Гориллы в тумане

01 декабря 1989 года, 00:00

Фото автора

Окончание. Начало в № 10, 11/89.

Через несколько лет Исследовательский центр Карисоке приобрел известность и нашему мирному житью пришел конец. Однажды вечером, когда я печатала результаты наблюдений за день, наш домик заходил ходуном от бесцеремонного стука. Открыв дверь, я увидела молодого бородатого человека, облокотившегося о косяк. Про себя я отметила, что узкие джинсы — не совсем подходящая одежда для гор.

— Я пришел смотреть горилл,— заявил незнакомец, оказавшийся американцем. Требовательные нотки в его голосе говорили о том, что он не шутит.

— Идите и смотрите.— Я махнула рукой в сторону седловины к югу от лагеря и закрыла дверь.

После этого я срочно собрала свой персонал, и мы разработали план действий. Через двадцать минут с двумя помощниками я вышла из лагеря. Как мы и полагали, американец быстро собрал рюкзак и, крадучись, двинулся за нами. Стараясь оставлять как можно более отчетливые следы, мы проплутали полчаса, и я спряталась в кустах у главной тропы. Через несколько минут мимо проследовал американец в сопровождении нагруженного носильщика. Было видно, как оба спешат, чтобы не отстать от нас. Мои люди водили непрошеных экскурсантов еще целых три часа, заставляя их спускаться по самым крутым склонам в районе наблюдений и снова карабкаться вверх. Я же вернулась в лагерь, испытывая небольшие угрызения совести.

Одному из самых незабываемых посетителей удалось добраться до моего домика до того, как его успели перехватить мои помощники. Я изучала карту, когда услышала возглас с чисто британским акцентом: «Эй там, есть кто-нибудь дома?» Я вышла из домика и увидела незнакомца в темном костюме, белой сорочке, галстуке с приспущенным узлом и городской обуви. В руках у него был портфель, и он походил на пассажира метро, вышедшего из вагона на незнакомой остановке. Оказалось, что внештатный корреспондент одной из лондонских скандальных газетенок приехал взять у меня интервью. Я угостила журналиста чаем, дала ему две моих статьи о гориллах из «Нэшнл джиогрэфик» и вернулась в домик. Пока он «интервьюировал» мои статьи на воздухе, раздались крики и удары в грудь — это гориллы группы четыре общались с серебристоспинным одиночкой на склоне горы Високе. Мне удалось незаметно уйти из лагеря.

Довольный репортер отбыл, а шесть недель спустя я получила номер его газетенки. На первой странице красовалась моя фотография с вымышленной историей о моей работе с гориллами и об опасностях, которые корреспонденту пришлось преодолеть, чтобы заполучить необходимый для статьи материал. Он описывал смелое одиночное восхождение на гору сквозь непроходимые джунгли, кишащие львами, тиграми и гиенами, хотя такое сообщество животных можно встретить разве только в зоопарке. Затем он поведал, как мой домик окружили гориллы, которых я вызвала из леса в честь его прибытия.

Непрошеные фотографы-любители и профессионалы были для горилл так же опасны, как и браконьеры. Французские кинооператоры шесть недель охотились за убегающей от них группой пять, в результате чего у Эффи случился выкидыш. Гориллам пришлось покинуть свою свободную от браконьеров территорию и уйти в центральную часть парка, куда туристы не заглядывают и где много ловушек. Французы вернулись в Париж с триумфом и выпустили в эфир свой репортаж о гориллах. А группа пять медленно приходила в себя после вторжения, и мои сотрудники выводили ее из опасной зоны.

Однажды в Карисоке прибыл на три месяца некий рассеянный профессор с намерением провести ботанические исследования. Все его расходы на дорогу, оборудование и снаряжение оплатил центр Карисоке, при условии, что после отбытия ботаника новое оборудование останется в лагере, а в Соединенных Штатах будут полностью опубликованы результаты его исследований. К сожалению, ни одно из этих условий не было выполнено. Через восемь дней после приезда он спалил свой домик дотла, вывесив рамы для сушки растений прямо над печкой. Пламя сожрало все — новое оборудование, мебель, мою невозместимую библиотеку по ботанике и новый коротковолновый радиоприемник. Мы с африканцами несколько часов боролись с пламенем, таская воду ведрами, наглотались дыма и получили ожоги. Когда ботаник вернулся, мы, обессилев, лежали у пожарища. Он осмотрел все и разразился бранью.

