Есть ли у диких животных завтрашний день?

01 января 1970 года, 00:00

 

Вошел в лес, как в море, — и канул. Вокруг чаща непотревоженная, фиолетовый сумрак под шатрами елея, звенящие на ветру сосны, дубы необхватные, ни следа, ни тропинки. Частый посвист птичьего крыла, блеснет над корневищем звериный глаз, мелькнет в ветвях узорный рог оленя — сорван с плеча самопал, и гулкое эхо будоражит тишину. А потом опять все тихо, тихо, и снова как ни в чем не бывало бьется в чаще горячий пульс жизни, как бился он за миллионы лет до человека.

Так было в Европе.

Расчерченная автострадами, вспаханная плугом, глядящая огнями заводов земля кольцом охватила лес, врезалась в его глубины просеками, перебросила через него канаты электролиний. И по изреженному, исхоженному лесу бредет человек с точным, прицельно бьющим современным ружьем, но в глухой тени уже не шевельнет крылом боровая птица, не вскинет голову олень, а след вепря простыл уже столетие назад.

Таково распространенное представление о сегодняшнем положении дел в густонаселенных районах.

Многое, однако, оказалось не совсем так, а иначе — сложней, увлекательней, когда в кают-компании «Вокруг света» мы услышали рассказ видного советского биолога-охотоведа профессора Андрея Григорьевича Банникова.

Знаете, где сейчас в Европе больше всего дичи? — спросил Андрей Григорьевич. И сам же ответил: — В таких высокоразвитых странах, как Дания, Чехословакия, Англия!

— Но ведь там интенсивное сельское хозяйство, там плотность населения — свыше ста человек на квадратный километр...

— А тем не менее на единицу площади там дичи больше всего. И, может быть, это покажется странным, тут нет ничего удивительного. Когда-то почти во всей Европе — об этом времени уже забыли — взаимоотношения между людьми и дикими, животными строились просто. Звери были сами по себе, человек со своим хозяйством сам по себе, охотники охотились, крестьяне оберегали стада от волков, тем все и кончалось. Ну и завершилось это в конце концов истреблением. Исчезли кабаны, стал большой редкостью благородный олень; где-то, кажется в Англии, лет сто назад поставили памятник последнему волку; в индустриальных странах девятнадцатый век, казалось бы, подвел черту под тем, что некогда было главой истории человечества — охотой. А сейчас происходят любопытнейшие вещи. В Шотландии, например, земледельцы нередко сами превращают свои поля в заросли кустарников, отдают угодья дикой природе, чтобы там селились и размножались вольные животные, птицы...

— Но не из-за любви же к природе они так поступают?

— Конечно. Побуждает их так поступать голая экономика. Мясо диких зверей и птиц содержит многие важные для человека аминокислоты и витамины, которых в мясе домашних животных не хватает. Поэтому ценится оно дороже. Поэтому в некоторых районах ряда стран оказалось выгодней создавать условия для процветания диких зверей и птиц, чем разводить скот. Человеку нужны, необходимы звери и птицы даже в самом прямом, утилитарном смысле. Известно, что в нашей стране доход от диких копытных и пернатых выше, чем от пушных. И это не потому, что мы мало заготавливаем пушнины, мы ее заготавливаем много, соболя, например, мы берем как в самые лучшие времена минувших столетий. Но мясной дичи мы заготавливаем еще больше, и резервы ее очень велики. Огромны они и в других странах. Скажем, в Польше «проблема зайца» выглядит таким образом: там в среднем на каждые сто гектаров приходится по двадцати пяти зайцев. А цена на мировом рынке пары зайцев — восемнадцать долларов (между прочим, тонна угля стоит значительно дешевле). Вот и считайте выгоду. С помощью биологии и математики польские ученые разрабатывают сейчас оптимальную структуру популяции (населения) зайцев и за счет этого собираются удесятерить эту свою статью доходов. Я нарочно нажимаю сейчас на меркантильную сторону дела, потому что представления многих об охоте и охотничьих хозяйствах строятся на чистых эмоциях.

