Ночи без причалов

Ночи без причалов

Караван во льдах. Фотоэтюд В. Сакка.

Рассказ о плавании, которое длилось две навигации, и людях, сумевших провести речные суда через суровые моря двух океанов.

После долгой зимовки вновь раздалась команда: «Вира якоря». Мы выходим из Анадырского лимана. В прошлую навигацию наш караван сумел добраться из Архангельска до Анадыря. Здесь нас и застала непогода, зима. Здесь и встали у причалов суда, ожидая будущей навигации, чтобы продолжить плавание к нашим восточным берегам. И вот она наступила...

В порт, по-хозяйски снуют маленькие речные СТ. Год назад они совершили с нами переход и теперь работают в Анадыре — порту приписки. Перегонную команду на них сменила новая, постоянная, и, верно, эти ребята не знают, что их суда наши долгие попутчики... Но едва мы выбрали якоря, на наши прощальные гудки именно СТ, не прекращая работы, отозвались длинными, пронзительными гудками. было спокойно. Ветра не было, суда шли, радиооператоры поддерживали связь между судами. Но этот апельсиновый горизонт в полнеба! Было что-то неправдоподобное в этом цвете, что-то мистическое в кровавых и черных стремительных надрезах... К девяти часам вечера закат растворился, небо впереди почернело. Пошел дождь. Через час волна стала больше, накатистей. Караван все еще продвигался к черневшему впереди циклоническому небу. Ветра еще не было, только низкие тучи, похожие на горы, окружали караван со всех сторон. Вместе с дождем пошел мягкий снег. Тучи все больше смыкали свой круг, и было такое впечатление, что караван стоит в бухте, защищенный со всех сторон горами, и только высоко-высоко над нами чистый кусок темно-синего неба и в нем спелые, вызревшие звезды.

Выходим в открытое море. «Якоря крепить по-походному». Сколько раз мы слышали эту фразу и принимали ее как сигнал к долгому плаванию, плаванию без причалов!.. После этой команды где-то внутри тебя начинает звучать далекий камертон, от него щемит в груди и тревожное напряжение пробегает по мышцам, как бывает, когда после перерыва вновь берешься за необходимую тебе работу и становишься сосредоточенным и молчаливым. Сейчас нас ждали Тихий океан и причалы далеких пока Николаевска-на-Амуре и Находки...

Уже конец июля, а в Беринговом море еще следы прошлогодней зимы — лед.

Стае стоит за гирокомпасом, его крепкие руки словно не переставали держать штурвал. Смотрю на него и думаю, что он как-то сразу включился в работу, минуя то состояние размагниченности, которое нередко возникает после прощания с портом.

Кеша с Николаем, закрепив стальным тросом бочки у фальшборта, подгоняют деревянные распорки на стояках между бочками и выступом трюма: они знают, что такое океан.

Борис Дьячков, радист, тихо говорит мне, что идем мимо «нашей» бухты. Сейчас над бухтой яркое солнце, вода спокойная, тихая. Даже скала, выпачканная зелеными мазками, совсем другая. Она обрушилась, и видны четкие полосы породы. Тогда она была белой, нависшей над берегом.

Как будто мы были не здесь, как будто не здесь нас за год до этого трепал шторм!..

...Вечер шестого октября караван встретил тогда в Беринговом море. Закатное солнце подсветило море, корпус корабля, заглянуло в иллюминатор. Чем ниже уходило солнце за линию горизонта, тем большее зарево разливалось по небу. Густое и красное, оно словно растворялось в небе, бледнело, отдавая свой цвет. Апельсиновый горизонт резко прочертили похожие на черные молнии тучи. Судно перекладывала с борта на борт крупная зыбь, но в Тихом океане это дело обычное. Пока все