Для меня и руандийцев это была лишь первая из многих бед, свалившихся на наш лагерь. Второй домик сгорел, когда одна студентка оставила одежду на камине для просушки. Правда, потом она честно трудилась над восстановлением домика.

Один способный студент прекрасно справлялся с научной работой в лесу и с ведением записей в лагере. И вот однажды, по-видимому, чрезмерно положившись на приобретенный опыт, он совершил ошибку, едва не стоившую ему жизни — попытался перехитрить буйволицу; стоявшую на горной тропе над ним. Стажер фыркнул на нее, надеясь напугать и прогнать прочь, чем вызвал ее законное негодование. Буйволица бросилась на обидчика, свалила с ног и нанесла рогами несколько ран. Едва живой, стажер сумел доползти до моего домика и потерял сознание. Тут мне очень пригодился опыт работы в больнице. Я вывела парня из шокового состояния и обработала многочисленные глубокие раны и порезы. В полубреду он повторял: «Какой же я дурак!» Через четверо суток его удалось вывезти в Англию, где ему сделали операцию.

Долгое время в центре Карисоке занимался паразитологией англичанин Иэн Редмонд. Он с удовольствием проводил время за микроскопом в поисках новых видов нематод и ленточных червей, паразитирующих на гориллах. Он был настоящим фанатиком, и его энтузиазм поражал африканцев, которые, как и я, благоговели перед сотнями пузырьков, бутылочек и пластиковых мешочков с пробами. Любопытство Иэна распространялось на всех животных в лесу — от слонов до лягушек. Вскоре Карисоке стал походить на зоологический музей с огромным количеством экспонатов. Я избегала лишний раз заходить в его домик, ибо не знала, что еще он успел добавить к своей пахучей коллекции.

Ни один из европейцев не чувствовал себя так свободно в лесу, как Иэн. В день он легко проходил километров пятнадцать, разыскивая горилл и уничтожая ловушки, а если ночь его заставала вдали от лагеря, проводил ее под большой хагени-ей, расположившись на мху и прикрывшись пончо. Африканцы, сопровождавшие Иэна в таких походах, никогда не жаловались. Он часто ходил в шортах, не опасаясь даже зарослей крапивы. Однажды, когда в особенно холодный день он собрался в дорогу в шортах и свитере, я спросила, что он хочет этим доказать. Он ответил, что, когда ходишь по лесу в шортах, ощущение окружающей природы обостряется. Ты чувствуешь разницу между мягкой травой в седловине, болотной растительностью лугов и скудной порослью в альпийской зоне. На это трудно было что-то возразить.

Однажды Иэн с помощником целый день шли по следу горилл и наткнулись на три только что поставленные ловушки для антилоп дукеров. Когда они стали ломать бамбуковые шесты и снимать проволочные петли, где-то рядом раздался стук топора. Они спрятались за небольшим холмом и стали ждать. Когда шум утих, Иэн привстал, чтобы осмотреться, и в нескольких метрах от себя увидел кончики трех копьев. Оказалось, что браконьеры решили взобраться именно на тот холм, за которым прятались Иэн со своим спутником.

Иэн медленно выпрямился, показывая, что он безоружен. Но появление «базунгу» (европейца) было настолько неожиданным, что два браконьера бросились наутек. Третий же, не сводя глаз с Иэна, обеими руками занес копье, целясь ему прямо в сердце. Иэн инстинктивно прикрыл грудь левой рукой и присел на корточки. Вся сила удара пришлась на кисть левой руки, и только это спасло ему жизнь. А браконьер засверкал пятками.

Рана на кисти была серьезной, но сразу после перевязки Иэн уничтожил все свежие ловушки. И только выполнив свой долг, он решил вернуться в лагерь и оттуда спуститься в Рухенгери для лечения в больнице. Кисть в конце концов зажила, но он уже не мог ею влалеть так, как раньше.

Разгул Браконьеров

Около восьми лет понадобилось Дядюшке Берту, чтобы из молодого неопытного вожака превратиться во властного предводителя группы четыре. Он оберегал сородичей от стычек с другими группами и серебристоспинными одиночками, улаживал конфликты и с готовностью брал под свою защиту своих и чужих детенышей. К десятилетию Центра Карисоке в группе четыре насчитывалось одиннадцать обезьян.