— Скажите, а польские крестьяне, как они относятся к зайцам?

— Хорошо относятся. Я понимаю, что вы имеете в виду. Существует представление о якобы неустранимом антагонизме между дикой фауной и культурным сельским хозяйством, животноводством. Не существует такого антагонизма! При правильном научно обоснованном ведении хозяйства вообще никакого антагонизма быть не может. Наоборот. Вот серая куропатка. Там, где она есть, там, где ее много, там полям не нужны никакие химические меры защиты против насекомых-вредителей. Потому что серая куропатка защищает от них поля лучше всяких пестицидов. Там, где есть дичь, урожай всегда выше — что может быть лучше? Поэтому дикие звери и птицы снова приходят к нам, верней, мы их сами приводим к порогу своего дома. Я уж не говорю о том, что без них наша духовная жизнь гораздо беднее и суше, это обстоятельство важнейшее, но тут доказательства, думаю, излишни. Сейчас об этом много, умно и проникновенно пишут.

— Так что же, в перспективе мы, возможно, будем сознательно сокращать культурные ландшафты?

— Не думаю. Это коснется только малопродуктивных для сельскохозяйственных культур и животноводства районов. Особенно засушливых, где почва в результате выпаса разрушается необычайно легко. Выражение «овца открывает дорогу пустыне» не просто красивый оборот. А дикие копытные никогда не повреждают почвенный покров. Эволюция здесь все ювелирно отрегулировала; ведь если бы дикие копытные уничтожали пастбища, они просто погибли бы!

Использование достаточно продуктивных сельскохозяйственных угодий для разведения оленей в Шотландии и вилорогих антилоп в США определяется высокими ценами на мясо дичи и интересом к спортивной охоте. Положение в нашей стране иное. Наш путь — это не замена животноводства охотничьим хозяйством, а индустриальные методы разведения дичи и поддержания численности диких животных в зоне культурных ландшафтов на достаточно высоком уровне. Несомненно, что не менее восьмидесяти процентов сельскохозяйственных угодий могут быть местообитанием диких зверей и птиц с пользой для того же сельского хозяйства, если звери и птицы подобраны так, что они не вступают в противоречие с основной формой землепользования. Тем более неудоби, пустоши, от которых нам нет никакой выгоды, способны приносить значительный доход, если мы подумаем, кем и как их заселить. А лес? В лесу можно брать одну только древесину. А можно подходить к лесу комплексно: брать и древесину, и дичь, и ягоды, и грибы. Так вот во втором случае лес дает вдвое больший доход! Вдвое! Симбиоз сельского, лесного и охотничьего хозяйства — вот что сейчас главное. В той же Чехословакии или Венгрии — высокоразвитое сельское хозяйство, но это страны также и высокоразвитого охотничьего хозяйства. На полях и неудобях там серая куропатка, косуля, фазан, в немногочисленных лесах — лань и благородный олень (да, да, тот самый «исчезнувший» благородный олень!). И диких животных там много, очень много.

Вспомним фазана. Он завоевал всю Европу! Но каким образом? Вот это очень любопытно — каким образом. Фазанов выводят в инкубаторах, и подросших цыплят затем выпускают. На этом все заботы человека кончаются.

Фазаны, как и положено диким птицам, сами кормят себя. Они питаются насекомыми и, следовательно, все лето охраняют поля. А осенью они начинают поедать семена, но при этом семена одних только сорняков. Осенью на них устраивают охоту. В северных странах их выбивают стопроцентно, поскольку фазаны не могут там зимовать. А весной цыплята снова выходят из инкубаторов.

То же самое сейчас делают с уткой в Италии и Югославии. Кроме того, уток там еще тренируют, чтобы они летали строго определенными путями, — так легче добыть их осенью.