Мы смотрели на это как на чудо. Неожиданно в неположенное время пришла радиограмма: «Находитесь в центре циклона смещающегося норд-ост тчк». Но море все еще спокойно. Только волна более глубокая и накат ее продолжительней. Наше судно все глубже зарывалось носом, все выше его выносило на гребень волны... И вдруг первый неожиданный удар. Откуда подкралась эта волна — непонятно. Но это как удар из-за угла. Мощный, внезапный. Волна накрыла шлюпочную палубу, опрокинула на борт судно, вспенилась и рассыпалась. Было слышно, как что-то внутри судна не устояло и покатилось. Эта волна показалась случайной, но прошло несколько минут, и только было забыли об этом ударе, как новый мощный и снова неожиданный бросок, сильный крен и вслед за ним удар. Дверь рубки распахнулась, и всех окатило водой. Удары волн становились все чаще, чаще, началась какая-то фантастическая пляска. Все, что было не закреплено, полетело на палубу. Уже не было видно ни синего клочка неба, ни черных туч, похожих на горы. Вода вдруг вспенилась, закипела. С оглушительным ревом налетел шквальный ветер. Он ревел, как аэродинамическая труба, из которой с бешеной скоростью вырывался снег. Волн не стало. Не стало неба. Был только кипящий водоворот. Снежный заряд закрыл не только впереди идущее судно — ничего не было видно на расстоянии пяти метров. В течение пятнадцати минут шторм достиг двенадцати баллов.

Флагман передал по каравану: «Идем в ближайшее укрытие» — и сообщил координаты.

Наш капитан Михаил Тимофеевич вызвал радиста Палагина. Пока Палагин настраивал ослепший локатор, капитану помогли открыть дверь рубки, и он с биноклем вышел на мостик, пытаясь разглядеть маяк. Согнувшись, прижимаясь животом к борту, он вглядывался в море. Что он там видел?

С локатором явно что-то случилось. Наконец Палагин сообразил, в чем дело: снежный заряд забил антенну, излучающая поверхность ее заледенела, покрылась толстым слоем снега, и антенна заземлялась. Надо было очистить ее. Кто?

Втроем приоткрыли дверь, и двое выбрались наружу — Палагин и Стас. Мы видели, как они пробирались вдоль борта на верхнюю палубу. Их руки скользили по обледеневшему борту. Обоих накрывало волной. Каждый из нас в рубке чувствовал, как их одежда леденеет... Добравшись до скобтрапа, Стас и Палагин оказались совсем не защищенными от ветра и снега. Палагин страховал снизу, Стас полез наверх: обхватив левой рукой скобу, правой хватался за следующую, поднимаясь на ступеньку трапа и стараясь прочно поставить ногу. Даже уткнувшись подбородком в грудь, Стас с трудом втягивал воздух. Ветер буквально отдирал его тело от мачты. Выше, выше — еще один шаг, а судно кренит с борта на борт, и Стас, приникший к мачте, раскачивается... Наконец, выбрав момент, он обхватил одной рукой мачту, скрестил ноги и, прижимаясь еще плотнее, вдавливая себя в железо, начал свободной рукой счищать снег и отдирать лед. Локатор ожил.

— Кажется, флагман бросил якорь, — проговорил Михаил Тимофеевич, согнувшись над локатором. И, словно в подтверждение, в динамике радиотелефона раздался голос Бориса Дьячкова — тогда он был радистом флагмана:

— Я — «Балтийский». По каравану... Отдали якорь. Не прошло и нескольких минут, как в радиотелефоне возникло:

— «Балтийский», я — «Стрелец». Судно выскочило на камни. Получили пробоину. В машинное отделение поступает во... — Голос оборвался на полуслове. Все переглянулись, а Палагин бросился в радиорубку. И снова в динамике возник голос Бориса Дьячкова:

— «Стрелец», «Стрелец», я — «Балтийский». «Стрелец», отвечайте...

«Стрелец» молчал; но вместо него в эфир вклинился голос радиста «Онеги».

— Я «Онега», «Онега», судно сильно трясет. Очевидно, выскочили на камни,

В рубку вбежал Палагин.

— «Стрелец» тонет, надо запеленговать его...

К тому, что «Онега» выскочила на камни, все отнеслись тогда, после сообщения о «Стрельце», спокойно. Пробоины на «Онеге» не было, а на «Стрельце», казалось, дела были плохи. И главное его не было слышно.

