Гориллы в тумане

01 октября 1989 года, 00:00

Чтобы доставить все лагерное снаряжение на далекий луг Кабара, пришлось нанять пару дюжин носильщиков.

Главы из одноименной книги, которая выходит в издательстве «Прогресс».

Неистовая Дайан

То, что совершила Дайан Фосси, по праву можно назвать научным подвигом. Она была первой, кому удалось проследить весь жизненный цикл гориллы — от рождения до смерти. Возможно, иногда Дайан и мечтала провести остаток своей жизни где-нибудь на уютной ферме в штате Кентукки, хотя, судя по одержимости и преданности делу, ее трудно заподозрить в этом. Закончив записки «Гориллы в тумане», Дайан устремилась снова в созданный ею Исследовательский центр Карисоке, чтобы продолжить борьбу за спасение самых крупных в мире приматов. Много друзей и помощников обрела она среди местных жителей. Но в настоящей борьбе всегда появляются не только друзья, но и враги. Браконьеры возненавидели эту неистовую женщину, которая без устали карабкалась по горным склонам, чтобы в лесной чащобе найти и уничтожить их капканы. И вот в конце 1985 года весь мир облетела трагическая весть: в лесу Карисоке отважная Дайан погибла от руки убийцы-браконьера.

Расхожий афоризм «наука требует жертв» в который раз проявился во всей своей жестокой буквальности. Михаэль Гржимек разбился во время авиаучетов кочующих стад на равнинах Серенгети. Джой Адамсон убита бандитами недалеко от своего домика в кенийском буше. Феликс Родригес де ла Фуэнте погиб во время съемок очередного фильма в долине Гвадалквивира. При перевозке слонов была затоптана испуганным животным оператор-натуралист Ли Лайон. Филипп Кусто разбился на вертолете при съемках фильма в Арктике. Этот печальный список пополнился именем замечательной женщины, ученого и защитника природы Дайан Фосси.

Н. Дроздов, кандидат географических наук, ведущий телепередачи «В мире животных»

Фото автора

Я давно мечтала попасть в Африку — континент с богатейшей природой и невероятным разнообразием живущих на воле животных. Известно, что мечты сами собой редко сбываются, и я решила взять в банке кредит на три года, чтобы оплатить путешествие в те районы Африки, которые мне были по душе. Потратив несколько месяцев на составление маршрута, я обратилась в Найроби к фирме, специализирующейся на организации сафари.

В Танзании, куда я прилетела сначала, мне удалось познакомиться с известным антропологом Луисом Лики и его женой Мэри. Доктор Лики разрешил мне побродить по новым раскопкам в ущелье Олдувай, где только что были обнаружены останки доисторического жирафа. Я ринулась вниз по крутому склону, чувствуя, что лечу под африканскими небесами как вольная птица. И рухнула в яму с драгоценной находкой, сломав ногу. От внезапной острой боли меня самым пошлым образом стошнило на бесценные ископаемые кости. Мое унижение дополнилось тем, что сотрудникам Лики, не скрывавшим своего отвращения ко мне, пришлось тащить меня из ущелья на закорках. Обеспокоенная Мэри Лики напоила меня прохладным лимонным напитком, и мы стали наблюдать, как вспухшая лодыжка начала чернеть. И она, и мой проводник решили, что от запланированного восхождения на горы Вирунга и поиска горилл придется отказаться. Им и в голову не пришло, что этот нелепый перелом укрепил мою решимость добраться до горилл, для встречи с которыми я прилетела в Африку.

Через две недели после расставания с Лики, вооружившись посохом, вырезанным сжалившимся надо мной незнакомым африканцем, я, мой проводник и дюжина носильщиков, нагруженных снаряжением и едой, начали утомительное пятичасовое восхождение к далекому лугу Кабара.

«Хижина для мужчин» служила столовой и кухней — пищу готовили прямо на очаге посреди комнаты.

