Страна на узком перешейке

01 декабря 1989 года, 00:00

Фото автора

Совсем не ожидал, что Панамский канал выглядит так обыденно. Как какая-нибудь подмосковная речка. Ничем не примечательные, кое-где осыпавшиеся берега. Обычно воробьи копошатся в жухлой траве. Стрекочут знакомые с детства кузнечики, с шумом плюхаются в воду лягушки.

Большое океанское судно, на котором мы шли через Панамский канал, миновало его узкую горловину и вышло в озеро. И опять у меня возникло ощущение чего-то уже виденного. Озеро как озеро, у нас в России таких сколько хочешь. С зеленой ряской, проворными водяными жуками на темной воде, прозрачными стрекозами на листьях кувшинок. Только на островках, торчащих то тут, то там, вместо ольхи и камышей росли мохнатые пальмы.

В Москве перед отъездом кое-кто считал, что наивно думать, будто нам без предварительного уведомления и согласия удастся снять знаменитый Панамский канал. Все-таки стратегический водный путь. Однако попасть на подходящее судно оказалось совсем нетрудно. В Комиссии по управлению каналом нам, корреспондентам советского телевидения, любезно подсказали, какое судно идет на следующее утро первым из Тихого океана в Атлантический. Им оказался японский сухогруз. Тут же, без проволочек, выдали необходимые документы, заверили, что к нашей гостинице подадут автомобиль, и пожелали приятного путешествия.

В порту Бальбоа, у входа в канал, куда нас за считанные минуты довез шофер-негр на лимузине длиной чуть ли не в железнодорожный пульман, мы окунулись в стремительный водоворот: шум, гвалт, суета, гудки паромов, катеров, портовых кранов. Добродушный американец, которому темнокожий шофер передал с рук на руки растерявшихся иностранцев, велел подождать, а сам направился в стеклянную конторку к телефону. Минут через пять подошел катер. Двое служащих порта, словно по мановению волшебной палочки, возникшие вдруг из ниоткуда, повели нас к причалу. Без разговоров, без расспросов, приветливо улыбаясь и учтиво пропуская вперед. Едва мы взошли на борт, как катер свистнул и лихо отвалил от бетонной стенки.

И вот мы увидели судно, на котором предстояло пройти по каналу. Белое, опрятное, гостеприимное. Наш катерок с ювелирной точностью прижимается к корпусу океанского гиганта и послушно замирает. Сверху летит веревочная лестница, тянутся руки матросов, готовые подхватить нас.

Мы ступаем на стальную твердь палубы. Вслед за нами по штормтрапу чинно поднимаются рабочие-панамцы в грубых, негнущихся робах. Жара стоит неимоверная, они обливаются потом в своих спецовках и толстых кожаных рукавицах, но на смуглых лицах довольные улыбки. Позднее мне объяснили, чем вызвана их радость: предстояла работа, а ее, случается, на всех не хватает.

Большую часть пути по 81-километровому Панамскому каналу судно идет своим ходом. Но, попадая в шлюзы, не может обойтись без «мулов» — небольших, но довольно мощных локомотивов, которые бегут, пыхтя, по рельсам вдоль шлюзов по обе стороны судна и тащат его за собой на туго натянутых тросах. За установку и равномерную натяжку этих тросов и отвечают рабочие в оранжевых робах.

Но вот пройден первый каскад шлюзов, поднявший нас наверх, в озеро. Затворились замшелые стальные двери, прогудели на прощанье «мулы», словно разрешая кораблю дальше плыть самому.

В капитанской рубке тихо: капитан-японец, его помощники, лоцман-американец — по договору только американец может вести иностранное судно по каналу — все сосредоточены, неразговорчивы.

В озере прямо у нашего борта вдруг всплывает черное скользкое тело подводной лодки. На борту виднеются звезда и полосы — опознавательные знаки ВМС США.

Франко

Я считаю, что с Франко нам здорово повезло.

Когда приезжаешь впервые в неизвестный город, а тем более в страну, первая проблема, которую приходится решать,— это жилье и транспорт. Нам надо было организовать в Панаме ряд деловых встреч, побывать в разных городах и провинциях, получить разрешение на киносъемки, да мало ли что еще могло понадобиться. Без знающего человека не обойтись. Поэтому мы обратились в одну из посреднических контор, которых довольно много в панамской столице.