Однажды солнечным теплым утром я нашла группу, которая загорала в седловине на небольшой лужайке, окруженной холмами. Шум, вызванный моим приближением, заставил Дядюшку Берта резко вскочить. Узнав меня, он приветственно заурчал и с блаженным видом снова улегся на солнцепеке. Мимо меня прошла самка Мачо, посмотрела на меня доверчиво и устроилась рядом с мужем. Возбужденный малыш Квели был в слишком игривом настроении, чтобы угомониться. Он по-пластунски подполз ко мне, пощекотал мне щеку усами и стал нюхать мои волосы. Осмелев, даже подергал рюкзак и кубарем покатился назад к Дядюшке Берту, сверкая светлыми пятками. Затем с таким же проворством прижался к Мачо и принялся сосать грудь матери. Довольная парочка нежно заурчала.

Тишина в седловине нарушалась лишь жужжанием пчел, как вдруг мне показалось, что с вершины ближайшего холма донесся свист. Дядюшка Берт, дремавший до этого так сладко, что его нижняя губа отвисла до самой ключицы, внезапно присел и застыл, прислушиваясь. Глаза, уши и нос вожака навострились. Молодой самец Диджит, менее терпеливый, медленно пополз по склону в сторону свиста. Его дружок Тигр, кувыркавшийся на поляне, тоже посерьезнел и последовал за Диджитом. Гориллы так и не успокоились, хотя вокруг не было слышно ни малейшего звука, и осторожный Дядюшка Берт все же перевел группу на другое место.

Уверенность, с какой гориллы отправились на кормежку, успокоила меня, и я решила пуститься в долгий путь к лагерю. Минут через двадцать я увидела человека, бежавшего по лугу с копьем, луком и стрелами. Подобно антилопе, он буквально скользнул по поверхности травы и исчез в лесу, где его уже ждали — оттуда слышался лай собак. Я спряталась среди деревьев и, подражая браконьерам, стала посвистывать в надежде, что охотники с собаками соберутся около меня. Так и случилось. Однако, увидев «ньи-рамачабелли», они пустились наутек.

Вернувшись в лагерь, я попросила Иэна Редмонда и прекрасного следопыта руандийца Рвекелану попытаться выйти на след браконьеров, а сама отправилась к группе четыре. Убедившись в том, что гориллам ничто не угрожает, я уничтожила все расставленные браконьерами ловушки и повернула назад- Скоро в лагерь вернулись и Иэн с Рвекела-ной, притащившие с собой остатки шести убитых дукеров, копья, луки, стрелы и трубки для гашиша, отобранные у браконьеров.

Зимой я реже встречала группу четыре в горах. Расстроенный Диджит обычно одиноко сидел в стороне от группы. В тот раз я решила немного побыть с ним и поурчать вместе. С тех пор, как молодой самец оплодотворил самку Симбу, он как бы потерял интерес к жизни. Мне захотелось сделать несколько снимков, хотя Диджит сидел в тени и выглядел довольно мрачным. Отправляясь на кормежку, он лукаво улыбнулся и похлопал меня ветками по спине, как делал это и раньше.

Каждый год перед рождеством браконьеры становились особенно активны. Но в этом году я не очень волновалась — ведь нашим патрулям удалось конфисковать и уничтожить много оружия и ловушек. Правда, из-за нехватки людей и средств мы могли контролировать лишь небольшую часть седловины. Поэтому наши регулярные патрули постоянно меняли зоны осмотра.

В один из праздничных дней мой помощник Немейе вернулся в лагерь довольно поздно и объявил, что ему не удалось найти группу четыре. Однако на тропах остались следы крови и жидкие экскременты горилл. На следующий день вчетвером — Иэн Редмонд с Немейе и я в сопровождении Каньяраганы, нашего завхоза — мы вышли из лагеря, собираясь обойти возможно большую часть седловины в поисках каких-либо следов.

Вскоре Иэн наткнулся на изувеченный труп Диджита в окровавленных примятых зарослях. Голова и руки Диджита были отрублены, а на теле найдено множество ран от ударов копьями. Иэн с Немейе оставили труп и отправились искать нас с Каньяраганой.

Узнав страшную новость, я очень расстроилась. Когда я слушала трагический рассказ Иэна, перед моим взором прошла вся жизнь Диджита, начиная с первой встречи десять лет назад, когда он был крохотным живым комочком черной шерсти.

