Себя преодолеть

01 января 1970 года, 00:00

 Я считаю, что причина большинства болезней, кроме чумы, оспы и других инфекционных заболеваний, кроется в состоянии угнетенности и прежде всего эмоциональной подавленности. Недуги можно научиться преодолевать. Сюда не следует относить последствия несчастных случаев. Так, укус гадюки, от которого я чуть не умер в одиннадцать лет, был, безусловно, несчастным случаем...

Фото автора

Хотя и несчастный случай может многому научить. Мальчишкой я, предоставленный самому себе, бегал целыми днями по лесам Северного Девона, выискивая птичьи гнезда. Вся острота ощущения состояла в том, чтобы сперва обнаружить гнездо в каком-нибудь на первый взгляд неприступном месте, а потом суметь добраться до него. Однажды я полез к гнезду и сорвался с верхушки дуба высотой футов в сорок. Ударившись о землю, я довольно долго лежал без движения и гадал, откуда исходит боль. Спустя минут десять я пошевелился и с изумлением констатировал, что все кости целы. С тех пор при каждом серьезном падении я всегда поступал так же — полностью расслаблялся и осторожно по очереди шевелил конечностями.

В семнадцать лет я нанялся в Лейсестершире на ферму за пять шиллингов в неделю. Жизнь на ферме казалась мне рабством. За семь месяцев работы от зари до зари выпало всего полдня выходных. В темноте, до работы в поле, нужно было передоить всех коров (с тех пор я пью молоко без всякого удовольствия). В результате у меня неожиданно открылся ревматизм в плечах; просыпаясь, я не мог поднять над головой руки. Это могло быть и следствием перенапряжения — мне приходилось одному взваливать на телегу двухсотфунтовые мешки с зерном. Однако я твердо убежден, что основной причиной болезни было состояние душевного гнета, постоянное ощущение своей беспросветной забитости.

1929 год (мне шел тогда двадцать восьмой) прошел у меня довольно бурно. Сначала я отправился в Америку, чтобы подобрать там самый надежный, а главное, самый непривередливый одноместный самолет. Под непривередливым я понимаю самолет легкий в управлении, послушный и без всяких хитроумных штучек. Впервые я поднялся в воздух самостоятельно 13 августа в Англии, а 25 октября уже отправился в пробный полет вокруг Европы через Югославию, Румынию и Польшу. 20 декабря я вылетел из Кройдона в Великобритании. До меня только один пилот пролетел трассу Англия — Австралия в одиночку: 10 000 миль за 15 дней. Я хотел пролететь ее быстрее, но в конце концов был просто рад, что долетел благополучно. Я был поражен встречей, устроенной мне в Сиднее: в воздухе меня ждал эскорт из десяти самолетов, на аэродроме Мэскот собрались тысячи людей... Результат встречи оказался для меня неожиданным: через месяц, находясь в Новой Зеландии, я был на грани нервного расстройства. И дело тут не в том, что на мне сказался сам полет. Конечно, длительный одиночный перелет был по тем временам довольно рискованной затеей. Промежуточные посадки были опасны, трудно было определить заранее, удастся ли посадить машину на случайном травяном поле и не ткнется ли она куда носом; информацию о метеоусловиях получить было нелегко; полет омрачали долгие и нудные переговоры с таможенными и другими властями, заботы о пище и горючем, причем через все это приходилось проходить дважды в день, часто в разных странах. Кабина самолета «Джипси Мот» была открытая, и мне по двенадцать часов в день надо было выдерживать напор ветра, дувшего со скоростью до девяноста миль в час.

Фото автора

Понятно, я был измотан, но уверен, что не этим было вызвано мое нервное истощение. Дело было в нервном перенапряжении: взрыв неожиданной популярности в Австралии вынудил меня общаться с тысячами новых людей.

Я стал избегать всякого общества. На прогулке один вид идущего мне навстречу человека вызывал нервную дрожь.

