В поисках уцелевшего снега

01 декабря 1989 года, 00:00

Оленеводство по-прежнему остается одним из главнейших занятий ловозерских саамов.

Как-то, бродя по залам краеведческого музея в Архангельске, я задержался около витрины, рассказывающей о быте малых народов бывшей губернии. Саамы... Они же — лопари или лапландцы, живущие на Кольском полуострове. Мое внимание привлекли небольшие акварельные рисунки: два портрета — «Женщина-лопарка» и «Лопарь Илья Семенович Матрехин». Третий рисунок изображал внутренний вид убогой саамской избы — тупы: традиционный сложенный из дикого камня камелек, стол, дощатые лавки, посуда на полках. Над огнем склонилась худощавая женщина...

Поразил профессионализм рисунка, верно переданная присущая саамскому жилищу неяркость, безупречная этнографическая точность в изображении утвари. Назывался он «Тупа Насти Харлиной». В сопровождающей подписи значилась фамилия художника — Писахов, 1906 год.

Еще раз вглядевшись в рисунок, я обнаружил, что те же цифры вырезаны на матице — бревне, поддерживавшем крышу избы.

По-видимому, это и послужило основанием для датировки всей серии рисунков.

Создание знаменитым художником портретов лопарей Кольского полуострова в начале века показалось мне сомнительным.

...В 1906 году Степан Григорьевич Писахов только что возвратился из большого путешествия по странам Ближнего Востока. Позади остались Константинополь и Бейрут, Иерусалим и Александрия, Порт-Саид и Каир. Писательница Покровская вспоминала: «Я познакомилась с ним на Ледовитом океане, когда он из Каира плыл на Новую Землю. При этом он путешествовал не как турист. Он нанимался писарем в монастырь, или сидел без денег в экзотических местах, или валялся на палубе с бродягами. Он жил непосредственной жизнью, какой должен жить человек. У него огромная культура сочетается с непосредственностью младенца...» Лишь спустя какое-то время Писахов кинулся на Мурман — «искать уцелевший снег» (выражение писавшего о художнике Федора Абрамова).

Вскоре Писахов надолго уехал в Париж. Вернувшись на родину, он работал главным образом на Белом море, вблизи родного Архангельска. Одно за другим появляются полотна: «Летняя ночь над Архангельском», «Суденышки на Северной Двине», «Рыбачья пристань». Несколько месяцев в году художник проводил на Кий-острове, в окрестностях Онеги. Здесь он подолгу оставался наедине с природой. Часами всматривался в строгие контуры древнего собора в окружении высоких деревьев, в ландшафты морского побережья. Именно на Кий-острове Писахов окончательно обрел себя. Мотив большинства беломорских пейзажей Писахова — сосны на морском берегу. Это и «Весна на Белом море», «Серебристый день», и «Ветреный день», и «Полночь над Белым морем». В те же годы художник подолгу живет на Печоре, в Хлебном ручье, в доме известного ученого и общественного деятеля А. В. Журавскаго. Здесь завязались его «географические» знакомства с друзьями Журавского — А. А. Григорьевым, П. Б. Риппасом, Д. Д. Рудневым. Совершая дальние путешествия по Пинеге и Печоре, Писахов изучает быт местных жителей, народную архитектуру, вслушивается в знакомую с детства поморскую речь.

В 1909 году В. А. Русанов, отправляясь в очередную экспедицию на Новую Землю, писал матери: «... с нами едет один художник, чтобы рисовать там картины дикой северной природы». Этим художником был Писахов. Затем вместе с Рудневым он участвует в плавании парохода «Нимврод», с борта которого велись работы по устройству первых станций радиотелеграфа на Югорском Шаре, в Мари Сале, на острове Вайгач. И отовсюду привозит этюды, этюды... И когда в апреле 1910 года в Архангельске открылась выставка «Русский Север», его полотна были в одном ряду с картинами А. А. Борисова, Н. В. Пинегина, И. К. Вылки. Посетителями выставки «особое внимание было обращено на картины местного художника С. Писахова, который любезно давал к ним объяснения»,— свидетельствовала местная пресса.

А через несколько лет на борту «Андромеды» Писахов снова отправляется в Арктику — на поиски исчезнувших экспедиций Г. Л. Брусилова и Г. Я. Седова. Высадившись в Ольгинском становище на Новой Земле, художник следит за полетами Яна Нагурского, а спустя десять лет, вновь посетив Новую Землю, добирается до Мыса Желания, написав по пути картину «Место зимовки Г. Я. Седова».