Как выяснилось, Диджит, выполнявший столь важную для семейства роль стража, был убит браконьерами на боевом посту. Диджит получил пять смертельных ран, и тем не менее ему удалось удержать шесть браконьеров с собаками и дать возможность своей группе, включая беременную Симбу, уйти и укрыться на склонах Високе. Перед смертью он убил одну из собак браконьеров. Я старалась не думать об отчаянии и боли, которые он испытывал.

Носильщики принесли тело Диджита в лагерь, где его похоронили в нескольких десятках метров от моего домика. В тот же вечер мы с Иэном Редмондом обсуждали, как быть: не распространяться о смерти Диджита либо объявить о ней во всеуслышанье.

Иэн, новичок в этом деле, был настроен весьма оптимистично. Он считал, что «негодование общественности, вызванное бессмысленным убийством, окажет нужное давление на правительство Руанды, и оно предпримет необходимые меры против браконьеров». Он также был убежден, что «этот инцидент заставит власти Руанды и Заира более тесно сотрудничать в деле охраны природы».

Я не разделяла оптимизма Иэна. К тому времени я уже проработала в Африке одиннадцать лет и знала, что одна из бед области Вирунге состояла в том, что она была разделена между тремя странами, у каждой из которых были проблемы более насущные, чем охрана диких животных. Конечно, возмущенная общественность может заставить власти выделить значительные средства для охраны природы в Руанде. Но были уже случаи, когда руандийские чиновники службы парка получали и немалые средства, и новенький «лендровер», но ни то, ни другое не использовалось для охраны горилл.

А нам не хотелось, чтобы смерть Диджита была напрасной. Я решила учредить Фонд Диджита, все деньги из которого должны были пойти на наем, обучение, снаряжение и вознаграждение африканцев, готовых проводить долгие часы в утомительных походах, уничтожая ловушки, копья, луки и стрелы браконьеров.

Я больше не хотела повторять прошлых ошибок. Многие годы я возвращалась в Руанду из поездок в Америку, нагруженная ящиками с новыми ботинками, форменной одеждой, рюкзаками и палатками для служащих охраны. Я упорно пыталась заинтересовать местных жителей и заставить их помочь нам ловить браконьеров. Естественно, у меня охотно брали одежду и ботинки, с таким же удовольствием получали прибавку к зарплате и обеды в лагере, но толку от таких охранников было мало. Единственное, о чем они думали, это побыстрее вернуться в свои деревни и пивные бары, чтобы продать ботинки и купить пива. От моей наивности не осталось и следа, когда я узнала, что наиболее активные браконьеры, промышлявшие в парке, регулярно платили служащим охраны за разрешение поохотиться. Если же кого-то и арестовывали, то ему всегда удавалось «бежать» по дороге в тюрьму. Бесполезно было платить и за каждую принесенную в лагерь ловушку, ибо их начали изготавливать прямо в лагере и тут же получали награду. Я больше не повторяла ошибку, а нанимала только посторонних людей, не имевших к парку никакого отношения. Они оказались единственными, кого я могла заинтересовать и от кого ждать честной и эффективной работы.

Быть свободной

Я давно уже не удивлялась громкому стуку в дверь. Открыв ее на сей раз, я увидела одного из моих носильщиков с тяжелой корзиной на голове. Только собиралась сказать ему, что картошку я не заказывала, как он возбужденно воскликнул: «Ико нгаги!» (Это горилла!) У меня замерло сердце. Мы поставили корзину на пол, и я медленно приподняла крышку. Из корзины вылезла исхудавшая малютка в возрасте примерно трех лет.

Фото автора

Ее отобрали у заирских браконьеров, пытавшихся всучить горилленка под Новый год французскому врачу в Рухенгери и выручить около тысячи долларов. Мне стало известно, что пленницу долго держали в сыром и темном сарае на границе парка у горы Карисимби и кормили хлебом, а изредка фруктами. Малышка была слаба и к тому же сильно простужена. Испугавшись людей, она немедленно спряталась под кровать и долго еще ныряла туда всякий раз, когда в комнату входил человек. Мы принесли ей свежий зеленый корм и много веток для гнезда.

Шесть недель понадобилось Бон-Анэ («Новогодней»), чтобы она достаточно окрепла и смогла играть на лужайках рядом с лагерем. Прошло еще шесть недель, и она стала ловко лазать по деревьям и добывать себе пищу, раздирая на части стебли сельдерея, сдирая кожицу с чертополоха и скатывая в шарики подмаренник. Как было приятно наблюдать за превращением больной пленницы в жизнерадостного детеныша!