Луг Кабара расположен на высоте 3346 метров над уровнем моря неподалеку от горы Микено в национальном парке Вирунга в Заире. Тогда это была Демократическая Республика Конго. Года за три до меня на Кабаре изучал горилл в естественных условиях американский ученый Джордж Шаллер. На краю Кабары находится могила Карла Экли, другого американского естествоиспытателя, который скончался во время очередной экспедиции в 1926 году и просил похоронить его здесь. По инициативе Экли бельгийское правительство приняло решение о создании национального парка Альберта для охраны горных горилл, вот уже четыреста тысяч лет живущих на склонах потухших вулканов. Начиная с 1890 года эти горы были предметом споров между Бельгией (владевшей нынешней заирской частью), Германией (владевшей территорией, ныне принадлежащей Руанде) и Великобританией (владевшей Угандой). Окончательные границы были проведены только в 1910 году. В 1925 году под национальный парк было выделено около 500 квадратных километров. Карл Экли убедил бельгийского короля Альберта расширить охраняемую территорию так, чтобы она включала в себя всю горную область Вирунга. Тогда национальный парк стал называться именем короля Альбертра. В 1967 году правительство Заира переименовало его в национальный парк Вирунга, а в Руанде соответствующая часть стала именоваться Вулканическим национальным парком. В Уганде в 1930 году район обитания горилл был объявлен охранной зоной и назван заказником горилл Кигези.

Здесь же я встретилась с Джоан и Аланом Рут, фотографами из Кении, занятыми съемками горных горилл. Вместе с ними я впервые увидела горилл Кабары, по сути дела, не знавших контакта с человеком. Проводником у нас был конголезец Санвекве, егерь парка и следопыт. В детстве Санвекве выслеживал горилл для Карла Экли, а потом работал на Джорджа Шаллера. Позже он стал и моим другом.

Я никогда не забуду первую встречу с гориллами. Сначала я почувствовала сильный мускусный запах — пахло и животным и человеком. Тишину внезапно разорвала серия пронзительных криков, за которыми последовало ритмичное рондо отчетливых ударов, наносимых, как выяснилось, по груди гигантским серебристоспинным самцом. Мы все трое стояли, замерев, до тех пор, пока не стихли отголоски криков и удары. Только после этого медленно поползли вперед под прикрытием густой растительности и оказались метрах в пятнадцати от группы горилл. Сквозь заросли мы узрели черных обезьян с безволосыми лицами и мохнатыми головами, с не меньшим любопытством уставившихся на нас.

Почти все самки с детенышами бросились прочь, а серебристоспинный вожак и несколько молодых самцов застыли на месте в воинственной позе со сжатыми губами. Время от времени главный самец привставал и снова начинал бить себя в грудь, пытаясь нагнать на нас страху. Удары разносились по всему лесу и вызывали у окружающих самцов такую же реакцию, только не столь бурную. Алан медленно установил фотоаппарат в рабочее положение и приступил к съемке. Щелчки фотоспуска возбудили любопытство всей группы. Как бы пытаясь привлечь к себе внимание, животные стали позевывать, изображать кормежку, ломать ветки или бить себя в грудь. Изредка гориллы бросали на нас вопросительные взгляды, пытаясь оценить производимый ими эффект.

На этот раз я не сомневалась, что вернусь в эти края для более близкого знакомства с гориллами, обитающими на покрытых туманом горах.

«Девица при обезьянах»

Вернувшись домой, в Луисвилл, штат Кентукки, я три года работала врачом по профессиональным заболеваниям, чтобы разделаться с непомерными долгами, в которые влезла ради первого сафари. Здесь и нашел меня доктор Лики. Он заинтересовался фотографиями и статьями о гориллах, опубликованными мной по возвращении из Африки. Лики посоветовал мне стать «девицей при обезьянах» и предложил провести многолетнее изучение этих животных в естественных условиях. Причем он стал настаивать, чтобы я удалила аппендикс до того, как поселюсь в высокогорной глуши в сердце Африки. В тот момент я готова была пойти на все и стала немедленно готовиться к операции.

Когда я вернулась домой из больницы, меня ждало письмо от доктора Лики. Оно начиналось следующими словами: «На самом деле особой необходимости вырезать аппендикс нет. Таким образом я проверяю, насколько твердо принято решение заняться столь ответственной работой». Так я впервые познакомилась с редкостным чувством юмора знаменитого палеонтолога.