Недавно я прочел биографию Эми Джонсон, которая пролетела по моему маршруту несколько месяцев спустя. Так вот, она прошла через те же муки; судя по тому, что говорили ей врачи, она была тогда на грани безумия. И я охотно верю этому.

Я решил засесть за книгу, надеясь таким путем избавиться от кошмаров. Выходил я только по ночам, чтобы размяться и прикатить домой несколько бочек морской воды для успокоительных ванн.

Оглядываясь назад с высоты своего опыта, я прихожу к убеждению, что поправился бы куда быстрее, если бы изо дня в день придерживался своего теперешнего режима. Но в те годы, когда время было так дорого, заниматься физическими упражнениями казалось смешным. Если бы молодость знала, если бы старость могла!

Тем не менее честолюбие мое не унималось. За полгода до своего двадцатидевятилетия я с головой ушел в подготовку к новому, куда более трудному перелету. Я задумал кругосветный полет, первым этапом которого был бы перелет через Тасманово море из Новой Зеландии в Австралию. В наши дни в этом полете нет ничего душещипательного». Вас просто перевозят по воздуху, как в автобусе. Для меня же этот перелет по трудности, опасности и радости борьбы остался навсегда величайшим приключением моей жизни.

Трудности были вкратце следующие: это была первая попытка «сольного полета» по данному маршруту, а значит, как во всяком новом деле, здесь вас подстерегала неизвестность. Само по себе расстояние не велико, примерно полпути через Атлантический океан между Ирландией и Ньюфаундлендом, но, учитывая возможности моего «Джипси Мота», оно было громадным. Я мог преодолеть его только в три прыжка; к счастью, на пути лежали два крошечных островка. Садиться, правда, на этих островах было негде, а просить о расчистке посадочной полосы не стоило даже пытаться — самолетов там никогда раньше не видели. Поэтому я решил превратить «Джипси Мот» в гидросамолет.

Да, но вначале нужно было научиться управлять им. Так как до меня никто не совершал еще столь дальнего одиночного перелета, мне предстояло решить, как я буду причаливать, заправляться и взлетать. Однако труднее всего было обнаружить в океане эти острова.

Радионавигационного оборудования еще не существовало, и я решил разработать собственную систему ориентировки по солнцу с помощью секстанта. Так еще никто не пытался вести самолет даже с экипажем (и, насколько я знаю, никто и после не пытался, потому что появились радиоприборы). Моя система должна была быть предельно точной: остров Лорд-Хау настолько мал, что я мог допустить отклонение всего в полградуса от места старта. Имея лишь девятичасовой запас горючего на восьмичасовой полет, я уже не смог бы вернуться или лететь куда-нибудь еще, если не найду своего острова.

Два года у меня ушло на подготовку к полету. В конце 1930 года, придя в отчаяние от множества встававших передо мной препятствий, я поставил в лесу палатку и прожил в ней две недели, отводя душу за рубкой леса. Так я изгонял из себя яд неверия в свои силы. Порой мне казалось, что трудности неодолимы. Было такое ощущение, будто на меня навели двустволку, и даже если удастся уклониться от первого выстрела, то второе дуло будет неотступно преследовать меня все время. Не выдержав напряжения, в начале 1931 года я свалился в постель. Любое, самое незначительное движение причиняло мучительную боль. Слезть с кровати я мог только ползком. Меня отправили в Оклендскую больницу, однако тамошние врачи не смогли объяснить причину моего недуга. Думается, таким странным образом природа заставила меня отдыхать...

Фото автора

Через несколько дней я вырвался из больницы, чтобы лететь. Навигационная система сработала отлично, и это было большой удачей, так как над островом Лорд-Хау гремел шторм, и я смог разглядеть его, только подойдя на пять миль. Могу сказать — я был счастлив. Более острых и захватывающих переживаний, чем при полете через Тасманово море, я до той поры не испытывал. Я был счастлив не только потому, что успешно сработала моя система, но и потому, что мне удалось в одиночку отремонтировать машину после того, как ее ночью потопил шторм в лагуне острова Лорд-Хау, пока я отсыпался на берегу.

