Минуя Кабо Торментозо

Край света

Не сразу, не вдруг обживал человек Землю. То, что лежало за пределами ведомого, вначале было для него ничто, затем домыслом, где внутри границ, очерченных фантазией, жили летающие гипербореи, песьеголовые чудища да одноглазые циклопы. Античный человек Европы точно знал, где лежит край света — он был помечен Геркулесовыми столбами. Да и у других народов существовал свой край света, отделявший привычное от неведомого, непонятного.

Но мог ли человек не заглянуть за этот край, не попробовать победить циклопов и не привести на родину «золотое руно»! Отважные мореходы — финикийцы, карфагеняне, викинги, португальцы — перебрасывали мосты между цивилизациями, и края света раздвигались, отходили все дальше, дальше. «Navigare necsesse est» «Мореплавание — необходимость» — так кратко сформулировали свой девиз древние.

Вновь открытая земля щедро выстеливала перед открывателями свои нехоженые дороги. И вели они к новым приключениям, знаниям, богатствам. И к новому краю света. Добраться до оконечности новой земли, далекого материка становилось порой делом жизни — так это было, к примеру, для командора Бартоломео Диаша или казака Семена Дежнева.

Край света не раз был стартовой площадкой. С мыса Нордкап отправлялись в свой путь Нансен и Амундсен, Андре и Нобиле. Легенды до сих пор окружают ореолом тех смельчаков, что следом за Дрейком отваживались обогнуть мыс Горн, стоящий на страже Тихого и Атлантического океанов.

Шло время, и далекие мысы становились домом, люди покоряли и обживали неуютную, еще не возделанную землю. «Макушка Европы» — Хаммерфест, Тромсё, Вардё по праву разделили со всей Норвегией славу отважных морепроходцев и искусных рыболовов, ее города и люди вместе со всей Норвегией помнят и чтут и своих героев и героев дружественных стран-соседей, советских воинов, принесших освобождение от фашистского ига. Впрочем, случалось, да и случается в наши дни, что люди приходят к последнему берегу лишь для того, чтобы забрать у земли ее богатства, а потом уйти, не терзая себя мыслью, что станет с ней, покинутой землей, что стало уже с ее исконными, пусть немногочисленными обитателями. Такова печальная история коренного населения Патагонии и Огненной Земли, обреченного ныне на вымирание.

Своя судьба и у мыса Доброй Надежды. Сегодня его название звучит горькой насмешкой... «Добрая Надежда» в стране, где ненависть одних людей к другим, апартеид стали официальной, государственной политикой! И не пророчески ли звучит старое название этого мыса — «Мыс Бурь»... В этом номере вы прочтете о трех оконечностях Земли, трех точках на карте, у каждой из которых своя судьба.


Рисунок Гюстава Доре иллюстрирует знаменитый диалог Васко да Гамы с «Духом бурь» — Адамастором. А справа на фото: местопребывание Адамастора — сам мыс Доброй Надежды.

В детстве меня, как и каждого мальчишку, влекло в далекие края, где путешественника поджидали неоткрытые острова и непроходимые джунгли. Больше всего хотелось попасть в Африку, пройти ее пешком с севера на юг, выйти к мысу Доброй Надежды, залезть на Столовую гору и посмотреть с нее на океан. Так я представлял себе свое первое путешествие.

Прошло три десятка лет. Путешественником в полном смысле слова я не стал. Что же касается далеких стран, то судьба оказалась благосклонной ко мне, она немало гоняла меня по свету. Однако посмотреть со Столовой горы на океан так и не пришлось. Получилось наоборот: мне пришлось смотреть на эту гору с океана.

По иронии судьбы, не ступив ни разу на африканскую землю, я обогнул этот материк восемь раз и восемь раз смотрел на Столовую гору. Смотрел, смотрел... Но видел ее всего дважды, так как в пяти рейсах гора и вместе с нею оконечность Африки прятались в тумане, и один раз мы проходили мимо ночью.

Зато в те два раза, когда видимость была хорошей, мыс Доброй Надежды предстал мне точно таким, каким я видел его в детстве на старинных гравюрах деда и на фотографиях отца.

О появлении мыса дает знать крутая мертвая зыбь, присущая только этой широте. Длинные ряды пологих валов с южных просторов океана накатывают на африканский берег и, ударившись о него, возвращаются назад, чтобы тут же столкнуться со своими собратьями. Качает очень.

