Обожженные солнцем

01 декабря 1989 года, 00:00

Фото В. Михайлова, А. Соломонова

Впервые, пожалуй, я обратил внимание на изделия эфиопских мастеров, побывав в гостях у одного знакомого в Аддис-Абебе. Меня усадили за небольшой столик, заставленный тарелками с дымящимися мясными и овощными кушаньями, источающими пряные ароматы. Хозяин взял белейший, тончайший, словно кружевной, блин, завернул в него тушенные с перцем овощи, обмакнул его в острый соус уот и начал меня кормить буквально из своих рук. Так уж повелевает закон гостеприимства.

Но рассказ мой не о местной кухне, хотя это весьма достойный предмет для разговора.

Уже войдя в комнату, я прежде всего обратил внимание на странный столик, похожий по форме на песочные часы. На нем-то и лежали блины-ынджера, принятые мною поначалу за стопку салфеток. Круглый столик для блинов был искусно сплетен из разноцветной соломки, образующей геометрический узор. На стене висели коврики, явно тканные вручную, и очень красочные орнаментальные ленты.

— Такие ленты до сих пор ткут на старых станках для национальных накидок-шамм,— пояснил хозяин, заметив мои любопытные взгляды.— Вон висит у дверей шамма моей жены — ее обрамляет лента с национальным цветным орнаментом. У разных народов нашей страны орнамент отличается узором. Раньше считалось — чем шире, богаче тесьма на шамме или платье, тем знатнее владелица, тем праздничнее ее наряд.

У жены хозяина, быстро меняющей тарелки на столе и подливающей в бокалы самодельное пиво-теллу и легкое вино-тэдж, слегка позванивали браслеты, и покачивались в такт ее легким шагам серьги из слоновой кости, а на груди блестел большой серебряный крест. Эфиопские ювелиры создали множество разнообразных по виду нашейных крестов, которые являются здесь непременной принадлежностью людей, исповедующих христианство.

... Когда у меня от острых блюд, которыми поочередно кормили с ладони приветливые домочадцы, уже текли слезы и еле ворочался язык, хозяин, видимо, вошел в мое затруднительное положение и, вызволив из плена гостеприимства, пригласил на чашечку кофе в свой кабинет.

Разливая из глиняного кофейника пахучий напиток в черные чашки, он торжественно произнес:

— Настоящий эфиопский кофе: зерна были собраны в провинции Кэ-фа, откуда и пошло его название. Чтобы сохранить аромат и крепость кофе, мы варим его только в керамической посуде, которую издавна изготовляют наши гончары. Среди них и родственники моей жены — гураге. Этот народ живет в основном к юго-западу от Аддис-Абебы. Гураге насчитывается больше миллиона, когда-то они объединялись в самостоятельные княжества. Хотя они всегда были скотоводами и земледельцами, но у них также большое развитие получили ремесла. Многие выходцы из гураге — гончары, кузнецы, плотники, ткачи — подались в столицу. От своего народа моя жена унаследовала умение ткать цветные полоски для шамм, а ее дядя-гончар подарил мне этот кофейный сервиз. Навестите его. Гончарную мастерскую Тырунеша Бале вам любой покажет у меркато — столичного рынка.

Когда попадешь в этот район Аддис-Абебы, глаза разбегаются. В мастерских изготовляют все: от плетеных шкатулок и подносов до шерстяных ковров, от оригинальных поделок из кожи и меха до дорогих ювелирных изделий из слоновой кости и серебра.

Тырунеш Бале ждал нас у входа в свою лавку — его уже предупредили.

— Прежде всего отправимся в мастерскую, покажу, как рождаются кувшины.— Бале улыбнулся и широким взмахом руки обвел сверху донизу полки, сверкающие глянцевитыми боками кувшинов и ваз.

И мы двинулись к домику Тырунеша, спрятавшемуся за лавкой в широких банановых листьях. Около него стоял ослик с двумя корзинами. Женщины и дети выгружали из них глину в квадратные бетонные чаны. В один — красную, в другую — черную. Глину возят за десять километров отсюда, с берегов реки Киле.

В чаны доливают воду и месят глину ногами, иногда добавляют молотый кирпич.