...Все произошло, как выяснилось потом, очень быстро. «Стрелец» бросало из стороны в сторону. В локаторе изображение ухудшилось, но он показывал, что до берега оставалось около мили. Только капитан приказал отдать якорь, как судно подхватила волна, высоко подняла и бросила на камни. Машинное отделение получило пробоину и в минуту было затоплено водой. Генератор еще несколько секунд продолжал работать, но заглох, и вся бортовая электросеть отключилась. Автоматически врубились аварийные аккумуляторы, внутри и снаружи вспыхнули огни. Радист перешел на аварийную рацию, и только тогда Борис Дьячков сумел пробиться к нему:

— Сообщите положение судна...

«Стрелец» постепенно кренился на один борт. Корма его затонула, и до вельбота на главную палубу добраться было невозможно. Волна накрывала судно, и только нос его и палуба мостика еще были наверху. Каждую минуту новой волной судно могло сбросить с камней и перевернуть. Вся команда собралась в ходовой рубке. Только один радист оставался в радиорубке. Случись тогда новая беда, он не сумел бы выскочить. Команда надела спасательные жилеты. Матросы, едва удерживаясь на ногах, вышли на верхний мостик, вскрыли контейнер и разложили резиновый плот, пытаясь надуть его...

Дьячков передал распоряжение флагмана:

— В критический момент покидайте судно.

Со «Стрельца» ответили:

— Если будет возможность, будем держаться до утра...

— Хорошо сказать — держаться, — проговорил Михаил Тимофеевич. Мы слушали разговор «Стрельца» с флагманом, боясь пропустить слово.

На материке, за тысячу миль, людям кажется, раз кто-то есть рядом, значит ничего страшного. Помогут. Ведь всего-то двести-триста метров! А как помочь? Темная, слепая, снежная ночь. Нельзя даже двинуться. Того и гляди сорвет якорь. Судно напоминало дикую лошадь на привязи, так были натянуты и дрожали обе якорные цепи. Подойти и помочь — значит сняться с якоря, но судно выкинет, как шлюпочку. Кипящий океан не находил выхода: у берега он образовывал мощную волну и, вложив в нее всю свою ярость, обрушивал на скалистый берег.

Все молчали, словно ждали чего-то. «Как там люди?» Об этом тогда думали все.

Медленно, очень медленно светало. Время от времени кто-то выходил проверить якорь. В радиотелефоне тихо. Молчали радисты, молчал флагман.

Снежный заряд прекратился, когда уже стало совсем светло. Можно было выйти и осмотреться. «Стрелец» чернел у самого берега, под белой отвесной скалой, той самой, которая позже обрушилась. «Онегу» не было видно, ее угадывали по черному дыму из трубы. Дым поднимался на фоне заснеженного скалистого берега.

К часу дня шторм утих, но на море осталась тяжелая зыбь, и она обрушивалась на берег, на «Стрелец» и «Онегу». По-прежнему опасным положение оставалось лишь на «Стрельце». Волна била его в корму, заносила и тащила по каменной гряде то вправо, то влево. «Онега» же плотно сидела на гальке, у нее работали машины, на судне было тепло, и ничто не угрожало людям.

До прихода судна-спасателя решили снять со «Стрельца» часть людей. Это заняло всю вторую половину дня: мотобот с «Морского-13» на большой волне с трудом подобрался к судну. Люди передавали спасенным свои полушубки, варежки, сигареты, термосы с горячим кофе.

После бесконечной ночи это был первый мост к потерпевшим бедствие...

Мы проходим бухту, она удаляется, но и Борис Дьячков и я продолжаем смотреть на ее неподвижную воду. В рубке тихо. Наверное, все переживают сейчас то же, что и мы. И радист Палагин, с которым мы в прошлый раз шли на одном судне — он идет сейчас с нами рядом на «Капитане Лысенко», — конечно, тоже смотрит на бухту...