Так у нас появился Франко.

Был он невысок ростом, подвижен, общителен, знал почти все обо всех и проявил себя настоящим мастером на все руки.

Франко учился в университете, но по причинам, о которых предпочитал помалкивать, учебу ему пришлось оставить. Впрочем, полученных за два года университетского курса знаний оказалось достаточно, чтобы устроиться на место агента-посредника.

По запруженным автомобилями улицам Панамы без Франко мы вряд ли смогли бы далеко уехать. Там, где нет светофора или регулировщика, прав тот, кто смел и решителен. Этих качеств Франко было не занимать.

За рулем он вел себя как заправский шофер-профессионал и в автомобильной сутолоке всегда одерживал верх. Но склонность к лихачеству все же нет-нет да и подводила его.

Однажды отправившись с нами на съемку в центр города, он припарковал автомобиль по всем, как ему показалось, правилам. Отлучился всего на несколько минут, а когда вернулся, автомобиля след простыл. Вместо него стоял любезно улыбающийся полицейский и протягивал Франко маленький листочек бумаги — штраф.

Выяснилось, что Франко поставил машину в недозволенном месте, и за те считанные минуты, что он отсутствовал, полиция успела отбуксировать машину на стоянку для штрафников — у них всегда есть наготове тягач, чтобы не мешкая наказать провинившегося. Обычно штрафники раскошеливаются безропотно: без машины в Панаме туго.

Вообще-то существуют два города под названием Панама. Первый был основан еще испанскими завоевателями недалеко от впадения в Тихий океан двух речек — Абахо и Матис. Это был первоначальный пункт, через который доставлялись в Испанию награбленные конкистадорами золото, серебро и другие драгоценности. В 1671 году город был разграблен, а затем и разрушен пиратами Генри Моргана. На месте старой Панамы сейчас только развалины крепостей, храмов, дворцов, оставленные как исторические памятники.

Новая Панама расположилась вдоль океанского побережья. Историю развития столицы легко проследить по ее архитектуре. Президентский дворец и дома окружающих его кварталов — самые старые, выстроены в испанском колониальном стиле. Белоснежные строения с тенистыми внутренними двориками, деревянными резными балконами и причудливыми чугунными решетками на окнах — словом, все как в средневековой Испании. Деловая часть города — здания первой половины нашего века. В них расположились конторы, магазины. В ультрасовременных, немыслимых архитектурных форм строениях разместились дорогие отели, иностранные банки, страховые компании, а в некоторых живут зажиточные горожане. Правда, самые богатые панамцы предпочитают окруженные цветниками виллы, которые образуют несколько зон в предместьях города, прозванных «спальнями». На их улочках, утопающих в зелени, даже в разгар делового дня царит тишина.

Все эти разные по стилю и назначению районы связывают между собой кварталы одноэтажных, реже двух или трехэтажных деревянных домов с балконами вдоль всего фасада, где живет трудовой люд. В них сосредоточена сфера услуг: мастерские, ателье, мелкие фабрики, дешевые харчевни и кабачки.

В зоне, прилегающей к Панамскому каналу, живут американцы — служащие комиссии по управлению каналом и офицеры Южного командования США. Тут все застроено просторными домами под широкими крышами, дающими обильную тень, с обязательными гаражами на первом этаже. Аккуратно подстриженные газоны обрамлены стройными пальмами. Чуть ли не на каждом шагу — маленькие продовольственные лавочки. Покупать в них продукты, однако, могут по специальным карточкам только американцы. А если вы панамец и вас мучает голод или жажда, то у входа стоят автоматы, в которых для вас найдется сандвич и банка пепси-колы. Они обойдутся вам раза в два дороже, чем в магазине.

