Оприленд и смоляные пятки

01 октября 1989 года, 00:00

Картинка, помещенная на обложке буклета, который нам вручили в музее «кантри-мьюзик», напоминает американцам о временах почти легендарных — последних десятилетиях прошлого века.

Вижу внизу серые прямоугольники деревенской городьбы, буро-зеленые расплывы перелесков, белые снежные языки, облизывающие опушки. Западный берег Атлантики, откуда почти полсуток назад оторвался наш самолет, совсем другой: там уже сочная акварель весны, к нам же она только еще приходит...

Как и следовало ожидать, кто-то острит:

— Янис, собирайся, тебе пора выходить.

Янис Яновские, министр автотранспорта и шоссейных дорог Латвии, не удостаивает шутника ответом. Похоже, он всецело увлечен инспектированием подведомственных магистралей республики. Наконец отрывает взгляд от пейзажей Курземе и продолжает начатый десять минут назад разговор:

— Понимаешь, они хотят откосы вдоль всех дорог засеять белыми цветами...

Чувствуется, что он озадачен. И впрямь трудно вообразить пять миллионов километров автомобильных дорог Америки, окаймленных цветочными полосами.

— Говорят, так делают в Калифорнии,— вздыхает Янис.— Получается дешевле, поскольку не приходится постоянно подстригать траву, как сейчас.

Я киваю в знак согласия. Мне вполне понятны трудности американских дорожников, озабоченных состоянием травяного покрова на обочинах своих хайвэев и интерстейтов.

Почти весь обратный путь из Вашингтона в Москву я донимаю своих товарищей вопросами и перечитываю торопливые записи, сделанные во время поездки. В моем сознании прокручиваются картины Америки, наплывают откуда-то мелодии и шумы, вспыхивают малозначительные подробности двухнедельного путешествия. Перебираю стопку визитных карточек и надписываю на обороте, кто есть кто — чтобы не забыть, не перепутать...

Джастин

Согласно протоколу его должны были представить нам в мэрии по всем канонам этикета: «Джастин П. Уилсон, эсквайр, член правления

Американского совета молодых политических деятелей, посетил СССР в составе делегации АСМПД в 1979 году». По крайней мере, примерно так происходило наше знакомство с другими деятелями, состоящими в упомянутом совете, а также с его ветеранами. Правда, торжественные слова и ослепительные улыбки уверенных в себе американцев порой странно сочетались с принужденностью их жестов и фраз, трудно скрываемой неуверенностью и даже некоторой нервозностью. За две недели мы много раз отмечали этот феномен и объяснили его в конце концов тем, что образ рядового гражданина СССР, утратив в глазах американцев карикатурные черты «образа врага», еще не обрел обыкновенные, общечеловеческие черты «образа друга». Или хотя бы знакомого. Идет поиск линии поведения, решили мы.

Возможно, Джастин П. Уилсон почувствовал неловкость ситуации уже во время встречи в аэропорту Нашвилла и захотел разрядить ее. А возможно, он просто от природы лишен всяких комплексов. Взял и возглавил нашу маленькую процессию, медленно двинувшуюся по зданию аэропорта к выходу. Он пошел гусиным шагом, как ходят тамбурмажоры во главе церемониальных маршей, подбадривая нас взмахами рук. На поворотах останавливался и, изображая уличного регулировщика, жестами и поощрительным свистом направлял нас в нужный коридор. Потом вдруг встал на руки и прошелся так несколько метров. Наконец, когда в небольшом зальчике все расположились в креслах, чтобы выслушать приветственную речь, он снова нарушил церемониал: стал ловко метать каждому пакетики с шоколадом — тем движением, что пускают, вставши в круг, пластмассовую тарелочку.

Официальные лица не пресекали его шалостей, но всем своим видом давали понять, что они здесь ни при чем. Не реагировали также на проделки Джастина увешанные оружием, переговорными устройствами и множеством блях и ремешков молчаливые молодцы, которые присоединились к нам сразу же после выхода из самолета. При взгляде на них у меня всякий раз возникало желание заявить, что я прибыл в штат Теннесси исключительно с миролюбивыми намерениями.

— Что же вы хотите — Юг,— прокомментировала ситуацию переводчица-американка, сочувственно глядя на суровых стражей.— А на Юге степень уважения к гостям определяется числом сопровождающих их вооруженных людей.