Скажу откровенно, какого-то особого впечатления мыс на меня не произвел. Да, действительно высок, да, в самом деле далеко выступает в море. Удивляет здесь другое: океан, казавшийся перед этим целых три недели пустым и необитаемым, здесь оживает —то и дело встречаются танкеры, сухогрузы, крупные лайнеры. Они как чайки после бури собираются в этом месте, чтобы через час-другой снова разлететься в разные края.

Моряки всех стран уже давно зовут его просто Мыс. И никто из лингвистов, пожалуй, не сможет толково объяснить, почему это так. Давайте поэтому примем объяснение любимого всеми моряками английского писателя Джозефа Конрада:

«Встреча произошла близ Мыса — я говорю, конечно, о мысе Доброй Надежды, которому открывший его португалец дал когда-то название «Мыс Бурь». И потому ли, что о бурях не следует помнить в море, где они бывают так часто, а о своих «добрых надеждах» люди боятся говорить, — но мыс этот стал безымянным, просто Мысом».

Фото автора

Многие по традиции считают, что мыс Доброй Надежды — самая южная точка Африканского материка. Вероятно, это впечатление складывается из-за мелкого масштаба карт полушарий. На них он действительно смотрится оконечностью. Фактически же Африка заканчивается мысом Игольным. Но, конечно, скромному Игольному нечего и думать тягаться в славе со своим знаменитым соседом, овеянным столькими легендами...

В поэме Луиса Камоэнса «Лузиады» есть красочное описание встречи командора да Гамы с «Духом бурь»:

«Вдруг ночью, когда мы бодрствовали на палубе, густое облако, поднявшись над головой, скрыло от нас звезды. Это была какая-то тень, страшный и мрачный призрак, один вид которого способен привести в трепет самых неустрашимых. В то же время слух наш поразил страшный шум, напоминавший грохот, который производят волны, налетающие на скалы, хотя небо и море не указывали на близость урагана...

В воздух вытянулся призрак необыкновенной величины, безобразие лица его соответствовало громадности роста. Знаменитый Колосс Родосский, считающийся одним из семи чудес света, высотой не мог сравниться с этим грозным привидением. Его отвратительные члены тела, казалось, были одушевлены невидимой силой: мерзость, грубость, жестокость были разлиты во всем его существе, черты лица его — какие-то унылые и мрачные; голова печально опущена на грудь, борода густая, длинная, всклокоченная; глаза сверкают, точно из темного рва исходит синевато-багровое, скорее кровавое, чем сверкающее пламя, цвет лица бледный, землистый; волосы курчавые, губы черноватые и зубы желтые... Он испускает оглушительный рев, который, казалось, исходит из глубочайших морских бездн. Волосы наши приподнялись на головах, его вид и голос леденили кровь в наших жилах.

Отважный Васко да Гама спрашивает чудище:

— Кто же ты? Нас удивляет твой рост, но угрозы твои не могут нас смутить.

И призрак отвечает мореплавателям:

— Я тот большой мыс, что вы, португальцы, зовете Мысом Бурь. Ни Птолемей, ни Плиний, ни Страбон, ни Помпоний меня не знали. Я стою здесь, на грани Африканского материка и южных стран. Я был братом Энкелода, Бриорея и других великанов, которых породила земля. Имя мое — Адамастор».

Летучий голландец № 1

Говорят, именно здесь появился Летучий голландец, и был он не голландцем, а чистокровным португальцем. Дело было так.

На протяжении всего XV века, стремясь пробиться морем в Индию, португальские мореплаватели не раз пытались обогнуть южную оконечность Африки. Сюда направляли бушприты своих каравелл знаменитые капитаны принца Генриха-мореплавателя — Нунью Триштан, Альвизе Кадамосто, Диогу Кан, Диего Голиз, По Фернандо. Но первым, кому это, наконец, удалось, был Бартоломео Диаш.

В августе 1488 года три корабля под его командованием вышли из Лиссабона, чтобы открыть дорогу в «Страну пряностей». Близ 33-го градуса южной широты, когда корабли находились у залива Святой Елены, поднялся сильный ветер. Боясь, что суда разобьет о прибрежные скалы, Диаш вывел их в открытый океан. Ветер перешел в шторм, и португальцы потеряли из виду берега Африки. Страшная буря трепала корабли, относя их все дальше к югу. Когда океан несколько успокоился, Диаш приказал взять курс на восток.