Все обошлось как нельзя лучше, хотя были и маленькие неприятности: когда в Австралии машину поднимали из воды, крюком крана мне оторвало кончик пальца. Из Сиднея я продолжал полёт на север, чтобы попытаться первым облететь вокруг света в одиночку.

Я прошел две тысячи миль, миновал Большой Барьерный риф, затем Новую Гвинею, Филиппины, Китай, направляясь к Японии. Там-то я и сделал злополучную остановку в прибрежной гавани.

Японцам в то время повсюду мерещились шпионы. Заподозрили они и меня. Они приказали мне сесть в этой крошечной рыбацкой гавани и только в ней. По северному краю гавани тянулись телефонные провода. Поднявшись на следующий день в воздух, я тут же врезался в эти провода. «Джипси Мот» отшвырнуло назад, вошедшие в фанерный корпус провода пружиной кинули самолет на стенку гавани. Зрелище, надо думать, было великолепное. Мне остается сожалеть, что я не видел всего этого с земли...

Придя в себя, я решил, что умер и уже нахожусь на том свете, ибо видел какие-то неземные красные сумерки. Объяснялось это очень просто: я смотрел на мир сквозь пелену крови. Позже на мне насчитали тринадцать ран и переломов.

Вновь для меня начались испытания на выдержку. Хотя я порядком устал, пока вел машину до Японии, но до полного нервного истощения меня, как мне казалось, довела сверхвежливость японцев, вереницей тянувшихся мимо моей больничной койки для того, чтобы выразить свое соболезнование.

Спустя полгода, уже в Англии, я все еще не мог ездить в поезде без того, чтобы поминутно не выглядывать из окна, дабы убедиться, что линия свободна и крушения не произойдет. А уж въезд в туннель был для меня сплошным кошмаром.

Мне повезло: в Японии я попал в руки опытнейшего врача. Но он не говорил по-английски, а я по-японски. Может быть, поэтому я не сознавал тогда, насколько серьезно поврежден у меня позвоночник. Боли периодически навещали меня впоследствии целых десять лет. Часто во время их я испытывал сильное желание, иногда переходившее просто в необходимость, стоять на голове. Я подавлял эти порывы, считая их эксцентричными. Но многие годы спустя, начав проделывать по утрам целый комплекс упражнений, я научился стоять на голове. Убежден, что именно благодаря этому и другим упражнениям для растяжения позвоночника я избавился, наконец, от болей.

В 1951 году я решил всерьез заняться глазами. У меня очень сильная близорукость и астигматизм. Для людей с нормальным зрением поясняю: посмотрите на мир сквозь мощное увеличительное стекло, и вы узнаете, что значит быть близоруким; если же на небе вы видите вместо одного несколько лунных серпов, наложенных друг на друга, — это астигматизм. Многим самым сокровенным моим мечтам не суждено было сбыться по причине плохого зрения. Из-за него я не попал на флот. В колледже Мальборо, где мне до жути хотелось играть в регби, меня выгоняли с поля. И, верно, поделом.

Потом я увлекся боксом и в девятнадцать лет хотел сделаться профессионалом. Но о какой карьере может мечтать боксер, если он не видит зрачков своего противника?

Позже плохое зрение чуть не погубило мои планы в авиации. В самом начале своей летной карьеры я получил права пилота-любителя с условием, что буду носить особые очки, предписанные министерством авиации. Потом я пытался получить права гражданского пилота, дающие право работать на коммерческих линиях. Но для их получения требовалось безукоризненное зрение. Только много позже, уже совершив одиночный перелет из Англии в Австралию, я в порядке исключения стал обладателем этих прав.

Итак, в 1951 году я решил исправить свое зрение. Перед этим я прочел несколько книг, в которых рекомендовались различные методы лечения глаз. Задача состояла в том, чтобы изменить диаметр глазного яблока (для исцеления близорукости) и его форму (для исцеления астигматизма). В течение пятнадцати месяцев я трижды в день проводил сеансы лечения. Они состояли в основном из упражнений для шеи. Кроме того, следовало много и часто моргать, брызгать себе в глаза холодной водой, напрягаясь, смотреть сквозь пелену близорукости и периодически давать глазам отдых, закрывая их руками. Напряжение было невероятным. Иногда мне казалось, что какую-то долю секунды я вижу хорошо, и сердце мое наполнялось надеждой.