Когда мы встали на зимовку в Анадыре, ребята, разъезжаясь, договорились вернуться, несмотря на то, что вновь предстояло идти на речных судах через океан и вновь могли быть неожиданности. И все вернулись. Хотелось довести свои суда до портов назначения и встать, наконец, у причалов. О них мечтали в открытом море, но стоянки тяготили нас, как только бросали якоря. Все торопились выйти в Тихий океан. Стоянки в Обской губе и прощальные гудки части каравана, уходившей на Обь, а затем длинные гудки судов, уходивших на Енисей, на Лену, — все это было лишь половиной дела нашей экспедиции и еще не сулило конца плавания остальным.

Торопились и после того, как простились с ледоколами, вышли из Берингова пролива и пришли в бухту Провидения. Ребята, отмечавшие на карте наш маршрут, ходили довольные, договариваясь о том, что будут делать после перегона, одним словом, всем хотелось верить, что причалы Амура близки и что тайфун Фая, бушевавший в Тихом океане, к нам никакого отношения не имеет...

Первые суда каравана уже давно дошли до своих причалов и работают в портах на сибирских реках, и в этом есть частица труда и Стаса, и Кеши, Николая, радистов, капитанов — всех, кто теперь идет на оставшихся судах дальневосточной группы и смотрит сейчас на удаляющуюся маленькую бухту. Над ее спокойной водой все так же светит солнце, но тогда, после первого шторма, она выглядела совсем иной, да и трудности наши после той ночи не кончились...

К вечеру седьмого октября ветер успокоился. Наступило затишье. Подсвечены заходящим солнцем заснеженные сопки и скалы. Небо ясное, с красноватым горизонтом. Над бухтой желтая с потеками акварельная луна, словно только что нарисованная. Неожиданно получили радиограмму из Владивостока: «Связи выходом юга нового глубокого циклона вашем районе ожидается зюйд-ост 12 баллов тчк Примите все меры снятия м/б Стрелец зпт п/х Онега до ухудшения погоды тчк Каравану за исключением судов которые будут заняты аварийными работами немедленно возвратиться для укрытия в Анадырский лиман тчк».

Только пережили один шторм, принесший беды, как надо было удирать от второго. Новый циклон надвигался с океана, и оставаться в бухте было опасно: ветер мог сорвать суда с якорей и выбросить на скалы.

В притихшей бухте, где-то вдалеке, у берега, видны тусклые огни «Онеги». «Стрелец» совсем растворился в сумерках.

Пришедший к концу дня спасатель снял со «Стрельца» остальных людей и шесть человек с «Онеги». Весь экипаж не мог оставить судно. Капитан приказал не гасить топку: была надежда, что, если утихнет ветер, спасатель сумеет стянуть «Онегу» с гальки. Но после двенадцати часов ночи ветер усилился, зыбь на море снова стала глубокой. Когда на спасателе поняли, что шторм неизбежен, что спустить вторично бот и попытаться снять с «Онеги» оставшихся девять человек невозможно, им предложили выбираться на берег: ветер и волны могли швырнуть судно на скалы. К тому же на судне появилась течь. «Онега» могла потерять остойчивость и на волне перевернуться. Спасатель передавал:

«Когда выйдете на берег, идите влево вдоль отмели, до устья реки Плавниковой. Подымитесь вверх по ней и поищите брод. Затем сразу же перейдите на другую сторону и держитесь вдоль берега до верховья реки. Придете в бухту Гавриила. Вам выйдут навстречу зимовщики... В связи с усилением ветра уходим вслед каравану. Подойти к вам не можем. Гасите топку и уходите».

Надо было торопиться. Шлюпку так швыряло, что еще немного, и не успели бы сесть в нее — ее перевернуло бы волной. В шлюпку спустили бочонок с соляркой на всякий случай, узлы с теплым бельем, телогрейками, надели красные спасательные жилеты. Но едва сели в лодку, как накатная волна подхватила ее, швырнула, и теплое белье, бочонок, рюкзаки с продуктами полетели за борт. Люди ухватились за борта, и шлюпку выкинуло на берег. Боцман долго привязывал ее к большому валуну...