На кораблях начался ропот: потеряв надежду на спасение, моряки требовали повернуть обратно. Но, говорят, Диаш поклялся «всеми дьяволами», что, если он не обогнет проклятый мыс, то будет плавать до тех пор, пока с ним не случится то, что «будет угодно богу».

Несколько дней корабли шли на восток, но потерянный берег Африки все не показывался. Командор решил тогда, что, должно быть, уже обогнул южную оконечность Африки во время шторма. Чтобы убедиться в этом, он повернул корабли на север.

И вот на третий день показались горы. Диаш повел флотилию вдоль берега на восток. Достигнув широкой открытой в сторону океана бухты (это был залив Алгоа), он понял, что берег плавно поворачивал на северо-восток. Португалец не ошибся; его корабли, обогнув «проклятый мыс», вышли в Индийский океан, который ранее все считали замкнутым морем. Дорога к пряностям была открыта.

Но измученные долгими скитаниями в океане матросы взбунтовались и потребовали немедленного возвращения домой. Диаш был на этот раз вынужден уступить и повернул обратно, так и не добравшись до Индии и не обретя славы первого европейца, приплывшего в «Страну пряностей».

Идя обратно на запад вдоль южной оконечности Африки, Диаш увидел далеко выступающий в море мыс. В память о пережитом здесь двухнедельном шторме португальский мореход назвал его Кабо Торментозо — Мыс Бурь.

В декабре 1488 года Бартоломео Диаш вернулся в Лиссабон. Король Жуан II, выслушав доклад своего капитана, повелел переименовать Кабо Торментозо в мыс Доброй Надежды. Ведь открытие дало, наконец, португальцам надежду достигнуть морским путем Индии.

Надежда эта сбылась лишь через десятилетие, в 1498 году, когда другой португалец — Васко да Гама — высадился в Индии. Отчаянные плавания португальцев в районе Мыса Бурь, невиданные в других широтах штормы породили у мореходов начала XVI века фантастические рассказы об обитавшем у мыса «Духе бурь» — Адамасторе.

Но вернемся к Бартоломео Диашу, первым явившемуся на свидание с Адамастором.

По возвращении в Лиссабон моряки его экипажа разнесли по пристаням рассказ о своем несчастном плавании. В порту стали открыто говорить, что за свою дерзость и страшную клятву Диаш был проклят богом и обречен стать вечным рабом Кабо Торментозо.

Однако смелый капитан не побоялся вновь снарядить корабли и выйти в море... чтобы действительно стать легендой: 29 мая 1500 года корабль Бартоломео Диаша пропал без вести у Мыса Бурь...

Молва быстро превратила гибель Диаша в «исполнение воли божьей». Возвращающиеся из Индии португальские моряки клянутся, что видели своими глазами во время шторма у мыса Доброй Надежды его корабль... Так в истории мореплавания появляется первый Летучий голландец — вечный скиталец океана.

Русские в южной точке Африки

Что и говорить, оконечность Африканского материка — подходящее жилье для Адамастора: жертв здесь ему искать не приходилось, они были в избытке. И. А. Гончаров писал в своей великолепной путевой книге «Фрегат «Паллада»:

«Знаменитый мыс Доброй Надежды как будто совестится перед путешественниками за свое приторное название и долгом считает всякому из них напомнить, что у него было прежде другое, больше ему к лицу. И в самом деле, редкое судно не испытывает шторма у древнего Мыса Бурь».

И еще:

«Исполинские скалы, почти совсем черные от ветра, как зубцы громадной крепости, ограждают южный берег Африки. Здесь вечная борьба титанов — моря, ветров и гор, вечный прибой, почти вечные бури».

Природа как бы подшутила над людьми, создав у мыса Доброй Надежды бухту, известную под названием Столовый залив. Это один из красивейших и в то же время один из самых коварных заливов на свете. На дне Столового залива нашли свою могилу сотни кораблей. Иногда здесь гибли разом целые эскадры...