Вот это и есть индустрия охотничьего хозяйства. Та самая техника, которая некогда вытеснила диких животных и едва совсем не уничтожила их, теперь возрождает фауну в грандиозных масштабах.

— А как обстоит дело у нас?

— Нам тоже есть чем гордиться. Помню, когда я еще был студентом, профессор демонстрировал нам рога последнего лося, убитого в Подмосковье. А теперь лоси заходят в Москву... Мы спасли их. А сайгаки? Исчезающее животное — казалось, немного времени, и оно вообще погибнет, а сколько их теперь! Их сейчас около двух миллионов, и мы теперь ежегодно и без ущерба для воспроизводства берем 200—300 тысяч животных. О соболях я уже говорил — они были на грани гибели, мы их восстановили полностью. Восстановлен кабан, косуля. Поголовье северного оленя за последние годы возросло в три-четыре раза. Хорошо идет расселение бобра — мы уже снова начинаем собирать «урожай» бобровых шкурок, хотя до идеала еще далеко. В скором времени мы восстановим благородного оленя. Восстановим горного кавказского козла — тура. Восстановим серну. И это отнюдь не все.

— А какое место в этой индустрии занимают звероводческие фермы? Разводить там диких зверей, вероятно, и проще и дешевле.

— Смотря каких. Звероводческие фермы — неотъемлемая часть нашего хозяйства, где удалось достичь выдающихся успехов. Цветная норка, например. Нет такого зверя в природе, не было и нет, его создали люди. О красоте его меха говорить не приходится. Тут звероводческие фермы незаменимы. При разведении лис и некоторых других животных они тоже незаменимы. Но мы не собирались и не собираемся разводить в клетках, допустим, крупных копытных, белку — это абсурдно и с точки зрения биологии и с точки зрения экономики. Для них у нас есть охотничьи хозяйства, есть заповедники, мы расселяем их, умножаем их численность, регулируем поголовье, но жили они и будут жить на воле.

— Все-таки это уже не совсем воля. Дикие животные, которых разводят индустриально, расселяют согласно научным рекомендациям и заготавливают промышленными методами, — это уже отчасти полудомашние животные.

— Можно рассматривать проблему и так. Человек должен брать на себя роль управляющего природой. И если он рачительный хозяин, что ж, это прекрасно. Такой хозяин улучшает природу, помогает ей, лечит ее. Сейчас мы еще находимся меж двумя полюсами. На одном полюсе, скажем, звероводческие фермы, а на другом — животные, которые пока еще живут, как и тысячелетия назад. Но постепенно и они войдут в нашу орбиту. Это будущее. Если мы не станем управлять природой, заниматься охраной природы, заниматься как следует, научно, то нам же будет хуже. Рациональная эксплуатация — вот как я понимаю охрану природы.

Мы не можем ограничиться сейчас только охраной, разведением диких животных, их размещением и прочими благодеяниями, выбросив при этом ружье. Такая «благотворительность» причинила бы природе неисчислимые беды. Мы истребили или резко сократили численность хищников, отключили естественные регуляторы и теперь сами должны регулировать то, что раньше осуществлялось само собой. Вот пример. Мы восстановили лосей — хорошо. Но несколько лет назад их в Подмосковье оказалось столько, что это резко отразилось на состоянии лесов. (Чрезмерные стада лосей губительны для подроста). В одном только Серпуховском районе лесам был нанесен ущерб на два миллиона рублей! Нам пришлось сократить численность лосей вдвое — с двенадцати тысяч до шести. Если бы мы этого не сделали, то лосей погибло бы еще больше, потому что они уничтожили бы свою кормовую базу. Мы лишились бы и лосей и леса. И во многих других случаях может получиться нечто подобное. Мы обязаны собирать «урожай» с наших охотничьих угодий. Этого требует не только экономика, но и биология. Другое дело, что необходим разумный, научно обоснованный подход, иначе мы сами себя разорим. Мы уже знаем, например, что лосиное поголовье надо ежегодно в среднем сокращать на двадцать шесть процентов.