Зимой следующего года я поехал кататься на лыжах без очков. Это была самая большая глупость в моей жизни. Я упал и сломал лодыжку. Проверив свое зрение у врача, я убедился, что астигматизм остался неизменным, а близорукость уменьшилась самую малость — с 4 до 3 1/4 диоптрий. Полный крах! На следующий же день я снова надел очки.

В 1953 году я вновь затосковал по штурвалу. На этот раз я решил заняться парусным спортом и, чтобы быстро приобрести необходимые навыки, сразу принял участие в океанских соревнованиях. Теперь, оглядываясь назад, я просто поражаюсь, каким потрясающе невежественным я был на первых порах. Мое знакомство с судовождением и морской навигацией ограничивалось опытом, полученным еще при полетах на гидросамолете. Учился я быстро и, чтобы усложнить себе жизнь, подобрал команду из людей, знавших морское дело не больше, а то и меньше моего.

Настало время для моей яхты «Джипси Мот-II» принять участие в гонках через Северное море. Один из членов нашего экипажа, хвалившийся своим опытом, действовал нам на нервы в продолжение всего плавания. Наконец он сделал что-то показавшееся мне особенно глупым, и я вышел из себя. В тот же момент я почувствовал, как у меня в желудке под ребрами точно огнем полыхнуло.

На обратном пути в Англию я ежеминутно корчился от боли. Теперь я был рад, что плыл с экипажем и мог отлежаться. Впрочем, я уверен, что, плыви я в одиночку, ничего подобного со мной не произошло бы (Проблему совместимости характеров в данном случае Чичестер решает однозначно — плыть в одиночку. Это, конечно, следует отнести за счет особенностей его нервной организации, на что указывает в своем послесловии профессор И. А. Кассирский. У других путешественников, наоборот, присутствие спутников, общение с друзьями было важнейшим фактором моральной поддержки. Достаточно вспомнить недавний коллективный эксперимент советских исследователей по длительному пребыванию в замкнутом гермообъеме или путешествие на папирусной лодке «Ра» экипажа Тура Хейердала. — Прим. ред.).

В 1957 году я плавал на яхте уже четвертый сезон. Это был тяжелый для меня год бесконечных финансовых затруднений, к которым добавлялось напряжение соревнований. В этом сезоне я на «Джипси Мот-II» принимал участие в трех гонках королевского океанского яхт-клуба, а потом еще в четырех уже на яхте «Фигаро», принадлежавшей американцу Биллу Снайту. Но главное, с самого начала 1957 года я был занят постройкой новой яхты — «Джипси Мот-III».

Приходилось ломать голову не только над конструкцией, но и над тем, где добыть деньги и кому продать «Джипси Мот-II». Последней я посвящал каждый уикенд, стараясь привести ее в божеский вид после столь бурного сезона. Я работал не покладая рук. Нужно было, в частности, снять слой старой краски на полу бака. Приходилось ползать на коленях, вдыхая пары сильного химикалия для удаления краски. Люк был закрыт из-за холода. Долгое время я считал, что эти пары сожгли мне легкие и что именно тогда у меня началась болезнь легких. Теперь я считаю, что отравил свой организм множеством отрицательных эмоций — отчаянием, горечью, страхом, волнениями и усталостью. Отсюда, как всегда у меня бывало, начались все функциональные заболевания. Я начал кашлять и уже не выходил из своей комнаты. Потом последовал плеврит, абсцесс в легком и пневмония. Вскоре мне сказали, что у меня рак, и предложили лечь в больницу для удаления легкого. Хирург считал, что оперировать уже поздно, но в этом моя последняя надежда.