К марту Бон-Анэ полностью выздоровела, и мы решили попробовать выпустить ее на свободу. Но сначала следовало отучить ее от готовой пищи, теплого ночлега и, главное,— от людей, которые окружали ее вниманием и играли с ней. Для этого на территории группы четыре вдали от Карисоке была устроена временная стоянка, состоящая всего лишь из небольшой палатки и спальных мешков. Там Бон-Анэ предстояло на протяжении четырех суток постепенно привыкать к дикой природе в обществе стажера Джона Фаулера и его африканского помощника.

В тот день, когда было решено выпустить Бон-Анэ на волю, все с самого начала пошло вкривь и вкось. Мало того, что лил проливной дождь, но и гориллы были не в настроении — затеяли ожесточенную схватку с неопознанной окраинной группой обезьян. Вряд ли можно было полагаться на то, что в этот день они примут Бон-Анэ. Возвращаясь к стоянке, мы с неохотой решили попытаться ввести ее на следующий день в группу пять. Попав в нее, Бон-Анэ оказалась бы на территории сравнительно безопасной от браконьеров, но, с другой стороны, уже прочно сложившиеся кровные связи могли бы затруднить процесс принятия детеныша с чужим генофондом.

Когда мы с Джоном вели Бон-Анэ к группе пять, мои недобрые предчувствия стали усиливаться, но они совсем не передавались малышке, которая с удовольствием сидела на загривке Джона. Добравшись до группы пять, скучившейся под моросящим дождем на южной стороне Високе, мы с облегчением отметили, что поблизости не было посторонних групп или серебристоспинных одиночек. Может быть, вторая попытка пристроить Бон-Анэ все-таки увенчается успехом?

Первой задачей было найти подходящее дерево рядом, чтобы у Бон-Анэ сохранялась возможность остаться с нами, если она испугается, или вернуться к нам, если ее не примут. Втроем мы забрались на высокое наклоненное дерево метрах в пятнадцати от горилл. Прошло минут пять, пока Бетховен узнал нас и издал короткий тревожный крик. Глядя на Бон-Анэ, он никак не мог понять, своя это горилла или чужая. Малышка в ответ уставилась на него так, словно знала старого самца всю свою жизнь.

Люди перестали существовать для Бон-Анэ. Она медленно высвободилась из рук Джона и стала спускаться по стволу к своим соплеменникам. Когда она проходила мимо меня, моя рука невольно потянулась к ней, как у матери, пытающейся защитить свое дитя от опасности. Затем, отчетливо поняв, что не надо вмешиваться в решение, принятое малышкой, я отдернула руку. Бон-Анэ спустилась к стоявшей под деревом самочке по имени Так. Обе гориллы нежно обнялись. Мы с Джоном переглянулись с сияющими улыбками, забыв все прежние опасения и сомнения.

Все, чего я боялась вначале, случилось. Эффи бросилась к Так. Обе самки стали бороться за малышку, тянули ее в разные стороны и покусывали. Бон-Анэ разоралась от боли и страха. Через десять минут я решила, что с меня достаточно. От моих намерений остаться сторонним научным наблюдателем не осталось и следа.

«А ну прочь отсюда!» — заорала я и спустилась с дерева на помощь бедняжке. Я передала ее Джону, и он забрался с ней еще выше на дерево. Эффи и Так вернулись к дереву и угрожающе уставились на нас, словно намекая, что вот-вот залезут и отберут Бон-Анэ.

Затем, к полному нашему изумлению, малышка снова высвободилась из рук Джона и вернулась к Так и Эффи. На этот раз я не пыталась остановить ее. Видно, Бон-Анэ твердо решила стать вольной гориллой. Все началось сначала: Так и Эффи возобновили истязания, а Бон-Анэ снова принялась орать. Мне было мучительно видеть жестокость самок и невыносимо слышать крики малышки. Шум заставил Бетховена примчаться к дереву с угрожающим рыком, Эффи и Так пустились наутек. Доверчивая Бон-Анэ направилась прямо к старому самцу, который с интересом обнюхал ее, но не раскрыл объятий. В это время снова полил дождь, и Бетховен повернулся спиной к малышке, стараясь укрыться от дождя в зарослях. Насквозь промокшая и дрожащая от холода маленькая Бон-Анэ прижалась к его массивной серебристой спине.