Прошло еще восемь месяцев, пока Лики удалось добиться финансирования нашего проекта. За это время я полностью расплатилась с долгами за предыдущую поездку и вызубрила две прекрасные книги Джорджа Шаллера о его работе с горными гориллами, а также проштудировала самоучитель языка суахили. Было нелегко бросать привычную работу, расставаться с друзьями в Кентукки и моими тремя собаками. Собаки как бы чувствовали, что мы больше не увидимся. Я до сих пор помню, как Митци, Шеп и Брауни — так звали собак,— неслись за перегруженной машиной, на которой я уезжала из Кентукки в Калифорнию, чтобы проститься с родителями.

Через некоторое время Лейтон Уилки, финансировавший многолетнюю программу Джейн Гудолл по изучению .шимпанзе, сообщил Лики, что намерен оказать финансовую помощь в изучении еще одного антропоида. Лейтон Уилки, подобно Луису Лики, считал, что исследование ближайших родственников человека поможет нам лучше понять поведение наших далеких предков. Значит, не надо искать деньги для осуществления моего проекта.

И вот я снова отправилась в Африку. Случайно я встретила в лондонском аэропорту Хитроу Джоан и Алана Рут, которые ожидали самолета в Найроби. Их поразило мое намерение добраться в Конго из Найроби на автомобиле, проделав 1100 с лишним километров, затем добиться у конголезского правительства разрешения работать в Кабаре и, что самое главное, заняться изучением горилл в одиночку. Они убеждали меня, что одиноким женщинам неразумно пускаться даже в одну из этих трех «авантюр», не говоря уже о всех сразу.

В Найроби Джоан сопровождала меня в многочисленных походах по магазинам. Благодаря ее большому опыту мне удалось сэкономить массу времени и, несомненно, избежать множества ошибок при выборе необходимого снаряжения. Луис Лики решился купить древний «лендровер» с брезентовым верхом, который я потом окрестила «Лили». Я и подумать тогда не могла, что семь месяцев спустя «Лили» спасет мне жизнь.

Наконец настал момент, когда Алан Рут, продолжавший сомневаться в том, что я и доктор Лики находимся в здравом рассудке, заявил о своем твердом намерении сопровождать меня в долгом путешествии в «лендровере» из Кении в Конго почти через полконтинента. Не знаю, смогла бы я без Алана заставить «Лили» пройти те жуткие, похожие на козлиные тропы, дороги, которые пересекали Африку в те годы. И вряд ли удалось бы без помощи Алана преодолеть бесчисленные бюрократические заслоны, чтобы получить разрешение на работу в Кабаре на территории парка Вирунга.

И вот мы с Аланом в сопровождении нескольких служащих парка и двух африканцев, пожелавших работать в моем лагере, прибыли в небольшую деревушку Кибумба у подножия горы Микено. Так же, как и три года назад, мы отобрали две дюжины носильщиков для доставки лагерного снаряжения на далекий луг Кабара.

К нашему огорчению, нам долго не удавалось установить контакт с гориллами, хотя до нас доносились отрывки «разговоров» между двумя группами со склонов горы Микено. Мы обнаружили свежие следы горилл в относительно плоской седловине рядом с горой. В азарте я тут же ринулась в проход, образованный гориллами в густой траве, не сомневаясь, что в любой момент столкнусь лицом к лицу с обезьянами. Минут через пять я вдруг ощутила отсутствие Алана. Мой пыл тут же остыл, я двинулась обратно по своим следам, и вскоре увидела Алана, терпеливо сидящего на корточках в том месте, где начинались следы.

С истинно британской невозмутимостью и учтивостью Алан сказал: «Дайан, если у тебя вдруг возникнет желание встретиться с гориллами, тебе следует идти в направлении, в котором они идут, а не бежать сломя голову туда, где их уже нет». Эта первая заповедь следопыта запомнилась мне на всю жизнь.

Когда Алан скрылся в кустарнике, покидая луг Кабара, меня охватила паника. Оборвалась последняя связь с цивилизацией в том виде, в каком я ее понимала, я лишалась единственного человека, говорящего в лагере по-английски. Чтобы совладать с неудержимым желанием броситься вслед за ним, я вцепилась в стойку палатки.

Через несколько минут после ухода Алана один из двух африканцев, оставшихся в лагере, подошел ко мне и, явно желая быть полезным, спросил: «Унапенда маджи мото?» Напрочь забыв все слова на суахили, я залилась слезами и юркнула в палатку. Через час, успокоившись, я попросила конголезца медленно повторить свой вопрос: «Не угодно ли горячей воды?» Для чая или помыться — он не уточнил, но, очевидно, полагал, что именно в этом нуждаются все «вазунгу» (белые люди), оказавшись в беде. Я взяла несколько кувшинов горячей воды, не скупясь на «асантес» (спасибо), убеждая африканцев в том, что их внимание оценено по достоинству.