В море, на судах каравана, несмотря на шторм, всех волновало только одно: как экипаж «Онеги»? Палагин поймал сообщение буксира, оставленного в помощь спасателю: «Видели, как девять человек шли по берегу. Они направлялись в бухту Гавриила. В бухте у зимовщиков есть радиостанция... Если будут новости, передадим...»

Они прошли вдоль берега мимо отвесных скал и обогнули небольшой мыс. Мокрая одежда твердела, обрастала коркой. До устья реки добрались сравнительно быстро. Надо было найти брод, поднимаясь вверх по реке. Вокруг не было ни дорог, ни тропинок. Грязь, снег, скользкие валуны. Как будто прошел каменный дождь; сопки, склоны, берега реки — все усеяно камнем, от мелкой гальки до гладких, похожих на спины моржей крупных валунов. Впереди шли матросы Кеша и Николай с оставшимися мешками продуктов. Они моложе и крепче остальных. Шли быстро. Река заметно мелела, и были видны мелкие буруны. Прикинули, с какого на какой камень удобнее переступать, — и Николай шагнул первым. Неглубоко, только кое-где камни прикрыты водой так, что сапоги погружались в нее по щиколотку. Острее стало ощущение холода. Надо было двигаться быстрее...

Они еще слышали удаляющийся шум прибоя. Настигал ветер, и, пожалуй, только у Николая и Кеши спины были защищены от него тяжелеющими постепенно мешками. Река петляла между сопками, и чем дальше шли в глубь материка, тем труднее было ступать по мокрым камням. Справа и слева высокие заснеженные сопки, скалы: долина реки казалась зажатой ими. Загнанные ветром тучи обрушили вдруг холодный дождь.

Перешли неширокий ручей, а через полчаса речушку, один из притоков реки Плавниковой. Дождь пошел мельче и сквозь него редкие снежинки, как будто их сдувало с сопок сильным воющим ветром, но скоро дождь со снегом превратился в легкую метель, потом в слепящий буран. Перешли вброд еще одну речушку и решили, обогнув ближнюю сопку, попытаться найти тихую подветренную сторону и сделать привал. Подошли к выступу острой высокой скалы. Ветер дул как из трубы, идти дальше было невозможно. Кое-как расположились под скалой, молча достали консервы, галеты. Поели.

— Ну как, ребята? — спросил капитан.

— Пока ничего, — ответил кто-то.

— Может, попробуем отжать портянки?

На холодном ветру снимали и откручивали портянки. Судя по времени, где-то рядом должны были быть вышедшие навстречу зимовщики. Капитан достал три ракеты и, даже не глядя вверх, выстрелил. Подождали немного, осмотрелись — ответных ракет не было. Выстрелов не слышали.

Встали, пошли чуть быстрее, чтобы согреться. Ватные брюки затвердели и безжалостно натирали ноги. Ветер и буран все плотнее. В нескольких шагах ничего не было видно. Приходилось идти, опустив голову, наклонившись вперед. Ноги проваливались в снег. Впереди по-прежнему шли Кеша и Николай. Шли, прислушиваясь к шуму реки и придерживаясь невидимого за пургой берега. Остальные ступали за ними след в след. На ходу устраивали перекличку:

— Николай! — кричит капитан.

— Я здесь!

— Боцман!

— Я здесь, товарищ капитан.

Ветер валил с ног. Все глубже становился снег, и все беспощаднее слепила пурга.

— Боцман, приготовьте конец, — сказал капитан.

Боцман достал веревку. Передал Николаю.

Остальные зажали веревку под левую руку.

— Пошли...

А тем временем Борис Дьячков передавал радиограмму начальника каравана Наянова:

«Полярная станция бухта Гавриила тчк Прошу сообщить прибыла ли часть экипажа п/х Онега в составе девяти человек зпт если прибыла как состояние здоровья зпт возможность доставки их в Анадырь тчк Прошу информировать Наянов».

Из бухты Гавриила ответили:

«Обошли всю долину между бухтами Гавриила зпт Ушакова вплоть до верховья реки Плавниковой зпт людей не обнаружили тчк Регулярно подавали сигналы ракетами тчк В горах много снега зпт в ручьях резко повысился уровень воды что возможно затрудняет передвижение людей».