Русский мореплаватель Василий Михайлович Головнин, переживший за свою долгую жизнь не один десяток штормов, писал после бури в Столовом заливе:

«У меня нет сил изобразить словами, что я почувствовал, смотря на столь величественную и ужасную картину природы, едва предвестник ее, густое облако, одело непроницаемой пеленой Столовую гору и начало спускаться по крутому ее склону, заслонило затем собою соседние горы, Львиную и Чертову, и налегло на город, как налетел страшный порыв и заблистала яркая молния, освещая наступивший мрак, она давала возможность устрашенному зрителю видеть кипящее море и поднимающиеся горы волн. На судах, стоявших в Столовом заливе, ломались стеньги, и некоторые дрейфовали с якорями».

Кстати сказать, Василий Михайлович пережил эту бурю не по своей воле. И обстоятельства его пребывания в Кейптауне столь интересны, что о них стоит рассказать подробно.

25 июля 1807 года русский шлюп «Диана» под командованием В. М. Головнина снялся с Кронштадтского рейда в кругосветное плавание для открытия новых земель в северной части Тихого океана. Помимо различных научных исследований в океане, «Диане» поручено было доставить 6 тысяч пудов судовых запасов для Сибирской военной флотилии, Камчатки, Охотского края и Русской Америки.

21 апреля 1808 года «Диана» вошла в Саймонс-бей, бухту по соседству с Капштадтом (Кейптауном) на мысе Доброй Надежды. И тут английские власти наложили на корабль арест. Оказалось, что за время плавания между Англией и Россией было объявлено состояние войны. Начальник английской эскадры, стоявшей на рейде, заявил командиру русского корабля, что ввиду того, что пропуск был выдан ему британским адмиралтейством до объявления войны, он не вправе отпустить «Диану» из колонии до получения указаний из Лондона. На протест Головнина адмирал заявил, что, если бы «Диана» вообще не имела пропуска британского адмиралтейства, она была бы захвачена как военный трофей.

После восьми месяцев стоянки «Дианы» в заливе Саймонс-бей из английского адмиралтейства пришли какие-то бумаги. Головнину сказали, что о «Диане» в них не упоминается...

Прошло еще несколько месяцев. Начальник морской станции адмирал Барти всячески притеснял русских моряков, отказывал в продовольствии.

У русского капитана возник тогда смелый план побега из Саймонс-бея.

«Когда я уверился, — писал позже Головнин, — что по этому делу между англичанами и мною справедливость на моей стороне, то я решил, не теряя первого удобного случая, извлечь порученную мне команду из угрожавшей нам крайности и плыть прямо в Камчатку».

План Головнина был исключительно смелым. Заметим, что «Диана» стояла в глубине залива, недалеко от флагманского корабля англичан «Прозерпина», кругом были английские фрегаты, мимо которых нужно было проходить. К тому же на «Диане» почти кончился запас свежей провизии и оставалось совсем мало галет.

Шло время, а подходящего случая для осуществления намеченного плана не представлялось. Когда дул благоприятный ветер, на рейде оказывались английские военные корабли, совершенно готовые к отплытию, когда они отсутствовали — не было попутного ветра. «Наконец, 16 мая 1809 года, — пишет Головнин, — задул крепкий ветер. На вице-адмиральском корабле паруса не были привязаны, а другие военные суда, превосходящие «Диану», не были готовы идти в море.

...Я приготовился к походу. Едва успели мы переменить место, как со стоявшего недалеко от нас судна тотчас дали знать на вице-адмиральский корабль. Какие меры были приняты, чтобы остановить нас, мне неизвестно. На шлюпе все время была сохраняема глубокая тишина. Офицеры, гардемарины, унтер-офицеры и рядовые работали как один человек. В 10 вечера мы были в открытом океане... Арест наш на мысе Доброй Надежды продолжался год и 25 дней».

Эту историю я рассказал Джорджу Мёрдоку, капитану кувейтского теплохода «Аш-Шамиа», построенного в Советском Союзе, на котором я плавал гарантийным представителем. Шотландец внимательно, с видимым волнением, слушал меня, то и дело зажигая гаснувшую трубку. Капитан Мёрдок полностью опровергал ходячее представление о холодной сдержанности британцев. Когда я кончил читать ему отрывки из дневника Головнина, он со смаком хлопнул меня по плечу и сказал: «Молодец, капитан! Проскочил!»