Но не слишком ли надолго оторвался я от тех рисунков, с которых начал повествование? Полагаю, что отвлечение это оправдано. Многие десятилетия имя художника, писателя и путешественника находилось в некоем полузабвении. И сегодня его личность и его дела должны занять заслуженное место в истории культуры Севера.

С. Г. Писахов отправился на Кольский полуостров в 1927 году. Пароход «Субботник» довез его до Иоканги. Там, невдалеке от пристани, на месте устроенной в 1918 году интервентами тюрьмы, художник увидел памятник: тяжелый каменный куб с забранным железной решеткой углублением окна — тяжкий символ темницы. И красные пятна цветов у подножия — как кровь казненных, пролитая за свободу живых. Полотно Писахова, отобразившее этот памятник,— одно из лучших, созданных им в советское время.

Прокопий Данилов и Александр Матрехин на крыльце дома.

Новые материалы, связанные с поездкой Писахова на Кольский, открылись мне совсем недавно. Просматривая фонд рисунков в архиве Географического общества в Ленинграде, я наткнулся на папку с надписью: «Рисунки художника Писахова лопарей погоста Иоканга летняя». В волнении перебрал лежавшие в ней жесткие листы ватмана. Всего в папке оказалось 11 рисунков. Три из них — выполненные акварелью виды Иокангского погоста: бревенчатые домики сбегают к берегу залива. Рисунки сделаны с разных сторон, с севера и с юга. Затем — дом лопаря Луки Федотовича Матрехина. Остальные — жанровые сценки, написанные в той же манере, что и виденная когда-то в Архангельске «Тупа Насти Харлиной». Стрижка овцы, вязание поясов, сушка неводов....— все то, что от века сопровождало быт лопарской семьи. Наконец, портреты жителей погоста. Здесь и Лазарь Федотович Матрехин в зимней одежде, и девушка-лопарка в летнем праздничном наряде. К рисункам было приложено небольшое, на одном листе, пояснение, составленное известным этнографом, знатоком саамов Владимиром Владимировичем Чарнолуским, знакомым многим читателям по двум, уже посмертно опубликованным в Москве его книгам: «Легенда об олене-человеке» (1965 г.) и «В краю летучего камня» (1972 г.).

Пересмотрев рисунки и сопоставив собственноручные надписи С. Г. Писахова с перечнем-пояснением В. В. Чарнолуского, я составил список жителей летнего Иокангского погоста, запечатленных художником. В нем оказались: Прокопий Данилов, Александр Матрехин, Лазарь Федотович Матрехин, Лука Федотович Матрехин, Марфа Никитична Матрехина, Марина Лазаревна Матрехина, Матрена Харлина. Сюда же я добавил Настю Харлину и Илью Семеновича Матрехина, чьи портреты видел ранее в архангельском музее.

Большое число представителей рода Матрехиных в этом списке не было для меня неожиданностью. Когда, в конце шестидесятых годов, я провел несколько дней в летнем Иокангском погосте, уже оставленном его жителями в ходе «укрупнения колхозов», но еще полностью не разрушившемся, во многих избах встречалась мне эта фамилия — то на обложке забытой школьной тетрадки, то на спинке уцелевших саней...

В своем пояснении Чарнолуский отмечал, что рисунки Писахова сделаны «по заданию Географического общества». Поэтому естественно было искать сведения об упоминавшихся людях среди материалов Лопарской экспедиции, организованной Географическим обществом в 1927 году. Экспедиция эта была заметным событием в истории изучения коренного населения Кольского Севера

Матрена Харлина стрижет овцу.

...Нет, пожалуй, на севере Европы народности более загадочной и более самобытной по своему жизненному укладу, материальной и духовной культуре, нежели саамы-лопари. Путешествуя в начале века по Северу, М. М. Пришвин писал: «Кольский полуостров — это единственный угол Европы, до последнего времени почти не исследованный. Лопари — забытое всем культурным миром племя, о котором не так давно (в конце XVIII столетия) и в Европе рассказывали самые страшные сказки. Ученым приходилось опровергать общее мнение о том, что тело лопарей покрыто космами, жесткими волосами, что они одноглазые, что они со своими оленями переносятся с места на место как облака. С полной уверенностью и до сих пор не могут сказать, какое это племя».