Фото автора

Жена наотрез отказалась дать согласие на операцию. Она считала, что легкие мои настолько поражены болезнью, что я погибну под ножом.

Мне иногда кажется, что выражение глаз навещавших меня друзей не дало мне умереть. Они смотрели так, словно видели меня в последний раз. Впоследствии мне часто говорили врачи и специалисты смежных профессий, что это был не рак, иначе я не вылечился бы. Я не авторитет в этих вопросах, но с трудом поверю, что девять опытнейших специалистов по легким могли ошибиться. Я своими глазами видел диагноз в истории болезни и своими ушами слышал, как при мне произносили приговор. Но я не впал в отчаяние, я верил в себя...

В 1960 году здоровье мое улучшилось настолько, что я мог взять старт в сложнейшей парусной гонке — в Первых трансатлантических соревнованиях одиночек (1 Подробнее о них мы писали в № 11 «Вокруг света» за 1968 год. Очерк Вэла Хауэлза «За кормой — одиночество». — Прим. ред.). «Джипси Мот» вышла победительницей. Но и без этого я был счастлив оказаться в своей стихии.

Через два года я принял участие во Вторых трансатлантических соревнованиях одиночек и пришел вторым, вслед за французом Эриком Табарли. Но в них уже не было того очарования. Делая что-то впервые, испытываешь удивительное, ни с чем не сравнимое чувство. Тогда, в 1960-м, путь казался опасным, полным неведомых препятствий. Но как только бывает пройден морской маршрут или совершен считавшийся ранее невозможным перелет, подобные вещи сразу же теряют остроту неизведанного.

В 1966 году я задумал новое большое дело. Я решил попробовать за кратчайший срок совершить в одиночку кругосветное плавание, обогнув три знаменитых мыса: Доброй Надежды, Лиуин (Австралия) и мыс Горн. В 50-х годах XIX века по этому пути шли клиперы, груженные золотом, а впоследствии шерстью и зерном, направляясь из Англии в Австралию и далее вокруг света обратно в Англию. Я задумал пройти этот путь довольно быстро, тягаясь в скорости со знаменитыми парусными клиперами. Только клиперы были суда водоизмещением в тысячу тонн и с ватерлинией в сто футов, а мое судно имело водоизмещение в десять тонн; их команда состояла из тридцати человек, а я был один на своей яхте. Я считал (и убежден в этом по сей день), что путь клиперов — самый рискованный в мире маршрут для небольшого судна.

Моей целью было пройти его в два этапа, пробыв в море по сто дней «а каждом отрезке пути. Для этого мне предстояло пройти без остановок 14 100 миль вначале и 15 500 миль затем.

Я считал, что для достижения цели необходимо продумать все самым тщательным образом и построить яхту специальной конструкции. Я обдумывал это плавание три года, и мне казалось, я предусмотрел все мелочи. Но с того момента, как была спущена на воду моя новая яхта, все пошло кувырком. Яхта была настолько чувствительна, что, стоило подуть свежему бризу, она ложилась набок и мачта принимала горизонтальное положение. Пришлось добавить в киль еще тонну свинца. Но и после этого я боялся думать, что сделают с ней волны и шквальные ветры южных морей.

Но об отступлении не могло быть и речи. Однажды во время тренировок в море я поскользнулся на мокром стекле люка в центре палубы, потерял опору и грохнулся на бедро. Через четыре дня начались боли, и ступню у меня наполовину парализовало. Этот частичный паралич, или, если термин не точен, полное онемение, поражал попеременно то одну, то другую часть ступни. Я как мальчишка не пошел к доктору — боялся, что тот попытается задержать меня на берегу.

Я проделывал массу упражнений, стремясь вернуть ноге подвижность. Однако прошло больше года, прежде чем я вновь уверенно встал на ноги.

Едва ли не больше боли в ноге меня мучила необходимость достать 12 тысяч фунтов для уплаты за яхту. В результате все лето, которое я предполагал посвятить упорным тренировкам при разных погодных условиях, я вынужден был отдать сложным деловым операциям и выкручиваться из долгов.