Ни больше, ни меньше. Если мы будем выбивать больше, то в конце концов снова останемся без лосей. Если меньше, то лосей станет чересчур много и пострадают леса. Работать надо буквально на острие бритвы. Ведь двадцать шесть процентов — это в среднем. Бывают годы неблагоприятные для тех или иных видов, тогда животных данного вида вообще нельзя брать. Бывают годы, наоборот, благоприятные, тогда надо брать больше, намного больше среднего.

— Значит, волк нам уже не нужен?

— Вопрос не простой. Мы не можем регулировать численность поголовья так тонко, как это делают хищники. Они выбраковывают прежде всего слабых и больных животных, тем укрепляя вид. Нам делать это очень трудно. Кроме того, те же волки гоняют тех же лосей, заставляют их держаться в «спортивной форме», что тоже оздоровляет вид. «Гонять» лосей мы, естественно, не можем. Поэтому хищники в общем-то нужны. Но тут есть одно серьезное противоречие. Волки опасны для домашнего скота. Значит, их надо бы иметь столько, чтобы они не вредили животноводству и в то же время осуществляли свои функции по отношению к диким животным. Но сколько их нужно? Этого мы, к сожалению, пока не знаем.

Проблем в нашей науке вообще пока что видимо-невидимо. Очень уж труден сам предмет изучения. Самый простой вопрос, без ответа на который вообще ничего нельзя делать: сколько животных в лесу и каких? Как на него ответить? Ну представьте себе чисто житейски: вот перед вами лес, и надо пересчитать его население. А ведь звери избегают человека. Они перемещаются.

Их численность год от года колеблется в очень широких интервалах. Десятки лет, труд сотен и тысяч людей потрачены на разработку методик, которые бы позволяли точно ответить на этот «простенький» вопрос. И хотя многое уже сделано, конца этой работы не видно.

— А как все-таки можно подсчитать численность диких животных?

— Например, так. Надо взять строго определенную площадь, некий лесной массив и — не улыбайтесь! — пересчитать всех животных искомого вида.

Когда все животные будут учтены, надо вывести соотношение между их численностью и количеством следов, которые они оставляют. Тогда для других лесных пространств можно решать обратную задачу: регистрировать следы и по ним вычислять размер поголовья. Но перед этим, увы, надо ответить еще на такой вопрос: как широко мы можем распространить найденную нами закономерность? Леса лесам рознь. Где-то мы можем пользоваться найденной формулой, а где-то нет. Сплошь и рядом приходится прибегать к очень сложному математическому аппарату, пользоваться услугами электронно-вычислительных машин. В последнее время очень помогают нам термолокаторы, приборы, позволяющие регистрировать тепловое излучение. Благодаря термолокатору зверей можно учитывать с самолета в самом густом лесу.

Но это все азбука. Мало развести животных и выпустить их в лес. Тут-то и начинаются головоломки. Хочешь иметь, например, лося — руби ему на корм старые осины. Хочешь иметь глухаря — не руби старые сосны на болотах — лишишь его места для токовища. И так без конца — условие за условием. Но и это тоже относительно простые проблемы. А вот как быть с водоплавающей дичью? Ее численность сокращается на всей планете, а причины? Главная — сокращаются места, пригодные для обитания водоплавающих, болота прежде всего. Сейчас разрабатывается специальная международная конвенция. Если она будет принята, то страны, подписавшие ее, при планировании мелиоративных работ на своей территории должны будут учитывать «интересы» водоплавающих птиц.

Но тут примерно известны пути решения вопроса. А вот как быть с боровой дичью, совершенно неясно. Исчезает боровая дичь. Думаете, здесь прежде всего виноват человек с ружьем? Нет, человек без ружья.