Когда дождь приутих, остальные члены группы опять стали подходить к маленькой незнакомке и обнюхивать ее. Присутствие детенышей, видимо, приободрило Бон-Анэ. Она забралась в самую середину, присела и стала невозмутимо есть. Мы почти потеряли ее из вида, когда гориллы окружили ее, стали важно похаживать вокруг и бить себя в грудь, как бы пытаясь вызвать у нее ответную реакцию. Вдруг среди животных появился Икар со сжатыми губами и разогнал малышню угрожающим жестом. Он направился прямо к Бон-Анэ и потащил ее за руку через заросли. Эффи и Так мгновенно оказались рядом, и все вместе стали издеваться над малышкой, сбивая ее с ног каждый раз, когда она пыталась встать. Крик малышки заставил Бетховена и остальных горилл кинуться к Икару, который тут же скрылся.

Моя благодарность Бетховену за его вмешательство скоро улетучилась. Не прошло и минуты, как старый вожак ушел вниз и стал кормиться сам по себе. Конечно же, возраст не позволял ему гоняться за Икаром. С уходом Бетховена Икар вернулся и вместе с Так снова принялся терзать Бон-Анэ. Нам с Джоном показалось, что они хотели как можно дольше растянуть мучения малышки ради собственного удовольствия. Наконец, Бон-Анэ бросила слабые попытки сопротивляться. Она легла на землю, перестала двигаться и издавать какие-либо звуки. Она признала полное поражение. Икар в последний раз схватил ее, потащил вниз и бросил на землю, завершив свое выступление короткой пробежкой и еще одной серией ударов в грудь.

Фото автора

Каким-то чудом Бон-Анэ удалось доползти до нашего дерева, но ей не хватало сил вскарабкаться на него.

Пораженная небывалой жестокостью горилл, я не сразу спустилась ей на помощь. Тем не менее мне удалось взять ее на руки и передать Джону до того, как Икар и Так вернулись к дереву и стали угрожающе смотреть на нас. Джон спрятал Бон-Анэ под куртку. Оставалось надеяться, что малышка звуками не выдаст своего присутствия. У меня не было никаких сомнений, что, услышь Икар ее голос, он залез бы на дерево и силой отнял ее у нас.

Целый час Икар и Так дежурили у дерева, издавая лающие или хрюкающие звуки при малейшем нашем движении. Шерсть на макушке самца стояла дыбом, и от него исходил резкий запах. Обе гориллы неоднократно позевывали, обнажая при этом все зубы и быстро раскачивая головами из стороны в сторону. У меня создалось впечатление, что они хотели напасть на нас, но не решались забраться на дерево, где сидело два человека. Я не припомню, чтобы когда-либо еще чувствовала себя столь беспомощной.

Вернувшись в лагерь, мы насухо вытерли Бон-Анэ и поместили ее обратно в клетку для сна, а рядом поставили коробку с фруктами. Раны ее оказались легкими, и она была рада снова попасть в привычную среду.

Через двадцать дней Бон-Анэ пришла в себя, и ее благополучно внедрили в группу четыре. Мы считаем, что только отсутствие в ней прочных родственных связей позволило малышке прижиться. Не прошло и часа, как Бон-Анэ встретилась с приемной семьей, а уже резвилась с Титом. Ему тогда было пять с половиной лет. Бон-Анэ наконец стала вольной гориллой.

Целый год Бон-Анэ жила в группе четыре, и ее защищали и ласкали все взрослые гориллы. К сожалению, жизнь среди людей в тепле, пусть и непродолжительная, ослабила защитные силы организма. Во время длительного периода ливней с градом малышка подхватила пневмонию, и спасти ее не удалось.

После смерти Бон-Анэ я часто спрашивала себя, стоило ли ее вообще выпускать на волю, и мой ответ на этот вопрос всегда был утвердительным. Можно было бы возразить, что на воле осталось всего лишь около двухсот сорока горных горилл — не лучше ли было отправить ее в зоопарк, где пленницу хорошо содержали, да и люди увидели бы это редкое животное. Но в зоопарках мира нет ни одной горной гориллы, выжившей в неволе, поэтому, если бы даже Бон-Анэ свыклась с такой жизнью, у нее не было ни малейшей возможности продолжить род. На воле такой шанс у нее был. Кроме того, Бон-Анэ умерла свободной.

Дайан Фосси

Перевели с английского А. Григорьев и В. Вопян

Рубрика: Без рубрики
Ключевые слова: горилла
Просмотров: 4991