным полюсом. Он покорил Северо-Западный проход на купленной здесь, в Тромсё, крохотной одномачтовой яхте «Иоа». Его экспедиция на судне «Мод» была третьей в мире, преодолевшей Северо-Восточный проход. К Амундсену прижизненно пришла слава одного из величайших путешественников двадцатого столетия.

И вот он, старый человек, с лицом, изборожденным морщинами, стоит у сини вод, на пороге последнего своего часа. Голова не покрыта, капюшон полярного костюма откинут назад. Сейчас Амундсен шагнет к берегу, где его ждет лодка. Неподалеку покачивается на волне гидросамолет «Латам».

Телеграф сообщит миру: сегодня, 17 июня 1928 года, известный полярный путешественник Руал Амундсен с экипажем французского летчика Гильбо вылетел на поиски Нобиле и его людей с дирижабля «Италия», потерпевшего катастрофу во льдах.

Потом земля услышит позывные «Латама» и запрос сводки погоды. После этого связь оборвется надолго. Навсегда. Лишь одному радисту покажется, что он поймал на мгновение слабый сигнал бедствия.

Мы до сих пор не знаем, что произошло в воздухе. Осенью рыбаки заметили на волнах странный предмет. Они не сразу опознали в нем поплавок гидросамолета. А позднее море принесло пустой бак из-под бензина. На нем разобрали надпись: «Латам».

Мне посчастливилось однажды видеть Руала Амундсена. Это было за год до его гибели. В газетах появилось сообщение, что знаменитый путешественник скорым поездом возвращается из Японии на родину через Сибирь. У меня и двух моих приятелей засела мысль — добыть автограф! В те годы сбор автографов и состязания в ответах на вопросы викторин были массовыми школьными поветриями.

Скорый в наш город приходил поздно вечером и стоял по расписанию несколько минут. Мы дежурили на вокзале. На беду, поезд опаздывал. К полуночи осталось лишь двое журналистов, секретарь горсовета и еще несколько человек, которых мы не знали. Впрочем, были еще конкуренты-мальчишки, как видно, тоже любители автографов.

Отрывисто ударил станционный колокол. Это был сигнал: скорый вышел с последней станции. Вот и яркие огни паровоза. В составе всего пять вагонов. Встречающие торопятся к третьему.

Встречающие уже в вагоне. Может, Амундсен выйдет вместе с ними подышать июльским ночным воздухом?

— Вот он! Вот он! — раздается мальчишеский вопль.

Это он, герой Арктики! Сквозь зеркальное окно вагона виден его орлиный профиль. Он что-то говорит, кивает головой. Хоть бы вышел на минутку! Но уже дважды ударил в колокол дежурный по станции. Из вагона торопливо спускаются журналисты. И в тамбуре появляется он. Но боже мой, в каком виде! Странная куртка, как у циркача (о существовании пижам сибирские мальчишки в те годы не слыхивали), и не гигант вовсе, разве что чуть выше среднего роста. Лишь лицо такое, как на портрете: профиль старого мудрого вождя индейцев...

Это лицо и запечатлел скульптор Карл Паульсен на памятнике в Тромсё. А поближе к берегу в розовый гранит вделана плита, начертаны имена членов экипажа «Латама»: Гильбо, Дитрихсен, Ва ленте, де Кувервиль, Брази.

Георг Габриельсен принимает гостей

В Вардё много членов общества «Норвегия — Советский Союз». Но на встречу с нами собрались и просто любопытные, услышавшие о том, что среди русских есть артистка, кукла которой читает по-норвежски уморительную лекцию о любви.

Меня представили как автора повести о Фритьофе Нансене. Коротко рассказав о новинках советской литературы, я спросил, нет лн среди слушателей или среди их знакомых тех, кто встречался с Нансеном. Через минуту пришла записка: «Я видел Нансена. Буду рад встретить советских гостей у себя дома завтра вечером. Георг Габриельсен».

...Георг Габриельсен оказался рослым седовласым человеком, которому можно было дать и пятьдесят пять, и шестьдесят пять: перевалив за полсотни, сухопарые норвежцы в общем меняются мало. Оказалось, что Габриельсену скоро семьдесят семь.

В большой комнате висели в рамках два диплома, подтверждающие, что наш хозяин получил награды «За отличную помощь в развитии рыболовства».

— Да, так оно и было, — произнес г-н Габриельсен, снимая со стены одну рамочку и внимательно разглядывая диплом. — Я действительно рыбак. Мои отец и дед — тоже. Наша семья переселилась сюда со своей фермы в долине Гудбрансдален еще в тысяча семьсот сорок третьем году. С тех пор все Габриельсены ловят рыбу. Сорок лет назад был создан профсоюз рыбаков, и я вступил в него одним из первых. Когда мы задумали создать здесь, в Вардё, рыбацкий кооператив, Габриельсены не стали ждать, пока раскачаются другие...