Из Провидения передали радиограмму во Владивосток, на спасатель и на наш флагман.

«Экипаж парохода Онега полярную станцию бухте Гавриила не прибыл тчк Улучшением погоды направим поиски авиацию тчк»...

Девять человек шли, держась за веревку, чтобы не потерять друг друга. Замерзшие, они двигались медленно и не прошли даже трети пути. Идти вперед стало бессмысленно: все могли замерзнуть. К тому же они не имели возможности сообщить свои координаты, связаться с бухтой. Нужна рация, а она была только на оставшемся судне. В буране, в этом месиве дождя и снега, экипаж найти труднее, чем если бы он был на корабле. И хотя на судне погашена топка, это все же свой дом, пусть даже с холодными стенами... Но главное — рация. И капитан принял решение — вернуться...

Девять человек повернули назад, к морю.

От дождя и стаявшего снега, от начавшегося прибоя и ручьи, и два притока, и река Плавниковая разбухли, стали глубже. Девять человек шли, не выбирая брода, срезая путь: скорее, скорее к морю и к своему кораблю! Они шли к нему как к спасению.

Мороз и ветер не давали отдохнуть. Капитан обморозил ноги, ребята едва шли...

К морю вышли, когда сильно стемнело, правда, еще издали увидели силуэт «Онеги» напротив скалы. Но на этом еще не кончились их беды. Оставалось, последнее, но самое трудное: попасть на судно.

А между тем поиски экипажа «Онеги» продолжались. Как выяснилось позже, зимовщики прошли навстречу морякам более половины пути, так что группы разделяло — казалось бы, пустяк! — десять-двенадцать километров, но среди скал, в буран, это расстояние надо бы удесятерить. Посла безуспешных поисков зимовщики вернулись обратно. На следующее утро была снаряжена большая поисковая группа. Она обследовала весь район, подавала ракеты, вышла к устью реки Плавниковой, но людей не обнаружила. Выслали на поиски авиацию. Вертолеты забирались в самые невероятные места, опускаясь между скалами, в расщелины, где одно неверное движение или сильный порыв ветра — и вертолет бросит на камни... За жизнь экипажа «Онеги» боролись десятки людей...

Капитану труднее всех — у него плохо с ногами. Восемь человек отрыли засыпанную галькой шлюпку и подтащили ее к воде. Надо было удачно выбрать момент и, когда подойдет накатная волна, вскочить в шлюпку и с накатом уйти. По приказу капитана на шлюпке пошли пятеро. На берегу остались капитан, стармех, боцман и машинист.

Ребята с трудом подгребали к судну. Шторм не разбил его, но подтащил по гряде к берегу. Утром с начавшимся отливом судно как бы выросло из воды, и борт стал очень высоким. Подошли почти вплотную. Второй механик попытался набросить петлю на киповую планку, но не попал. Ребята, замерзшие и уставшие, ослабили гребки, и сильное течение понесло лодку к носу судна, а там подхватила уходящая от берега волна. Еще немного, и шлюпку унесло бы в открытое море. Но Николай и радист успели схватить висевшие на якоре веревки и начали притягивать шлюпку к борту. Двое работают веслами, а Кеша и Николай, стоя, осторожно перебирают ладонями вдоль борта, словно идут по карнизу, и постепенно передвигают шлюпку к корме. Наконец шлюпку подхватило течением, и, работая веслами, ребята придержали ее у борта. Механик сделал еще одну попытку — и петля опустилась на выступ киповой планки. Подтянули шлюпку вплотную к борту и налегли на весла, удерживая ее. Трое ухватились за конец, и механик крикнул двоим на веслах:

— Гребите из всех сил...

Удерживать шлюпку было очень трудно. Ее то поднимало, то опускало на волне, а сильное течение сносило в сторону.

— Давай, Кеша! — закричал механик.

Кеша ухватился повыше за веревку, механик подсадил его и подставил плечо. Кеша передохнул, сделал рывок и только схватился за пленку, как шлюпку снова бросило в сторону. Механик и Николай не выпустили веревку из рук. Она натянулась вдоль борта под грудью Кеши, плотно врезалась в борт, и схватиться за нее ослабевшими пальцами не удалось. Кеша повис на руках, ухватившись за планку.