Первые Контакты

В первый же день не успела я прошагать по тропе и десяти минут, как столкнулась с одиноким самцом гориллы, нежившимся на стволе дерева над крохотным озерцом на краю луга

Кабара. Пока я вытаскивала бинокль из футляра, застигнутый врасплох самец спрыгнул на землю и исчез в густых зарослях на склоне горы. Я потратила целый день, пытаясь догнать его, но с моим умением лазать по горам угнаться за одинокой испуганной гориллой мне было не по силам. Между прочим, это был первый и последний раз, когда мне удалось встретить гориллу, отдыхавшую на открытом месте. Гориллы, как правило, избегают открытых мест и больших водоемов — именно в этих местах чаще всего можно встретить людей.

Не все сюрпризы приходились на дневное время. В четвертую ночь моего пребывания в Кабаре раздался глухой рокот, меня подбросило, и я в спальном мешке откатилась в противоположный конец палатки. Палатку трясло, будто проснулся один из дремавших долгие века вулканов. Я почувствовала не столько страх, сколько досаду при мысли, что моим исследованиям, не успевшим начаться, приходит конец. Немного придя в себя, я ощутила сильный запах, который и объяснил суть явления. Три слона решили, что нет ничего удобнее для чесания боков, чем палаточные стойки, а один из них оставил визитную карточку у самого входа в палатку. Эти три слона, а за ними и другие, стали частыми гостями в лагере, и меня всегда поражало их любопытство и полное отсутствие страха.

Из-за почти ежедневных встреч со слонами, буйволами, лесными кабанами и, конечно, гориллами работа на природе была гораздо более увлекательной, чем часы, проведенные в лагере. С первых же дней я погрязла в бумагах, из которых мне так и не удалось выкарабкаться до последнего дня.

Палатка два с половиной на три метра была одновременно спальней, кабинетом, ванной и помещением для сушки одежды, вечно мокрой в условиях влажного тропического леса. Десять деревянных ящиков, накрытых экзотической местной тканью, служили столами, стульями, шкафами и картотекой. Под столовую отвели вторую комнату «хижины для мужчин». Это небольшое деревянное строение уже лет тридцать пять давало кров многим работникам и гостям национального парка, а иногда и браконьерам... Мои помощники во главе с Санвекве готовили пищу на очаге посреди комнаты, отчего здесь вечно висел дым.

Мужчины поедали колоссальные количества батата и картошки, цветной фасоли, кукурузы и свежих овощей, изредка доставляемых из деревни Кибумба у подножья горы. Если меня поначалу и смущало, что мое меню более разнообразно, чем у африканцев, то это ощущение скоро прошло, потому что они не скрывали своего вежливого презрения к консервам, составлявшим основу моего рациона.

Фото автора

Гориллы живут рядом с горой Микено и на ее склонах сравнительно устойчивыми социальными группами — семействами. Состав их меняется с рождением одних особей, смертью других и при переходе отдельных животных из одной группы в другую. В семействе может быть от двух до двадцати обезьян, в среднем около десяти особей. Типичная группа состоит из вожака — серебристоспинного половозрелого самца в возрасте пятнадцати лет, который весит около 170 килограммов, то есть он почти вдвое крупнее самки; одного черноспинного, незрелого в половом отношении, самца в возрасте от восьми до тринадцати лет и весом около 115 килограммов; трех-четырех взрослых самок старше восьми лет, каждая весом около 92 килограммов, которые связаны с серебристоспинным вожаком супружескими узами до самой смерти; и, наконец, трех-шести малолеток, то есть животных моложе восьми лет.

Достигнув половой зрелости, самцы и самки часто покидают родные группы.

Уход из групп половозрелых особей, очевидно, закономерен. Природа позаботилась о том, чтобы не допустить вырождения из-за кровосмешения, хотя миграция созревающих горилл может быть вызвана еще и тем, что у них нет шансов приобрести партнера в родной группе.