Бале заводит нас под навес и останавливается у станков, где укреплены на одном стержне гончарные круги. Он бросает на верхний малый круг кусок красной глины, садится на стул и начинает вращать нижний круг двумя ногами. Чуть касаясь глины левой рукой, мастер правой «вытягивает» из бесформенного куска глины горлышко будущего сосуда. Мы смотрим во все глаза на таинство рождения нового кувшина, а Бале дает пояснения:

— Когда несколько кувшинов будут готовы, их ставят вон в те кирпичные печи для обжига. Чтобы получить сосуды черного цвета, подкидывают в огонь зеленых веток с листьями для дыма. А потом уже раскрашивают. Орнамент же делают по сырой глине: вокруг горла кувшина выводят узор с помощью точек и бугорков. Затем втирают мягкой тряпкой свежую красную глину и ставят в печь. При обжиге таких сосудов дыма не должно быть, тогда кувшины получаются красновато-бурого цвета с отчетливым рисунком.

Для ознакомления с изделиями своей мастерской Бале подводит нас к пышущим огнем обжиговым печам. Показывает тонкогорлый сосуд с тонким носиком для варки кофе. Его спокойно можно ставить на газовую плиту.

— Называется он «джебека», а вот этот,— он подходит к большому горшку,— «гуллага». Видите, внутри по краям выступы, наподобие конфорки, посреди — решетка, а внизу имеется отверстие — поддувало. Так что это не просто горшок, а сосуд-очаг. В нем можно варить и печь все, что пожелаешь...

Солнце поднималось все выше, от печи и горшков полыхало жаром, и мне пришло на память древнее название родины Тырунеша Бале. В античные времена территорию к югу от Египта именовали «Айтиопией» — землей, населенной «людьми с обожженными солнцем лицами». Это название очень подходило к Бале, мечущемуся среди сверкающих кувшинов у раскаленной печи, с блестящим от пота лицом, словно бог гончарного ремесла.

... По пути к соседу, торговавшему интересовавшими меня картинами на коже, Бале делился своими заботами. Его семья сильно бедствовала, пока не вступила вместе с соседями в кооператив кустарей. Государство прислало мастера для обучения гончарному ремеслу, помогло в покупке оборудования, защищает от перекупщиков. Сейчас вся семья трудится в мастерской, кроме маленькой дочки Абди, не желающей и слышать о профессии гончара. Она учится в школе — хочет быть учительницей.

За разговором мы и не заметили, как подошли к сувенирной лавке Тадесе Махедо.

На прилавках с ювелирными изделиями много ажурного серебра. Пока я рассматриваю маленькие ножны для кинжальчика, словно сотканные из листьев, цветков и стеблей, Тадесе объясняет секрет их изготовления.

Оказывается, серебро, расплавленное в тигле, тянут щипчиками или пинцетом до нужной толщины и еще горячую проволоку режут на куски. Из них потом плетут растительный орнамент, который затем украшают гранеными «алмазами», выточенными из старых серебряных монет.

За спиной Тадесе висит несколько картин на коже. По краям квадратные прямоугольные куски кожи пробиты дырочками, через них пропущены сыромятные ремешки, которые закрепляют картины на простых деревянных рамках. Мне разъяснили потом, что на рамки идет эвкалипт. Его рубят в горах, полешки высушивают, затем колют на планки. Четыре планки врезают друг в друга, в лапу, чтобы торчали концы,— и рамка готова. Сложнее с подготовкой кожи.

— Шкуры берут разные — коровьи, овечьи, все равно,— объясняет Тадесе,— труднее ее правильно приготовить. Вначале шкуру сушат, натягивая на колышки над землей, стараясь ее выровнять. Затем режут на куски для картин, а потом уже очищают. Делают это обычно так: выдерживают в теплой воде, отмокшую кожу очищают от шерсти, жира каменными или железными скребками. Потом обрезают еще раз, как можно ровнее, и растягивают снова для просушки в тени, чтобы кожа не покоробилась. Только после этого натягивают куски на подрамники для рисования, стараясь, чтобы на них больше не попадала вода.

Фото В. Михайлова, А. Соломонова

Пишут прямо по коже растительными и минеральными красками. Художник сам придумывает сюжеты: пишет все, что ему придет в голову...

Смотрю на картины, где перемежаются бытовые сцены с библейскими, и думаю, что не все здесь так просто. Явно видны традиции, лубочная манера.

Я уже видел стенные росписи в церквах, старые рукописные книги, украшенные множеством рисунков. Заметно сходство, заимствования. Например, некоторые слова перерисовываются с древнего языка геэз, на котором было написано в прежние времена много светских и церковных книг.

На картинах запечатлены музыкальные инструменты, деревенские орудия труда, убранство воинов, их портреты. Плоскостное изображение, краски без полутонов, застывшие фигуры с большими распахнутыми глазами, словно сошедшие с икон.

И за ними века жизни гураге и других народов Эфиопии, людей с обожженными солнцем лицами.

Аддис-Абеба

В. Савостов, наш спец. корр.

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 5437