Назавтра, в субботу, Джастин Уилсон стал организатором нашей программы в Нашвилле. Он появился в гостинице «Вандербилд-Плаза» в широкополой черной шляпе из мягкого пластика, наподобие тех шляп с дырочками, что носят у нас пенсионеры, в белой рубахе и легких брюках (маленькие зебры, скачущие по светло-зеленому полю.) Этот сугубо неофициальный наряд завершали туфли на босу ногу и пара часов на правом запястье.

Когда мы, заинтригованные его обликом, разместились в автобусе, Джастин громко объявил, что обещает советской делегации замечательный уик-энд, поскольку сегодня припекает настоящее апрельское солнце. Он помахал шляпой, расстегнул еще одну пуговку на рубахе и сказал затем, что в такую погоду особенно прекрасен Нашвилл — лучший город Америки, а возможно, и всей земли, поскольку это родина кантри-мьюзик, здесь единственный в мире музей «кантри», единственный в мире театр «кантри» и вообще нашвилльцы немного чокнулись на «кантри» — каждый второй играет в оркестре или сочиняет песенки, а знатоки жанра все как один.

Тут наша кавалькада, состоящая из небольшого автобуса местной туристской компании «Кантри энд вестерн турз» и длинной, как крейсер, полицейской машины, двинулась на поиски удовольствий. Ради полноты картины следует добавить, что шофер Рик Лейн, представляясь нам, не забыл упомянуть, что он сочинитель и играет на банджо.

Осталось неизвестным, на каких музыкальных инструментах играли наши спутники из голубой полицейской машины. Но поклонниками «кантри» они были наверняка. Эти корректные ребята оказались офицерами службы безопасности местной полиции, о чем они доверительно сообщили любопытствующим. Амуниции на них стало меньше, чем вчера. Однако процесс разоружения эскорта не сопровождался иадением уважения к гостям. Напротив, я заметил, что офицеры полиции охотно позволяли дамам из нашей делегации вести с ними светские разговоры и даже называть себя по именам.

...Кавалькада въехала в даун-таун, как называют в Америке старые городские кварталы. Нашвилльский даун-таун — это лавчонки и забегаловки, размалеванные вывески и разрисованные спреем стены, дремлющие на солнышке старики и пританцовывающие негритянские юноши с наушниками, прокопченные строения времен промышленного бума и речка Кэмберленд с медленной желтой водой. На западном ее берегу пионеры возвели в 1780 году форт Нашборо, и теперь экзальтированные туристы, осматривая восстановленную крепость, вполне могут вообразить себя мужественными первопоселенцами, ищущими укрытия от стрел и томагавков индейцев.

К сожалению, мое предложение прогуляться два-три квартала пешком не вызвало отклика у хозяев. Вероятно, они боялись провокаций («наши» офицеры в порыве откровенности раскрыли свое задание: нейтрализовать возможную негативную реакцию нашвилльских обывателей на пребывание советской делегации), а возможно, хозяева просто стыдились этого отставшего от электронно-бетонного прогресса уголка города, как стыдимся совершенно напрасно и мы показывать иностранцам закоулки Арбата...

Ну, бог с ним, с даун-тауном. Музей кантри-мьюзик действительно стоил того, чтобы именно его посетить в первую очередь. Официально это учреждение культуры, расположенное на 16-й авеню, именуется так: «Зал славы и музей кантри-мьюзик». Джастин был вполне удовлетворен произведенным эффектом и гордо поглядывал на переходящих от витрины к витрине гостей, обращая внимание на наиболее выдающиеся экспонаты.

Да, здесь действительно можно найти все, что имеет отношение к истории развития этого своеобразного музыкального направления, которое зародилось, как сообщил директор Билл Айви, среди английских и шотландских первопоселенцев и окончательно сформировалось в конце прошлого столетия. Черный лаковый лимузин Элвиса Пресли среди хрупких скрипок и мандолин заставил, правда, вспомнить пословицу о слоне в посудной лавке, но его присутствие свидетельствовало, что мы находимся именно в Америке, где поклонение кумиру приобретает почти религиозный характер. Родоначальник многих современных музыкальных форм, соединивший традиции «кантри» и музыки афро-американцев, Пресли почитаем и сегодня — в Нашвилле, например, существует несколько клубов его имени.

И все же не сами по себе экспонаты, не многочисленные мониторы с роликами из музыкальных фильмов и играющие по желанию посетителя автоматы составляют особенность музея, а чисто американское соединение просветительства, науки и коммерции. Но это не тот случай, когда божественные музы попираются пресловутым золотым тельцом, а тот, когда они к обоюдной пользе сосуществуют. В музейном исследовательском центре, расположенном в пристрое, хранится почти полтора миллиона записей песен, тысячи книг, статей, проспектов, стенограмм бесед с выдающимися мастерами жанра и предпринимателями, прославившими «кантри». Признанный авторитет во всем, что касается своего дела, центр дает любому желающему точную и полную информацию, составляет пластинки и магнитофонные кассеты, выпускаемые в местных — я подчеркиваю это — студиях звукозаписи. Все это, естественно, приносит музею немалый доход, употребляемый им во благо искусства, а потому не облагаемый государственным налогом.