— Держись! — крикнул механик.

Ребята налегли на весла, механик и Николай на веревку, но преодолеть несколько метров против такого течения — это преодолеть пропасть.

— Держись! — заорал Николай.

Пальцы рук у Кеши онемели, ноги скользили уже по борту и вдруг почувствовали опору: ребята подтянули шлюпку, и механик подставил спину. Кеша секунду отдохнул, подтянулся, перекинул тело через борт, еще секунду полежал плашмя, вскочил и перенес петлю с планки на высокий кнехт. Теперь конец прочно держал шлюпку.

На берегу стармех собирал промерзлые прутья, кругляши — все, что выносит море. В костер идут остатки чемодана боцмана... Машинист сидит рядом с капитаном и, не переставая, тормошит его, не дает уснуть...

Восемь часов понадобилось для того, чтобы с берега перебраться на «Онегу».

Капитан сильно обморозил ноги и уже не мог подняться по трапу. Его обвязали веревкой, подняли, отнесли в камбуз. Котлы на судне погашены, холодно, но внутри судна тихо, нет ветра, нет дождя.

— Вот и дома, — вздохнул боцман так, словно только что вернулся из многолетнего похода.

В камбузную плиту налили солярку, разожгли и согрели воду. С капитана сняли одежду и растерли его.

Через некоторое время бухта Провидения, суда каравана, проходящие корабли услышали позывные «Онеги»...

Пересекаем Охотское море. Идем на больших глубинах. Впереди туман, и хотя постоянно получаем хороший прогноз, трудности прошлой навигации не забываются: Охотское море коварно. К тому же наши три судна, идущие в Николаевск, — это речные посудины, хотя внешне выглядят внушительно. Наше судно плоскодонное и очень чувствительно к волне. Капитан все время меняет курс, лавируя, ищет положение судна на волне, чтобы удар пришелся не на борт. Нас здорово трясет, перекладывает с борта на борт. Мы выбрали кратчайший путь, решив пересечь Охотское море, чтобы успеть к разгару навигации на Амуре. Суда очень ждут... Безопаснее было бы идти другим курсом, мимо Курильской гряды, через пролив Лаперуза, в Японское море и вверх по Татарскому проливу в Амур. Но это заняло бы много времени. И капитаны трех наших судов посовещались и решили в случае благоприятной погоды пересечь Охотское море. Мы где-то внутренне были спокойны и не раз говорили между собой, что наши суда уже прошли в прошлую навигацию испытания на прочность, раз выдержали двенадцатибалльный шторм в океане в самую страшную пору — осенью, когда страшен не только сам шторм, но и холод, грозящий обледенением судну. Теперь нам и сам черт не брат. Но если уж вспоминать о том, что выдержали наши речные суда, то нельзя не вспомнить, как караван пробивался сквозь тяжелые льды. Ледоколы иногда по нескольку раз обкалывали льды вокруг маленьких суденышек, и караван трудно, но пробивался вперед. Поначалу наш караван состоял из пятидесяти судов — танкеры, сухогрузные суда, толкачи-буксировщики, рефрижераторы. Все они перегонялись из Перми, Измаила, Куйбышева, Одессы, Ленинграда. В Архангельске эти речные суда сформировались в караван.

Когда-то все подобные суда, построенные в европейской части, перевозили на реки Сибири и Дальнего Востока железной дорогой, но это очень дорогая операция. В первые годы после войны моряки-энтузиасты во главе с Федором Васильевичем Наяновым предложили более дешевый, но сложный путь. Поначалу многие не верили, что это возможно: ведь речные суда не приспособлены для плавания в морях, а тем более в океане.