Благодаря Франко мы узнали, по каким улочкам и переулкам можно ходить безбоязненно, а куда лучше носа не совать. Всего в тридцати шагах от главной улицы — она называется Центральной и проходит, оживленная, сверкающая витринами дорогих магазинов, через весь город — начинаются мрачные кварталы трущоб. Старики и старухи сонно глядят из темных оконных проемов. Среди ржавых автомобилей играют полуголые дети, а юнцы, сидящие на камнях тротуара, подозрительно косятся в нашу сторону и, едва мы проникаем чуть дальше положенного в их владения, нехотя поднимаются и вразвалку, не торопясь, идут следом за нами.

— Безработные, не позавидуешь,— говорит о них Франко, когда мы, завершив телесъемки, возвращаемся на залитую солнцем Центральную.— Я сам был в их шкуре, знаю, что это такое...

Основная часть трудового населения Панамы — служащие и работники сферы обслуживания. В городе множество банков, контор, магазинов, рекламных агентств, фирм проката, гостиниц, мастерских, кафе, баров, ресторанов. Они дают работу сотням тысяч панамцев. Но чтобы получить место служащего банка, надо окончить хотя бы среднюю школу, место продавца — как минимум пять классов и иметь, как говорится в объявлении о найме, привлекательную внешность и приличный костюм. Однако не у каждого панамца есть то и другое вместе.

Раз в год вся Панама собирается на необычайный праздник, имя которому — лотерея. Представить, что это такое, не побывав на нем, невозможно. Поэтому нам здорово повезло, что наше пребывание совпало с этим праздником.

... Казалось, в этот воскресный день все продавцы мороженого, какие только есть в городе Панаме, съехались сюда, на перекресток двух центральных улиц, к зданию Лотереи — многоэтажному, ажурному, белому. Его видно издалека на фоне ярко-голубого, без единого облачка, неба.

У подножья, словно потревоженный муравейник, гудит толпа, а на прилегающих улицах даже застопорилось движение транспорта. Полицейские безуспешно пытаются развести в стороны уткнувшиеся нос в нос автобусы, пассажиры которых, похоже, вовсе не спешат: им тоже интересно узнать, как проходила в этот день лотерея. Кстати, средства от нее идут на благоустройство города.

На высокой эстраде у входа в здание Лотереи восемь немолодых мулатов-музыкантов в коротких красных рубашках и желтых беретах наигрывают веселые мелодии, звуки которых разносились на несколько кварталов.

Не сидели без дела продавцы мороженого и цветного льда. Товар их, как я заметил, пользовался особым спросом. Весь «агрегат» продавца льда состоит из тележки, точнее — обычного ящика на колесах, в глубине которой покоится большой брус льда, чем-то прикрытый от жарких лучей солнца. Поверх одного ящика стоит другой, поменьше, уставленный батареей бутылок с разного цвета сиропом из манго, ананасов, апельсинов, лимонов и других фруктов. Продавец раз-другой ловко проводит скребком по бруску льда и набранную ледяную крошку точным движением с ходу укладывает в бумажный стаканчик. Хотите лимонного льда? Пожалуйста! Струя желтой тягучей жидкости льется на горку ледяного крошева.

Но вот, похоже, начинается розыгрыш лотерейных билетов. Сначала — главный приз дня. В большие прозрачные барабаны опускаются разноцветные шары, и под быструю музыку начинается пестрая круговерть. Сколько тысяч глаз следят за этим действом, стоя тут же, рядом, или сидя дома, у экранов телевизоров! Ведь в тот день, когда разыгрывается лотерея, можно выиграть миллион!

Барабаны внезапно замирают, и из каждого выкатываются шары, всего пять штук. Напряжение толпы достигает предела.

Шары медленно раскрываются, и на огромных табло на фасаде здания и на экранах телевизоров появляются пять цифр. Главный, миллионный приз! Найдется ли среди толпы счастливчик? Нет такого. Кругом лишь раздосадованные улыбки, гримасы разочарования. Хотя в такой день, как сегодня, не принято огорчаться: даже если большинство панамцев, каждый в отдельности, сегодня проиграли, то все вместе они выиграли. Ведь огромная сумма, вырученная от продажи лотерейных билетов, пойдет на благоустройство их родного города. А он и в самом деле в этом нуждается.