Я начал плавание поэтому в гораздо худшей форме, чем предполагал. Несомненно, это сыграло свою роль в том, что я добрался до Сиднея измученным. Кроме того, я рассчитывал много заниматься стряпней во время пути, для чего взял с собой несколько книг по вегетарианской кулинарии. Благим намерениям не суждено было осуществиться. С «Джипси Мот» не так легко было управиться, яхта требовала намного больше времени, чем я отводил ей в своих планах. Если бы я просто катался в свое удовольствие, все было бы ничего, но в сложном переходе готовить изысканные блюда было сумасшествием. Мне стоило немалых усилий воли просто выпекать хлеб из непросеянной муки, что очень важно для питания. Необходимые белки я предполагал получать в рыбе, но для ловли у меня не оставалось времени. Ко всему прочему все взятые яйца испортились в самом начале плавания. Я взял с собой глюкозу .для поднятия тонуса в тех случаях, когда потребуется затратить сразу много энергии, например если среди ночи вдруг начнется шторм. Препарат делал свое дело, но отбивал у меня аппетит, и я ел меньше, чем следовало. В результате я пребывал в полуистощенном состоянии.

К тому же меня доконали семь тяжелых дней пути у самого берега Австралии, где надо было идти против ветра и сильного южного течения, а автоматическое управление давно вышло из строя. Несколько ночей я почти совсем не спал — мешала близость берега. И наконец, какой там отдых, когда идешь к Сиднею в сопровождении флотилии из самых разнообразных судов и суденышек! Не удивительно, что я был измотан и походил на Мафусаила, когда, шатаясь, ступил на пристань в Сиднее. Сейчас, когда я пишу эти строки, со времени моего кругосветного плавания прошел год. Все, что я пережил за этот год, подтверждает мысль, высказанную мною вначале: здоровье определяется главным образом душевным состоянием человека. Когда я входил в Плимут, конечный пункт моего путешествия, за плечами у меня было сто девятнадцать дней пути, почти четыре месяца полного одиночества. После такого длительного уединения присутствие даже одного человека ужасно утомительно. Увидев же на склонах Саунда тучи народу (по данным мэра Плимута, там было около полумиллиона человек), я подумал: «Боже, я разбил себе жизнь этим плаванием».

Действительно, через неделю, находясь на борту «Джипси Мот-IV», стоявшей на своем старом причале в Кремилле, я неожиданно почувствовал головокружение. Днем я отлежался, но вечером на обеде у адмирала сэра Фицроя Тальбо мне стало не по себе. Едва сев за стол, я почувствовал, что сейчас потеряю сознание. Я попросил у хозяйки разрешения, незаметно удалиться, не нарушая вечера. Но меня уложили в кровать. Мне казалось, что мир уходит у меня из-под ног и я лечу в бесконечное пространство. Я решил, что умираю.

Очнулся я лежащим на полу, вокруг в полутьме сновали люди. Выяснилось, что у меня язва двенадцатиперстной кишки, и первое, что мне сделали в больнице, это влили в вены три четверти галлона новой крови. Хорошо, говорили доктора, что все это не случилось, когда я был один в море. Я же убежден, что в море ничего подобного со мной не произошло бы.

Я объясняю свою язву той громадной нагрузкой, которой стала для меня встреча со столькими новыми людьми и попытка понять их чувства и мысли. Это во-первых. А во-вторых (и это, может быть, главное), мне сразу же пришлось с головой заняться всеми финансовыми делами, поджидавшими меня на берегу во все время плавания.

Я провел четыре чудесных недели в больнице и чувствовал себя настолько хорошо, что прямо оттуда смог отправиться на «Джипси Мот-IV» в королевскую военно-морскую школу, где меня ожидала большая честь: королева возвела меня в рыцарское достоинство мечом самого Фрэнсиса Дрейка. Признаться, я порядком трусил. Чтобы побороть застенчивость, я пытался добиться раздвоения личности. Своему Я № 1 я приказал ничего не бояться и играть необходимую роль, а Я № 2 должен был следить, чтобы раб старался изо всех сил. Однако королева держалась очень свободно и, казалось, получала удовольствие от происходящего. Ко мне она отнеслась очень радушно и даже подсказала, что надо помахать в ответ на приветствия людей.