В самом начале работы в Кабаре гориллы не могли привыкнуть к моему присутствию и тотчас убегали. Важно было и научиться отличать обезьян друг от друга, а они очень похожи, особенно по женской линии. И тут мне помогли «отпечатки носа». В мире вряд ли найдутся два человека, у которых полностью совпадают отпечатки пальцев, и точно так же нет двух горилл с одинаковыми «отпечатками носа» — то есть формой ноздрей и характерными валиками на переносице. Даже на большом расстоянии, наблюдая за ними в бинокль, мне удавалось быстро набросать на бумаге форму носа наиболее любопытных членов группы, разглядывавших меня сквозь заросли. Мне просто-напросто не хватало рук, чтобы одновременно фотографировать, держать бинокль и делать записи. А приходилось еще имитировать ритуалы приема пищи, почесывание и подачу голосовых сигналов, чтобы успокоить горилл.

Иногда, особенно в солнечные дни, я все-таки брала фотоаппарат с собой. Пожалуй, одним из самых популярных снимков горилл на воле стал тот, что я сделала в Кабаре на второй месяц моих исследований, когда гориллы уже начали доверять мне. На нем выстроившиеся в ряд 16 горилл позируют словно деревенские тетки на крыльце. Когда я натолкнулась на эту группу, они нежились на солнце, но с моим появлением занервничали и ретировались в кусты. Я расстроилась, но не отказалась от намерения разглядеть их получше, а потому решила забраться на дерево, хотя лазать по деревьям не умею. Ствол оказался скользким, я пыхтела и цеплялась за ветки, но мне удалось вскарабкаться всего метра на два. Санвекве сотрясался от беззвучного смеха, на глазах у него выступили слезы. Я чувствовала себя беспомощней ребенка, делающего первые шаги. Наконец мне удалось ухватиться за сук, подтянуться и расположиться на нем полулежа на высоте около шести метров. Я полагала, что пыхтение и треск ломающихся ветвей распугали горилл. Каково же было мое удивление, когда я обнаружила, что вся группа расселась, как зрители в партере. Это была первая аудитория, которую мне удалось в моей жизни собрать.

В тот день я поняла, что можно использовать природное любопытство горилл для ускорения процесса привыкания. Почти все члены группы выбрались на открытое место, забыв об осторожности, поскольку назойливая преследовательница пыталась залезть на дерево. Это проблема гориллам была известна.

Несколько месяцев я имитировала характерные для горилл удары кулаками в грудь с похлопыванием по бедрам в том же ритме. Это позволяло быстро привлечь их внимание, особенно когда они находились в нескольких десятках метров. Я не сразу догадалась, что мои действия означают не то, что хотелось бы. Ведь гориллы бьют себя в грудь, когда они встревожены или возбуждены. А мои намерения были самые миролюбивые, и скоро я прекратила имитацию ударов.

Каждый раз, приближаясь к группе горилл, я старалась выбрать подходящий наблюдательный пункт — большое крепкое дерево, на которое могли бы залезть гориллы. Частенько на это просто не было сил, особенно после долгих часов карабканий по крутым склонам, хождения по раскисшим от дождя тропам. Иногда приходилось пробираться и ползком. Мой незащищенный нос страдал от ожогов крапивы больше, чем остальные части тела, скрытые одеждой. Многим Африка представляется в виде иссушенных равнин, опаленных безжалостным солнцем. Когда я вспоминаю этот континент, мне приходит на ум лишь влажный тропический лес гор Вирунга — холодный и туманный, где годовые осадки составляют в среднем 285 миллиметров.

По утрам часто светило солнце, но вскоре я убедилась в его обманчивости. Поэтому, помимо таких необходимых предметов, как фотоаппарат, объективы, пленка, блокноты, и такой роскоши, как термос с горячим чаем, я всегда укладывала в рюкзак накидки от дождя. Обычно вес моего рюкзака не превышал семи-десяти килограммов, но ноша становилась почти неподъемной в дальних переходах, когда приходилось брать с собой направленный микрофон на длинном шесте и магнитофон.

Лагерь в Карисоке

Мое пребывание в Кабаре внезапно закончилось в 15.30 девятого июля. Когда мы с Санвекве вернулись после очередной удачной встречи с гориллами, в лагере были вооруженные солдаты. Мне сообщили, что в провинции Киву в Заире — так отныне называлось Бельгийское Конго — начался мятеж и мне следует «эвакуироваться ради собственной безопасности».