Экспедиция, которую возглавил крупный антрополог профессор Д. А. Золотарев и в состав которой вошли врач Ф. Г. Иванов-Дятлов и этнограф В. В. Чарнолуский, состоялась тогда, когда своеобразию жизненного уклада и культуры лопарей время готовилось нанести жестокие удары. И, как видим сегодня, в ретроспективе, эти удары не замедлили обрушиться на маленький народ: сначала в виде продразверстки, затем в ходе коллективизации и промышленного освоения края, следствием которого были изъятие многих оленьих пастбищ и ликвидация некоторых погостов.

Тогда же, в 1927-м, колоритный «саамский мир» еще существовал...

Передо мной — изданная Географическим обществом книга Д. А. Золатарева «Лопарская экспедиция» (11.1 — 11.7.1927 г.). Перелистываю ее. Итак, 16 января участники экспедиции сошли с поезда на станции Пулозеро, остановились в Пулозерском саамском погосте и занялись антропометрическими измерениями и медицинским осмотром местных жителей. Что же увидели исследователи в этом, первом на своем пути, саамском селении? Цитирую Золотарева: «Близость железной дороги отражается на всем укладе жизни пулозерских лопарей. Они, как и остальные, занимаются оленеводством и рыболовством, но вывозка дров, перевозка грузов и пассажиров играет для них большую роль. При этом нельзя сказать, чтобы они жили безбедно. Разложение старого хозяйственного быта сказывается на пулозерских лопарях, производящих здесь довольно жалкое впечатление». Да, констатировать в печати в 1927 году это объективное положение было еще возможно... Для себя же, для изучения самобытной культуры саамов, Золотарев вынужден был сделать вывод: «...лучше ехать для этнографических наблюдений на Восток, дальше от Мурманки».

Марфа Никитична Матрехина вяжет пояс.«Людьми восьми сезонов» назвал саамов шведский этнограф Эрнст Манкер. Назвал потому, что в разные промысловые сезоны саамы, главной отраслью хозяйства которых издавна была рыбная ловля, кочевали от одного водоема к другому. Когда же, в XIX веке, наряду с рыбной ловлей начало усиленно развиваться оленеводство, годичный цикл кочевок стал включать и места выпаса оленей. И на каждой новой стоянке саамы строили свои сезонные жилища: в бесснежное время — деревянно-земляные вежи или сшитые из брезента чумы — куваксы, зимой — избушки-тупы. У лопарей восточной части Кольского полуострова, где оленеводство быстро заняло главное место, возникла система «двойных» погостов: зимних, во внутренней лесной зоне полуострова, где было больше дров, были возможны свободный выпас оленей и охота, и летних — в прибрежной тундре, на побережье Баренцева моря, где велась ловля рыбы.

В январе, когда началась Лопарская экспедиция, население было сосредоточено в зимних поселениях. Через них и пролег дальнейший маршрут экспедиции: Ловозеро — Семиостровский погост — Каменский погост — Ивановка — зимний Иокангский погост и далее — по русским поселениям Терского берега. Особенно привлек исследователей зимний Иокангский погост, где больше, чем в других упомянутых погостах, чувствовалась устойчивость лопарского хозяйства.

Ничего прямо относящегося к героям Писахова или к обстоятельствам, проясняющим историю создания его рисунков, эта книга Золотарева не содержала.

Я обратился к другой работе антрополога, к его труду «Кольские лопари», также написанному по итогам экспедиции. Логика поиска была простой. После пребывания в зимнем погосте лопари — с наступлением весны — должны были откочевать в Иокангу летнюю. Возможно, там и застал их С. Г. Писахов. И, возможно, те саамы, которых изучали ученые зимой, позировали художнику летом. Действительно, среди фотографий жителей зимнего погоста, приложенных к книге, я обнаружил значившуюся в моем списке Марфу Никитичну Матрехину и Лазаря Федотовича Матрехина, а также Матрену Харлину — ту, что стригла овцу на рисунке Писахова. Но сведения о них в книге Золотарева были крайне скупы: возраст, внешний вид, цвет глаз, рост стоя и сидя...

Вид погоста Иоканга летняя.Значительно большую информацию содержали книги В. В. Чарнолуского. В «Легенде об олене-человеке» Иоканге 1927 года были посвящены многие страницы. Прежде всего я увидел здесь фотографию летнего Иокангского погоста, сделанную точно в том же ракурсе, что и на одном из рисунков Писахова. Создавалось впечатление, что фотограф и художник были здесь вместе...