Во всем мире сейчас ширится волна туризма. Миллионы людей устремляются поближе к дикой природе. Идет по лесу человек, пусть даже исполненный самых благих намерений, горячо любящий природу и вовсе не желающий ничего уничтожать. Но вот он вспугивает самку глухаря или тетерева с выводком. Мать — в одну сторону, цыплята — в другую, как они всегда поступают в минуту опасности. Но все ли цыплята соберутся обратно в гнездо? Не обязательно. Или ласка беззащитного цыпленка схватит, или что еще приключится с выводком, а только не всегда такой срыв с гнезда завершается благополучно. Раз за разом — один цыпленок погибнет, другой, третий... Глядишь — и нет выводка. Достаточно двадцать раз вспугнуть самку глухаря с гнезда, чтобы цыплята погибли все до единого. А пребывание людей в лесу резко увеличивает «фактор беспокойства». И надо думать о том, как решить и эту проблему.

— Есть еще браконьеры...

— Да, это большое зло. Во многих странах за убийство животных полагается тюремное заключение. Пожалуй, это чересчур сурово, но меры против браконьерства, конечно, должны быть действенными.

Совсем иное дело — настоящая, с соблюдением всех рекомендаций охота. Это отличный вид спорта, к тому же необходимый для правильного ведения охотничьего хозяйства и дающий прибыль. Если мы верно продолжим начатую работу, то охотиться смогут и наши сыновья и наши внуки. Но для этого следует изжить и браконьерство и ужасное бескультурье, когда человек с ружьем, уже недостойный имени человека, начинает палить во все живое. Настоящие охотники, кстати сказать, люто ненавидят таких убийц. Да и как к ним еще относиться?

— Чем характерен был закончившийся недавно в Москве всемирный съезд охотоведов?

— Хотя бы тем, что он был действительно всемирным. Исторически сложилось так, что на эти съезды собирались в основном европейские специалисты. Московский съезд был гораздо более представительным, и это, конечно, большой успех.

Заботила нас, как вы понимаете, масса проблем. Но коротко генеральную тему съезда можно резюмировать так: повышение продуктивности охотничьего хозяйства. На эту тему я уже много говорил, добавлю только одно. То, что делалось раньше, во многом делалось опытным, эмпирическим путем. Теперь все более возрастает роль теории. Охотоведение стало наукой, не менее сложной, чем, скажем, биохимия. Чтобы полноценно работать в этой области, надо профессионально разбираться и в поведении животных и в общебиологических закономерностях, владеть математическим аппаратом, хорошо знать ботанику, лесоводство, сельское хозяйство, экономику и многое другое. Потому что все надо решать комплексно, лишь тогда будет прок. А это требует знаний, знаний и еще раз знаний.

— Можно ли ожидать, что в недалеком будущем удастся восстановить численность всех угасающих видов?

— Тут нельзя дать однозначный ответ. Прежде всего многое зависит от социального устройства общества. Приведу конкретный пример: белый медведь. Он сильно повыбит. Мы запретили охоту на него, а за рубежом нет. Почему? Да потому, что право на выстрел по белому медведю продается за большие деньги. Представляете, какой доход? Ну и бьют белого медведя. Потом, вероятно, спохватятся, но, может быть, слишком поздно. Так, к сожалению, уже бывало.

Но есть и другие факторы. Зубров нам, скажем, удалось спасти от окончательной и бесповоротной гибели. Но полностью восстановить их былую численность не в нашей власти. Нет уже тех диких чащ, в которых они жили, а в современных лесах они жить не могут. Подобные виды мы будем сохранять в заповедниках — это бесценный генетический фонд природы, и потери здесь невосполнимы. Живая природа — это вечный источник познания и неиссякаемый источник пополнения материальных благ, если относиться к ней бережно, любовно и рачительно.

Записал Д. Александров

Ключевые слова: экология
Просмотров: 6691