На следующее утро я спустилась с горы с эскортом солдат и носильщиков, нагруженных лагерным снаряжением, моими личными вещами и клеткой с курицей Люси и ее кавалером петухом Дэзи. Над нами кружили два полуприрученных ворона, растерянных не меньше, чем я. После трехчасового спуска к подножию горы Микено, вороны решили вернуться к лугу и опустевшей площадке, где шесть с половиной месяцев стояла моя палатка.

Мне пришлось провести две недели буквально в заключении в Руман-габо — отдаленной деревне, где размещалось управление национального парка провинции Киву.

Никто из управления парка не мог или не хотел объяснить мне, почему меня держат здесь. Беспокойство служащих заметно усилилось, когда солдаты стали сооружать заграждения на дорогах вокруг управления парка. Мои шансы на освобождение падали с каждым часом вынужденного пребывания в деревне, и я решила бежать, использовав номерной знак на моей «Лили».

В то время «Лили» еще была зарегистрирована в Кении, и, для того чтобы сменить кенийский номер на заирский, нужно было уплатить около 400 долларов. Мне удалось убедить военных в том, что мои деньги хранятся в Кисоро, в Уганде, и, чтобы зарегистрировать «Лили» в Заире по всем правилам, мне надо съездить в Кисоро. Соблазн заполучить столько денег был слишком велик, и военные согласились «сопроводить» меня под вооруженной охраной до Уганды.

В ночь перед поездкой мне удалось незаметно погрузить в «Лили» записи, фотоаппаратуру, а также Люси и Дэзи. В Кабаре у меня был небольшой автоматический пистолет, но я им ни разу не пользовалась. Прибыв в Румангабо, я отдала пистолет на хранение знакомому сотруднику из службы охраны парка. Мы подружились во время моего заключения: он тайком приносил свежую пищу и новости. В ночь перед побегом в Уганду мой друг незаметно передал мне пистолет и посоветовал держать его наготове, особенно на границе между Заиром и Угандой. Пограничный пост в Бунагане, сообщил он, кишит солдатами, и те вряд ли выпустят меня в Уганду даже на короткое время. Оставалось решить, куда спрятать пистолет. Я рискнула и положила его на дно полупустой коробки с бумажными салфетками. Коробку я обложила ржавыми болтами и мелким автомобильным инструментом, чтобы удержать ее на месте во время тряски по немощеной дороге к границе.

Когда мы тронулись в путь на следующее утро, конвоиры были в чудесном настроении, которое заметно улучшалось после каждой остановки у придорожных баров, где торговали местным пивом. Они не обращали никакого внимания на коробку с бумажными салфетками.

Пограничный пост оказался точно таким, как его описывал мой друг из парковой службы,— он был битком набит военными. Один из пограничников сказал, что я могу пройти пять с лишним миль до Кисоро пешком, оставив «лендровер» на заставе, а сопровождавшие меня солдаты отказывались идти со мной и не хотели меня отпускать одну. Отпечатанное на папиросной бумаге разрешение, выданное мне в Румангабо на «временный» въезд в Уганду, переходило из рук пьяных солдат в руки столь же пьяных таможенников и обратно. Перебранка длилась несколько часов.

За все это время я не вымолвила ни слова, а Люси снесла яйцо. Тут я запрыгала, хлопая в ладоши и строя из себя дурочку, пришедшую в умиление от необыкновенного дара Люси. Воцарилась тишина: солдаты недоуменно уставились на меня. В конце концов присутствующие пришли к соглашению, что я настоящая «бум-бару» (идиотка) и меня можно спокойно отпустить. Но с небольшим конвоем. И шлагбаум был поднят.

За двенадцать лет до этих событий милейший человек по имени Вальтер Баумгертель открыл в Кисоро некое подобие пансионата для исследователей горилл и туристов — под названием «Приют для путника». Это было пристанище для многих ученых, приезжавших сюда до меня, включая Джорджа Шаллера. Я встречалась с Вальтером во время моего первого сафари, а за шесть с половиной месяцев новой поездки он стал для меня одним из самых близких друзей в Африке. Через десять минут после пересечения границы я затормозила у гостиницы Вальтера, схватила ключ зажигания и влетела в парадную дверь, у которой толпились изумленные беженцы из Заира. Я пронеслась по коридору через всю гостиницу до самого дальнего номера и, продравшись через паутину, спряталась под кровать. Трясясь от страха, я выждала, пока не улегся шум, вызванный приходом угандийских солдат, явившихся по звонку Вальтера арестовать сопровождавших меня заирцев. Выбравшись из-под кровати, я первым делом поздравила Люси со столь своевременно снесенным яйцом. Оно, правда, в сутолоке разбилось.