Вот, в числе рисунков, дом лопаря Луки Федотовича Матрехина. От окрестных туп его отличают фундамент, солидная кладка бревенчатых стен, большие размеры. Не о нем ли пишет Чарнолуский: «Изба-пятистенка на каменном фундаменте кажется замком феодала по сравнению с остальными». На другой странице книги снова фигурирует «дом пятистенка, вполне исправная изба; в ней много окон и света, светлые обои, полы вымыты до блеска, покрыты масляной краской...»

Книга «В краю летучего камня» пролила свет и на происхождение самого рода Матрехиных. Оказалось, что их садкой, то есть местом поселения, носившим постоянный, а не сезонный характер, был Нижнекаменский погост на озере Вулиявр. Оттуда род Матрехиных заселил Нирьхтниярк — всю восточную часть Кольского полуострова, включая и летний и зимний Иокангские погосты. Садка Матрехиных хранила трудовые традиции и предания восточных саамов, их лыхте-верра — древнюю языческую веру. Поселение саамов на озере Вулиявр возникло еще в XVI веке, тайно. Живший здесь ранее отшельник Сергей (по его имени и название — Сергозеро) предупреждал таившихся в тундре лопарей о том, что на них готовятся набеги с целью обращения в православие. Поэтому среди рода Матрехиных были не только хранители языка, носители диалекта, который позднее получил название иокангского, но и знатоки древних языческих обрядов народа, хранители шаманского искусства, чародеи и ведуны.

 

Первой из персонажей писаховских рисунков в книге Чарнолуского нашлась Марина Лазаревна Матрехина. В пояснении к рисункам Писахова Чарнолуский называет ее «девушкой-лопаркой в летнем праздничном костюме». Отмечает ее странный головной убор-перевезку, который саамские девушки носили до вступления в брак.

Оказывается, прибыв в Иокангу летнюю, автор «В краю летучего камня», будучи еще студентом, «обосновался в школе, чтобы не тратиться на оплату квартиры». Столоваться сговорился у Марины. Марина же уговорила саамского паренька Пронея пойти со студентом к иокангскому сейду, познакомить с древним саамским святилищем.

Сеиды — священные камни саамов, культ которых некогда был распространен по всей Лапландии, как в скандинавских странах и Финляндии, так и на Кольском полуострове. Почитание камней — одно из наиболее ярких проявлений язычества — вызывало постоянное преследование как католической, так и православной церкви. Еще архиепископ Новгородский и Псковский Макарий писал Ивану Грозному: «...во всей Корельской земле до Коневых вод и за Ладожское озеро и около него суть многие идолопоклоннические суеверия и скверные мольбища идольские, коими служат леса, камни...» Сейды могли быть как предметом семейного или родового поклонения, так и культа целого погоста. По представлениям саамов, эти священные камни обладали способностью перелетать с места на место.

Русские исследователи Лапландии Н. Н. Харузин, К. В. Щеколдин, В. Ю. Визе, а в советское время В. К. Алымов описывали многочисленные капища и сейды саамов в западной и центральной частях Кольского полуострова. Столкнулся со следами древнего культа и автор этих строк. На острове Колдун, что возвышается в южной части Ловозера, на его вершине я видел место древнего мольбища, окруженное вертикально поставленными рогами оленей. Ветви рогов покрывал плотный и густой мох. По-видимому, как место жертвоприношения сейд был оставлен десятки лет назад.

Сейды в восточной части Кольского полуострова практически не были известны. Тем больше интереса вызвал у Чарнолуского рассказ Марины и возможность познакомиться с этими памятниками в окрестностях Иокангского погоста.

Современное кафе в Ловозере исполнено в форме саамского чума....Близ устья реки Иоканги, там, где она выходит из узкого скалистого каньона и устремляется к морю, в понижении небольшого холма, в окружении берез Чарнолуский и увидел большой четырехугольный темный камень, внешне напоминавший саамскую избушку. Весной, после приезда из зимнего погоста, жители Иоканги шли сюда, неся сейду свои жертвы: кто свинцовую пулю или табак, кто рыбу или полоски цветного сукна. Здесь совершались моления, испрашивалась удача в летнем промысле.

Саамские капища обыкновенно располагались в стороне от селения, в уединенных местах, так как, по древним поверьям, сейды не выносили шума и, заслышав его, могли оставить привычное место. Такая участь, по рассказу Пронея, постигла и иокангский сейд. Когда однажды здесь собралась молодежь и завела шумные игры, из-за камня внезапно появился старик с длинной бородой. Он поднял свой посох и погрозил разгулявшимся ребятам. Это и был сейд. Потом он повернулся спиной и ушел.