Восемь мулатов-музыкантов покинули помост, их сменили танцоры. Льется приятная мелодия, и первые пары выходят на середину сцены. За ними — еще и еще.

Панамский танец оказался спокойным, грациозным. Девушки плывут по кругу, быстро перебирая ногами. На них — длинные белые платья с пелеринами, расшитые кружевами и разноцветными орнаментами. На шее — бархатная лента с золотым медальоном, в волосах, у висков — гроздья нежных апельсиновых цветов, перевитых жемчужными нитями.

Юноши, напротив, одеты просто. Белые узкие рубахи с глухими воротничками, черные строгие брюки и шляпы-панамы из тонкой соломки. Через плечо перекинута пестрая вязаная сумка на цветном шнурке. Движения юношей отточены, поступь горделива, смуглые лица озарены белозубыми улыбками.

С наступлением сумерек праздник постепенно затихает. А многие из зрителей завершают воскресный день прогулкой по Центральной улице. Ночью она сверкает, переливаясь огнями рекламы. Из полуоткрытых дверей ресторанов и кабаре льются томные аккорды гитары и дразнящие запахи острых блюд. Без преувеличения можно сказать, что улица еще оживленней, чем днем, еще бойче идет здесь распродажа, только уже другого товара — удовольствий. Азартно торгуются с сутенерами подвыпившие американские солдаты, а за углом, в тени, переминаются с ноги на ногу девицы. Смотрит куда-то в сторону полицейский. Равнодушно проходят мимо спешащие домой служащие, пялят глаза на витрины уже закрытых магазинов зеваки.

Бананы

Разговорчивый Франко в тот вечер словно решил оправдать свое имя («франко» по-испански «откровенный») и изливает душу.

На втором курсе университета он чуть было не попал в сети торговцев наркотиками. Было ему тогда девятнадцать лет. Денег мало, а хотелось иметь больше. Как-то прочел в газете объявление о создании «фирмы по продаже недвижимости». Приглашались компаньоны. Почему бы не рискнуть? Рискнул. Его устраивал первый взнос и головокружительная перспектива, обещанная рекламой: удвоить, а затем утроить капитал в кратчайший срок без какого-либо риска.

Когда Франко прочитал в газете — на сей раз в разделе полицейской хроники — о раскрытии шайки торговцев «белой смертью», которые орудовали под вывеской той самой фирмы, компаньоном которой он стал, то сразу понял, что влип. Предпочел «не возникать». Бросил университет, решил уехать подальше. Выбрал провинцию Чирики, на севере Панамы. Думал устроиться там на банановых плантациях, затеряться, забыться. Оказалось, что работу найти не так просто. Долго бедствовал, пока не подвернулась должность рубщика бананов. Два года провел на плантациях и только потом вернулся в столицу.

Слава богу, его не тронули. И вот уже три года, как служит Франко в посреднической конторе. Но страх до сих пор сидит где-то в груди под сердцем..

Сбор бананов мы снимали, конечно же, в провинции Чирики. Франко знал здесь каждую деревеньку, каждый поворот дороги.

— Вот сейчас минуем этот холм,— кивнул он головой в сторону невысокой горы, поросшей колючими агавами,— и увидим банановые рощи дона Габриэля.

Но первое, что мы увидели, были огромные, высотой с трехэтажный дом, струи воды, брызги которых миллионами огоньков разбивались о стекла нашей машины. Словно гигантский веер серебрился в лучах утреннего солнца, медленно вращаясь вокруг трубы искусственного орошения, захватывая сразу сотни банановых растений.

Дав единственную гроздь плодов ровно через девять месяцев после появления на свет, банановый стебель-трава погибает, оставляя, однако, после себя «пасынков»: рядом со срубленным стволом еще при его жизни пробиваются из земли нежно-зеленые побеги, которые, в свою очередь, через девять месяцев дадут по грозди.

Франко вез нас на ту плантацию, где когда-то проработал два года. Ее владелец дон Габриэль угостил нас холодным банановым напитком и крепким кофе в прохладной гостиной старинного дома, который он унаследовал вместе с плантацией от отца. Хрусталь и серебро, хрустящие крахмалом скатерти и салфетки, свечи в хрупких стеклянных лампах, коричневые фотографии в серебряных рамах — все это как нельзя лучше соответствовало рассказу дона Габриэля о тех уже давних временах, когда главное доходное дело панамских помещиков — выращивание и экспорт бананов — вдруг стало пасовать перед строительством Панамского канала.