Потом в автомобилях мы проследовали по улицам Сити с лорд-мэром Лондона на другой большой прием. Снова грандиозное напряжение. А впереди были дела, работа над книгой и все тот же водоворот встреч и приемов.

Все это кончилось для меня очень печально: начались приступы астмы и злоключения с легкими. Если вы совершили кругосветное плавание, все думают, что вы здоровы как бык, и попробуйте объяснить, что в данный момент вы не в состоянии встать с постели! В конце концов мой доктор предписал мне строжайший режим, и лечение вместе с ежедневной зарядкой занимало у меня по три часа в день. На три месяца мне предписали прекратить все встречи, дела и общественную деятельность.

Прошел всего только месяц, и я почувствовал себя здоровым. Я начал думать над конструкцией следующей яхты «Джипси Мот-V», а это самый верный признак того, что очередной кризис позади.

Фрэнсис Чичестер

Перевела с английского А. Резникова



Механизмы мужества

Я с большим интересом прочел этот поучительный очерк Фрэнсиса Чичестера. Наш врачебный анализ приводит к такому заключению: знаменитый мореплаватель в личностном плане представляет собой весьма сложную натуру; у него крайне беспокойный, динамичный характер, острое влечение ко всему новому, захватывающему.

Я с большим интересом прочел этот поучительный очерк Фрэнсиса Чичестера. Наш врачебный анализ приводит к такому заключению: знаменитый мореплаватель в личностном плане представляет собой весьма сложную натуру; у него крайне беспокойный, динамичный характер, острое влечение ко всему новому, захватывающему.

Такая острота влечений сопряжена с нервными реакциями. При этом в учетный орган человека — кору головного мозга — все время поступают болезненные сигналы. Человек, если его мозг перевозбужден, как бы постоянно чувствует свой организм и его боли, а при острых ситуациях эти ощущения усиливаются. Вместе с тем структура незаурядной личности Чичестера отличается необычайной инициативностью, стремлением преодолевать величайшие трудности, — например, в 65 лет переплыть одному океан...

Именно так, «в борьбе двух начал» — огромной воли и ощущения «сдачи тела» — протекает жизнь Чичестера. И самое замечательное то, что Чичестер каждый раз довершает свои масштабные замыслы.

На основе своего опыта Чичестер построил теорию волевого преодоления болезней организма. Как врач, я вначале подошел к ней скептически. Мне показалось, что Чичестер полагает возможным побеждать напряжением воли и органические болезни. Тут надо прямо сказать: таких чудес не бывает. Сколько бы мы ни напрягали свою волю, мы не можем победить воспаление легких, рак, болезни крови и т. п. Максимум, что может сделать больной, — сопротивляться упадку духа, поднять нервную регуляцию. Но разве это так уж мало — способствовать устойчивости сердечно-сосудистой деятельности, перенесению операции?

Уместно здесь подробней остановиться на значении воспитания воли, волевой выдержки, значении силы духа в борьбе с подчас драматическими ситуациями. Когда эти механизмы мобилизуются, человек подавляет силой корковых «шорных» механизмов все «темные», «немые» (термин И. М. Сеченова и К. М. Быкова) тяжкие ощущения — слабость, тупые боли, неуверенность, страх и расстроенные функции органов (сердцебиение, ощущение нехватки воздуха и пр.). И как результат — победа над мнимыми болезнями, победа над самим собой.

Ведь вообще способность организма к самовосстановлению, к самообновлению поистине не знает пределов! Если организм не истощен до крайности, по сути, сам стресс, когда он доходит до предела, вызывает мобилизацию истраченных функций, приводит к самовосстановлению. Мне об этом не раз красочно рассказывал, объясняя свою теорию регенерации мертвой роговицы, наш знаменитый офтальмолог В. П. Филатов. С ним и самим случались весьма поучительные истории. На Кавказе он поднялся на высокую гору и вдруг — слабость, отказали ноги, холодный пот; в общем коллапс... Но именно в высшей точке этого коллапса пришло избавление: лицо покраснело, сердце стало биться сильно, мышцы обрели силу, и все прошло...