— Куда? — спросил Чарнолуский.

— А кто знает, куда,— ответил Проней,— улетел, старики сказывали. Пусто ныне там, в камне.

Узкой тропой возвращались путники в погост. По дороге Чарнолуский собрал с десяток луковиц лугового чеснока — принес их в подарок Марине Матрехиной...

В книге приводится и характеристика Лазаря Федотовича Матрехина — уважаемого оленевода, знатока тундры. С ним Чарнолуский отправился на Кейвы на «имание оленей». Там Матрехин показывал ученому многие местные травы. На рисунке Писахова Л. Ф. Матрехин изображен в традиционном зимнем наряде: в сложном головном уборе — каппере, в шубе-печке, в меховых сапогах — ярах.

Известно, что Л. Ф. Матрехин был в числе первых саамов-проводников, которые в 20-х годах вели отряды геологов во внутренние районы Кольского полуострова. А. Е. Ферсман упоминал Л. Ф. Матрехина в своей книге «Три года за полярным кругом», рассказывающей об открытии горных богатств края.

Самой колоритной фигурой среди персонажей Писахова оказался Илья Семенович Матрехин, знакомый по рисунку из архангельского музея. Этот престарелый житель Иоканги, также выходец из Каменского погоста, был нойдом — хранителем саамских верований и мастером ворожбы. В своих записках В. В. Чарнолуский признается, что «он открыл мне далеко не все, что знал, многое утаил». Со слов Ильи Матрехина этнограф записал ловту «О начале человека» — одно из интереснейших преданий, отражающих древние представления народа Лапландии о происхождении Земли, растительного и животного мира, а также человека. «По скончании сказывания он отказался повторить всю вещь заново»,— замечал ученый.

Главное же, что поведал Илья Матрехин путешественнику,— это рассказ о праудеках — предках саамов, окаменевших где-то в бескрайней тундре. Вместе с проводником Чарнолуский направился в места, указанные Матрехиным. Еще издали он увидел очертания загадочных фигур. То были каменные отдельности, напоминавшие головы людей, которые поднимаются из-за горы. Две головы, «старика» и «старухи», как бы отделялись от остальной группы. Стоило отойти в сторону — и в нагромождении камней являлись новые лица. Иные выделялись очень четко, другие казались едва намеченными. «Казалось, эти люди куда-то шли, но преступили какой-то запрет и окаменели,— пишет Чарнолуский.— Я не мог отделаться от ощущения, что эти люди из гранита все еще идут и что-то ищут. Идут куда?

Отдельные, обрывочные обмолвки саамов говорили, что это окаменевшие их предки идут искать землю, добрые угодья, добрых соседей. Куда еще может идти человек, первобытный номад? У меня перед глазами шел народ — с горы на гору, от одного камня, словно готового взлететь, к другому, туда, где за далью уже виднеется новый летучий камень».

— Туда им путь! — проводник показал на восток. Туда, где лежит Сейдпахк, священный летучий камень саамов.

В отношении семей Харлиных и Даниловых, представителей которых мы также видим на рисунках Писахова, сведения пока скудны. Известно, что Харлины — выходцы из Каменского погоста, а стало быть, также «знаткие люди» по части старинных преданий и обычаев. Двое из их рода — Родион и Федор — известны в числе иокангских нойдов. Даниловы — выходцы из соседнего Лумбовского погоста. Среди них были сказители, знатоки саамского фольклора.

Так постепенно удалось восстановить характеристики персонажей рисунков, выяснить подробности их жизни и интересные черты самобытной саамской культуры.

Пребывание Писахова на Кольском Севере было непродолжительным. В следующем, 1928 году произойдет катастрофа с дирижаблем «Италия» полярной экспедиции Умберто Нобиле. На поиски исчезнувших членов итальянской экспедиции вылетит на «Лотаме» Амундсен, и почти сразу радиосвязь с его самолетом прервется... На помощь жертвам и героям Арктики поднимутся самолеты, двинутся суда. Из Архангельска курсом к Земле Франца-Иосифа поспешит «Георгий Седов». Рядом с прославленным ледовым капитаном В. И. Ворониным будет стоять его друг Степан Григорьевич Писахов. Верный Северу, верный себе, верный собственным словам: «Кто побывал в Арктике, тот становится подобным стрелке компаса, всегда поворачивается к северу».

Б. Кошечкин, кандидат географических наук

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 7207