Отец дона Габриэля не верил в то, что канал через перешеек будет прорыт. Затею строительных фирм называл не иначе, как авантюрой, и когда столичные друзья звали его в долю, не стал рисковать и отказался. Ну что ж, они выиграли, нажились на строительстве. А он вроде бы проиграл. Но все равно продолжал считать канал делом ненадежным. То ли дело — банановый бизнес. Так считает и сам дон Габриэль.

В округе он слывет либералом. Ладит с рабочими. Понятие «эксплуатация» не признает. Утверждает, что на равных ведет дело с работниками. Они добровольно трудятся на его земле, он заботится о их семьях. Пример порядочного капиталиста. Исключение это из правила или само правило — об этом дон Габриэль говорить не стал, как не стал рассказывать и о своих соседях-конкурентах.

Чтобы удачно продать бананы на рынке — имеется в виду, конечно же, не тот, что в соседнем городе, а настоящий, скажем, в Хьюстоне или Чикаго,— нужно быть трижды расчетливым. Главное в банановом бизнесе — вовремя срубить гроздь.

Не обязательно спелых бананов, скорее даже недозрелых. Все зависит от того, когда бананы должны поступить на прилавок. Если от плантации до парохода — сутки пути, от одного порта до другого — еще трое суток, плюс сутки на разгрузку и доставку в магазин — то банан надо рубить ровно за пять дней до полной спелости. Слегка недоспелый банан чуть-чуть меньше весит, чем если бы он был сорван зрелым. Тут хозяин плантации, конечно же, немного теряет на весе. Но ведь спелый банан далеко не увезешь.

Американский рынок вполне устраивает панамских производителей бананов. Другое дело — Европа: корабль туда идет порой до двух недель. Представляете себе, с каким недобором в весе приходится срезать банан!

Дон Габриэль ведет нас по банановой роще. Нам то и дело приходится нагибаться, увертываться от тяжелых гроздей, которые рабочие тащат по проволоке, натянутой, словно троллейбусные провода, в междурядье.

В глубине рощи видим еще двоих рабочих. Один из них проворно подставляет под нависшую гроздь плечо, на котором лежит кожаная подушка, а другой, чуть наклонив к себе ствол, точным резким ударом мачете перерубает стебель. Тугая гроздь ложится мягко на подушку, рабочий, слегка покачиваясь, бежит к воздушным рельсам, где уже другой ловким движением цепляет гроздь за крюк.

В банановой роще стоит удушливая жара, в нос бьет сладковатый запах гниющих стволов и плодов. Ветерок редко колышет огромные светло-зеленые «лопухи», которые лишь перегоняют жаркий воздух с одного места на другое. Спины и брюки работников мокры от пота, а грудь вздымается в такт жадно хватающему воздух рту. Рубщики молоды, сильны, их работа на плантации оплачивается лучше любой другой. Но она и самая изнурительная. Франко сумел продержаться всего три месяца, потом пошел на фабрику.

Там, на фабрике, прохладнее, журчит вода, струясь в большие чаны, где бананы, предварительно отсеченные от стебля по четыре-пять штук, моются и сортируются. Если рубят и грузят плоды мужчины, то сортируют и упаковывают — женщины. Ловким движением в мгновение ока подхватывают они плавающие бананы, аккуратно кладут на транспортер, а затем, уже подсохшие, аппетитные, заворачивают в тончайшую прозрачную пленку и опускают в картонный ящик, не забыв наклеить сбоку яркую этикетку.

Но сегодня на помощь ручному труду приходит автоматика: металлические лапы машины подхватывают коробку, сшивают медными скобами и грузят на платформу.

Хотя и жарко на плантации, а работать здесь хотят многие: с рабочими местами в Панаме не густо.

Александр Сериков, корреспондент Гостелерадио — специально для «Вокруг света»

Просмотров: 3574