Однако необходимость в этих судах росла с каждым годом. В Сибири и на Дальнем Востоке вырастали новые города, развивалась промышленность, тысячи и тысячи людей ехали обживать новые места. Если взглянуть на карту этих районов, нетрудно заметить, что она вся испещрена крупными реками и их притоками, — значит, это самый удобный путь для перевозки грузов, так необходимых развивающемуся хозяйству края. И караваны судов, возглавляемые Федором Васильевичем Наяновым и опытными капитанами, вопреки сомнениям скептиков пошли по новому пути, и вот уже более двадцати лет речные суда приходят в сибирские и дальневосточные реки, преодолевая океанские и морские волны и ветры. Наш караван двадцать второй.

Охотское море кончилось: перед рассветом показался мыс Елизаветы — северная оконечность Сахалина. Точнее, еще не сам мыс, а его маяк.

Утром обогнули мыс Марии: зеленая, спадающая вниз сопка, белая башня маяка, зеленая низина сопки, полнейший штиль и тихое, ровное дыхание судна. Как будто все еще спит: не взошло солнце, не началась жизнь. Облака похожи то на лебедей, то на паруса. Входим в Сахалинский залив. Последние десятки миль кажутся особенно долгими.

Неожиданно впереди увидели силуэт небольшого судна. Смотрим в бинокль и понимаем, что это лоцманское судно. Они нас увидели раньше и теперь спускают шлюпку. И вдруг впервые после долгого перехода возникло: «Нас ждут». Ждут именно нас и никого другого! Обычно ждали мы: ждали лоцмана, ждали катер, чтобы сойти на берег, потому что у нас не было своих причалов и мы всегда бросали якоря на рейде, ждали разрешения на выход в море, ждали погоды, ждали... ждали... И все ради этих минут.

Теперь судно ведет лоцман. Идем в лимане. Я оборачиваюсь и вижу разноцветные флаги — позывные судов; подняты и красно-белые флаги: имею на борту лоцмана. Это обычные вещи, но для нас они выглядят празднично.

В океане, во время штормов, во время тяжелых льдов и бесконечных ночей без причалов, мы жалели, что идем на маленьких речных судах. Каждый не вслух, а как-то мысленно отмечал это. Конечно же, в двенадцать баллов лучше находиться на большом океанском судне, а не на маленькой посудине, которую может швырнуть на камни, но сейчас, когда мы идем вдоль берегов Амура, мы рады, что в кильватере не океанские корабли. На океанском судне мы не испытывали бы таких минут, как сейчас. С благодарностью и как-то по-новому смотрим мы на свои суда. За долгий переход мы забыли, что наши суда действительно очень красивы: длинные корпуса с белыми надстройками, трубы, как у морских кораблей, опущенные стрелы кранов. У судов высокие борта, непривычная для речных судов морская архитектура, здесь такие видят впервые. Пожилой человек, копающий грядку возле своего дома, увидев нас, оставил лопату, подошел ближе к воде, посмотрел на суда и вдруг улыбнулся. И было такое ощущение, что все эти две навигации мы постепенно приближались к этой улыбке, ради нее прошли весь путь. Получили радиограмму от Палагина. Он сообщал, что суда, идущие в Находку, тоже скоро будут «дома».

К вечеру пришли в Николаевск. Пар от теплой зелени поднимается, как дым. Капитан сказал, что завтра утром будем сдавать судно. Стало грустно.

Мы сохранили в отличном состоянии такелаж и приборы, сохранили для новой команды, которая завтра займет наши каюты и наши места на палубе, в рубке, в машине. Борис Дьячков, разглядывая ящик с новыми инструментами, говорил: ему жаль, что не пришлось ими поработать; мы даже сохранили чайный сервиз, чтобы передать его целым, нетронутым, а сами пили чай из кружек. Было грустно оттого, что рейс закончен, и радостно, потому что довели свое дело до конца.

Дождь никого из ребят не остановил: все вышли на берег. Мы готовы были шагать по лужам «нашего» города, ходить по парку и подниматься по деревянной лестнице вверх, где террасой раскинулся второй зеленый парк; мы зашли на почту отправить последнее письмо и снова ходили по городу, пока вновь не спустились вниз, к причалу.

Надир Сафиев, наш спец. корр.

Архангельск — Николаевск-на-Амуре

 
# Вопрос-Ответ