Мы вышли на палубу, и Мёрдок стал прикидывать на глаз, каким путем скорее всего шла «Диана».

Выходило, что ей никак было не миновать мыс Дейнджер-Пойнти коварную подводную скалу, помеченную сейчас во всех лоциях.

— А вы знаете, мистер Скрьяджин, что именно здесь, у Дейнджер-Пойнта, родилась знаменитая формула: «Женщины и дети — вперед»? — спросил меня капитан.

Закон морского благородства

— В 1852 году британское адмиралтейство поручило капитану Сальмонду, командиру военного транспорта «Биркенхед», доставить из Англии на мыс Доброй Надежды несколько сот солдат с семьями, — начал свой рассказ Джордж Мёрдок.

7 января указанного года «Биркенхед», колесный паровой фрегат водоизмещением 200 тонн, имея на борту 638 человек, вышел из Куинстауна к южным берегам Африки. 23 февраля корабль бросил якорь в заливе Саймонс-бей, где губернатор вручил капитану приказ следовать в залив Алгоа. Утром 26 февраля, закончив необходимые приготовления к плаванию, судно вышло в море.

Первая ночь плавания была тихая и ясная, на небе светились звезды. Корабль огибал мыс со скоростью 9—10 узлов, с левого борта на расстоянии трех-четырех миль виднелись береговые скалы. Слабое дуновение легкого западного ветра было едва ощутимо, только крутая мертвая зыбь длинными медленными грядами валила со стороны океана к берегу.

Было почти два часа ночи, когда «Биркенхед» с полного хода ударился о подводный камень. Вода, ворвавшаяся через огромную пробоину в носовой части, в одну минуту затопила жилое отделение, в котором спокойно спали солдаты. Несчастные едва успели выскочить на верхнюю палубу. Капитан Сальмонд имел неосторожность дать машине задний ход Это только ускорило момент окончательной гибели судна. Если бы не было предпринято попытки сдвинуть тонущий корабль с места, то успели бы спустить на воду все шлюпки. Когда же корабль соскользнул днищем с камней, вода быстро залила топки. Теперь страшная развязка приближалась. Прошло еще две-три минуты, и судно, переломившись впереди мидель-шпангоута, стало погружаться в воду. При этом фок-мачта и дымовая труба повалились на палубу, задавив многих людей.

На «Биркенхеде» поднялась страшная паника, люди давились у спасательных шлюпок. Тогда капитан громовым голосом приказал солдатам построиться в ряды на палубе. Те повиновались, встав во фронт. Барабанщики забили дробь. Тут-то и прозвучала знаменитая команда:

— Женщины и дети — вперед!

Пассажиры, которым первым было предоставлено право спасения, стали сходить в шлюпки. Никто из солдат не тронулся с места. Шесть шлюпок смогли спасти лишь 184 человека. Остальные 454 человека погибли, но среди них не было ни одной женщины или ребенка.

Теперь уже я после рассказа капитана в волнении никак не мог вытащить из пачки сигарету.

— Драме у Дейнджер-Пойнта Редьярд Киплинг посвятил поэму, — торжественно сказал мне шотландец, — а король Пруссии приказал зачитать обстоятельства гибели «Биркенхеда» перед каждым полком своей армии как пример воинской доблести.

С Мёрдоком мы вместе поднялись на крыло ходового мостика. Капитан молчал. Я смотрел на угрюмые скалы, похожие на сломанные зубы призрачного великана, и вспоминал названия многочисленных мысов, далеко выступающих в море; Дейнджер-Пойнт, Хэнглин, Каоин — вместительные кладбища многих сотен кораблей. Опасны ли они сейчас, когда каждое торговое судно снабжено радиолокатором, эхолотом и прочими хитроумными приборами? Опасны ли эти ветры, постоянно катящие океанские волны в сторону берега? Пожалуй, нет. Человек нашел на них управу.

Мы повели разговор о законах морского благородства — о том, что фраза капитана «Биркенхеда» без изменений вошла в морской кодекс, о традициях взаимопомощи и взаимной выручки в море, о том, что моряку легко плавать, лишь когда он знает, что есть надежный берег...

А между тем мы шли мимо Кейптауна...

Лев Скрягин наш. спец. корр.

Мыс Доброй Надежды — Лондон — Москва

 
# Вопрос-Ответ