Может, с возрастом у Габриельсена появилась странная привычка — он замолкал на полуфразе, минуту сосредоточенно молчал, а потом переводил разговор на совершенно другую тему. Вот так и сейчас — помолчав, он сказал мне:

— Так вот, я видел Нансена. Но это было не в тот год, когда он вернулся из похода на «Фраме», а позднее. Это было после того, как мы, норвежцы, разорвали унию со Швецией и получили независимость. Нансен приехал в Вардё вместе с Миккельсеном, который тогда был нашим первым премьер-министром. А народ хотел, чтобы премьер-министром был Нансен. Наверное, Миккельсену не очень-то нравилось слушать крики: «Возьми руль, Фритьоф Нансен!» Однако Нансен не хотел брать руль, он хотел снова уйти в ледяную пустыню.

И вот они оба приехали в Вардё. Тогда надо было решать, будет ли Норвегия республикой или монархией. Все жители собрались возле церкви. Миккельсен и Нансен стали говорить о том, что, конечно, республика лучше, но что великие державы обещали быстро признать независимость Норвегии лишь в том случае, если норвежцами станет управлять король. Значит, будет лучше, если норвежцы выберут себе короля. Так они говорили, а один наш рыбак слушал, слушал, да вдруг как заорет во всю глотку: «Правильно! Долой короля! Да здравствует Нансен!»

Выждав, когда мы кончили смеяться, рассказчик взял с полки альбом со снимками старого Вардё — такого, каким его видел Нансен. Гитлеровцы спалили здание почты, оттуда были посланы первые телеграммы о возвращении героев; однако он, Габриельсен, может показать место, где оно стояло.

— А что, не могло так быть, что телеграммы Нансена принимал Адам Эгеде-Ниссен? — спрашиваю я.

Нет, Габриельсен не думает, чтобы это было возможно. Нансен вернулся в 1896 году, а Эгеде-Ниссен, будущий председатель Коммунистической партии Норвегии, стал почтмейстером в Вардё годом позже. Габриельсен хорошо помнит, как Эгеде-Ниссен на русских судах, возвращающихся с рыбой в Архангельск, отправлял нелегальные брошюры, которые друзья Ленина печатали за границей. А потом он же, Эгеде-Ниссен, стал печатать такие брошюры в местной типографии, где ему помогали русские наборщики-эмигранты. К сожалению, здание типографии разрушили гитлеровцы...

— Сын Эгеде-Ниссена, Адам-младший, лечил китобоев. Когда началась война, он стал военным врачом. Сюда он вернулся, когда русские стали гнать оккупантов с севера Норвегии. Это было осенью сорок четвертого года, и тогда мы по-настоящему узнали, что русские — наши друзья. Вы видели памятник советскому солдату в Киркенесе? Если бы не подоспели ваши, гитлеровцы взорвали бы штольни, куда от них укрылись киркенесцы. Гитлеровцы сожгли Киркенес. Они вообще, отступая, оставляли за собой пустыню. Вот в это время сюда и вернулся Адам Эгеде-Ниссен, высокий такой парень, он лечил норвежцев и русских, раненных в боях с гитлеровцами.

Старый рыбак прошел к книжной полке и стал рыться в журналах, что-то бормоча.

— Ага, вот!

Габриельсен протянул нам толстый том в красивом переплете. «Наши погибшие, 1939—1945 годы» — написано было на обложке.

— Прочтите там, где закладка.

— «Габриельсен Кристофер, рыбак из Вардё, родился 28 апреля 1904 года...»

— Это мой брат, — тихо сказал хозяин. — Здесь четыре таких тома. В них названы все погибшие в те годы. Одиннадцать тысяч коротких биографий. Эти памятные книги можно купить. Но семьи погибших получили их бесплатно.

Поставив том на полку, хозяин спросил, не изданы ли и в Советском Союзе подобные книги?

— Нет, — ответили мы ему. — Не изданы. Одиннадцать тысяч — это четыре тома. Если считать и погибших мирных жителей и замученных гитлеровцами военнопленных, мы потеряли в войну двадцать миллионов человек. Их имена заняли бы, заняли бы... Да, больше семи тысяч таких томов...

Небольшая площадка над бездной. За спиной горная тундра, замшелые камни, олени, ищущие корм. Пахнущий талым снегом холодный ветер дует оттуда, из горного мира, заставляет поднимать воротники пиджаков и плащей.

А внизу, в бездне, длинный зеленый остров, лишь отчасти занятый кварталами Тромсё. Прозрачные дали не замутнены заводскими дымами. С птичьего полета видно дорогу, по которой отправилась в поход вокруг севера Евразии «Вега» Норденшельда, ушел с надеждой и вернулся с триумфом «Фрам», над которой последний раз взлетел Руал Амундсен.

По синему стеклу пролива скользит к белому мосту белый корабль. Он идет в водах, раскрытых в северные просторы, в водах, откуда вот уже несколько столетий уходят навстречу неведомому неробкие, ищущие люди.

Георгий Кублицкий

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 5197