Уже давно многие ставят вопрос о возможности возникновения и устранения болевых ощущений под влиянием психического настроя. Сама возможность такого управления болью подмечена не только врачами, но и житейским наблюдением. На это, к примеру, указывает знаменитый философ И. Кант в своем трактате, озаглавленном: «О способности мужественного духа при помощи сублимации владеть своими болезненными ощущениями».

И. Кант, как известно, имел астеническую конституцию и отличался слабым здоровьем (к тому же у него была деформирована грудная клетка). Он часто жаловался на болезненные ощущения — отсюда его ипохондрия в детские и юношеские годы. Но в дальнейшем он огромным усилием воли научился не обращать внимания на болезненные ощущения («als ob mich gar nichts anginge» — «как будто со мной ничего не происходило») и смог переключиться на ту огромную умственную работу, которую он осуществлял.

«Никто не сомневается, — пишет он в своем трактате, — в том, что имеются воображаемые болезни и что некоторые люди больны не чем иным, как воображаемыми болезнями. Ничего нет более возможного и наилучшего, чем заставить себя вообразить, что ты здоров».

Кант усилием воли приучая себя не обращать внимания на жестокую боль при подагрических приступах, беспокоивших его до конца дней. Таким же приемом, что и Кант, пользовался и знаменитый математик Блез Паскаль, который для уничтожения мучительной зубной боли принимался тут же за решение труднейшей математической задачи. Очень хорошо подчеркнута роль подобных волевых импульсов в подавлении ощущений боли украинским писателем Ю. Яновским в книге «Всадники». Вот в кратком изложении эпизод из этой книги. Германские оккупанты и гетманцы арестовывают большевика-почтальона, знающего, где спрятано оружие для подготавливающегося восстания. И во время пыток ценою страшного напряжения воли он вырывает из памяти все, что знает.

«...Письмоносец же сидел безучастный и усилием воли изгонял понемногу из памяти те сведения, которых добивался от него капитан. Он забыл, что является членом подпольного комитета большевиков, что был на совещании, на котором назначили восстание на сегодняшнюю ночь. Он забыл место, куда закопал винтовку и пулемет, и это труднее всего было забыть и отодвинуть в такой укромный уголок памяти, чтобы никакая физическая боль не забралась сюда. Эта мысль об оружии покоилась бы там, как воспоминание далекого детства, озаряла бы и согревала его одинокую смерть и предсмертную последнюю боль».

На этом же принципе построено обезболивание родов или хирургической операции под гипнозом.

Чтобы читателю было понятно, какую огромную, решающую роль играет описанный механизм в функциональной мобилизации запасной энергии организма, приведем более простой пример.

Вот профессор, оратор, ученый должен выступить перед большой аудиторией. Он идет к кафедре и... не знает даже, что и как он скажет. Но вот он начал речь. На него смотрят сотни глаз, он ощущает аудиторию, жадно ловящую каждое его слово. Этого заряда достаточно. Привычные рефлексы вступают в силу. Речь полилась, мысли, научные данные складываются в порядок, в систему. О такой ситуации хорошо сказал Стендаль: «Без положительного заряда эмоций у меня нет мыслей».

Заканчивая, я хотел бы сказать следующее.

Очерк Чичестера произвел на меня сильное впечатление. Он раскрывает удивительные механизмы человеческого мужества, заставляет нас еще раз преклониться перед духовным богатством и величием духа такого человека, как Чичестер (о котором можно сказать, что он человек со слабым телом и — не будем скрывать — с неустойчивой и слабой нервной системой), восхититься упорством его борьбы за здоровье — духовное, психическое и физическое!

Комментарий академика АМН СССР профессора И. А. Кассирского

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 8883