После допросов, которым я подверглась в Кисоро на протяжении нескольких дней и во время которых мне дали понять, что при попытке вернуться в Заир меня застрелят без предупреждения, я отправилась в Кигали, столицу Руанды, где меня снова допрашивали. Наконец я вылетела в Найроби, где впервые за семь месяцев встретилась с доктором Лики, правда, при иных обстоятельствах, чем хотелось бы нам обоим.

Он ожидал меня в аэропорту Найроби, улыбаясь и как бы говоря: «Ну вот, мы их снова надули, не так ли?» После краткой беседы мы оба пришли к выводу, что мне лучше вернуться в Вирунгу, нежели работать с орангутанами в Азии. В Найроби я узнала, что госдепартамент США объявил меня пропавшей без вести и, по всей вероятности, погибшей. Поэтому мне и Лики предстояло явиться в американское посольство. При встрече со мной сотрудник посольства категорически заявил, что возвращение в Руанду невозможно. По его словам, меня тут же сдадут заирским властям как сбежавшую из заключения.

Тогда доктор Лики попросил меня выйти и закрыл дверь изнутри. Около часа их возбужденные крики разносились по всему посольству. Лики вышел из кабинета бодрой походкой и с озорным огоньком в глазах. Его вид свидетельствовал, что он провел весьма удачные переговоры.

Через две недели я вылетела к горам Вирунга — той их части, что расположена на территории Руанды. Там тоже обитали гориллы. Я переживала второе рождение.

Поиски подходящего места для лагеря наподобие Кабары обернулись увлекательным приключением. Я начала поиск с горы Карисимби, вулкана высотой 4507 метров, расположенного к юго-востоку от горы Микено. Меня разочаровало, что на склонах Карисимби паслись большие стада и пришлось взобраться на высоту около четырех тысяч метров, чтобы найти подходящую площадку для временного лагеря. Она оказалась в безлюдной местности в получасе ходьбы от границы с Заиром. Я не видела горилл уже девятнадцать недель, но мне повезло, и я наткнулась на их свежий след. Это оказалась одна из трех групп, с которыми я общалась в Кабаре.

Гориллы меня узнали и не пытались скрыться, даже когда я подошла на расстояние около пятнадцати метров. С тех пор как мы расстались, в семье родился малыш.

В бинокль я высмотрела довольно перспективное для моих исследование место в седловине между горами Карисимби и Високе. Пока я сидела на обдуваемом ветрами лугу и размышляла о будущем, из леса, распростершегося у моих ног, вылетели два ворона. Каркая, они принялись кружить надо мной в надежде, что им перепадет хоть кусочек из остатков моего обеда. Их робость явно указывала, что это не вороны из Кабары, но их появление в тот момент и в том месте было для меня хорошим предзнаменованием.

Ровно в 16.30 24 сентября я основала Исследовательский центр Карисоке. Это слово составлено из названий двух гор к югу и к северу от лагеря — Карисимби и Високе.

Несколько носильщиков изъявили желание остаться работать вместе со мной и буквально в ту же минуту принялись разбивать палатки, кипятить воду, собирать дрова и распаковывать самые нужные вещи. Мою палатку установили на берегу быстрого ручья. Метрах в ста, ближе к склонам горы Високе, выросла еще одна палатка для только что нанятых сотрудников.

Тогда мне не могло прийти в голову, что, установив две небольшие палатки в глуши Вирунги, я заложила основу будущего всемирно известного исследовательского центра, куда будут стекаться студенты и ученые из многих стран. Как пионеру мне приходилось иногда испытывать чувство жуткого одиночества, но оно с лихвой перекрывалось колоссальным удовлетворением, которое никогда не испытают мои последователи.

Продолжение следует

Перевели с английского А. Григорьев и В. Вопян

Дайан Фосси

Рубрика: Природа и мы
Ключевые слова: горилла
Просмотров: 14266