Слушая Билла Айви, я подумал, что мы в нашем Отечестве как-то уж очень буквально поняли поступок Иисуса Христа, изгнавшего в свое время торгующих из храма. По крайней мере, для наших храмов искусства и просвещения такое разделение труда не пошло на пользу. Пожалуй, не повредила бы нашим мыкающим горе музеям известная толика свободного предпринимательства.

Взяв на, карандаш эту кощунственную мысль, я распрощался с улыбающимся Биллом Айви и последовал за товарищами в автобус, чтобы осмотреть одну из трехсот городских студий звукозаписи.

— Нашвилл — коммерческий и духовный центр кантри-мьюзик, а театр «Гранд Оле Оп'ри» — его главная святыня,— объявил Джастин.— Правда, во времена моего студенчества другая музыка была. Тогда у нас в Нашвилле играли настоящие люди с гор.

И тут в его голосе послышалась ностальгическая нотка...

Пятнадцать лет назад старый театр, расположенный в даун-тауне, был оставлен для осмотра туристам, а в шести милях от города открылся новый «Гранд Оле Оп'ри», чье название звучит вызовом всем, кто предпочитает напыщенную заморскую классику неброской красоте родимых напевов Чета Аткинса или Джонни Кэша. Придумал название в пику поклонникам «гранд-опера» один остряк-радиокомментатор. Это было в двадцатые годы, когда из Нашвилла начали транслировать концерты «кантри». Радиопередачи из «Гранд Оле Оп'ри» до сих пор идут по пятницам и субботам, в чем мы лично убедились.

Надо сказать, что задиристое название театра дало жизнь целой географической области на карте Нашвилла. Во-первых, предприимчивые люди построили огромный парк развлечений и назвали его, конечно же, «Оприленд», чтобы не уступать ни в чем знаменитому «Диснейленду». Входной билет сюда стоит довольно дорого — семнадцать долларов, зато вошедший имеет право на бесплатное пользование всеми развлечениями, но за фотографию в обнимку с пластмассовым президентом США берут «сверху» еще пятьдесят. Во-вторых, рядом с театром выстроен отель «Оприленд», входящий то ли в пятерку, то ли в шестерку самых фешенебельных отелей страны. «Оприленд», куда нас водили на экскурсию, как в музей, остался в моей памяти лучшим отелем, поскольку его конкурентов мне не довелось увидеть. Шоссе, по которому мы подъехали к театру (порядковый номер здания — 2800), разумеется, имеет название Оприленд-драйв.

Театр предлагает зрителям (а поклонники приезжают сюда даже из далеких штатов) нечто среднее между концертом и спектаклем, зрелище часто перебивается рекламой, что и нам теперь не в диковинку. Скрипка, гитара, банджо, мандолина в разных сочетаниях, отнюдь не «консерваторские» голоса, озорные танцы, грубоватые шутки, встречаемые взрывами смеха,— да, в этом действительно нет ничего от «гранд-опера», налицо дерзкий вызов не только классике, но и оглушительным децибелам рока.

Сочинители «кантри» предстают в своих песнях ревнителями устоев, подчеркивают приверженность традиционным добродетелям, присущим мужчинам и женщинам, повествуют о несложных переживаниях своих простодушных героев.

— «Я помню тот прекрасный вечер, когда звучал вальс, но только теперь понимаю, что потерял, когда мой друг увел тебя, моя любимая»,— Дуайт Рош, нагнувшись ко мне с высоты своего почти двухметрового роста, пересказывает содержание популярного «Теннессийского вальса».

Дуайт вырос на Северо-Западе, в штате Вашингтон, поэтому с трудом продирается сквозь понятные южанам идиомы и специфическое произношение. Он считает, что «кантри» будит в урбанизированных душах образы прошлого, американцы становятся сентиментальными. И я согласен с ним. В зале действительно воцаряется атмосфера благодушия и какой-то домашней расслабленности. Многие тихонько подпевают актерам, раскачиваются в такт музыке. После исполнения каждого номера слышатся одобрительное взвизгивание и поощрительные крики.

Желающие могут совершить ритуальное поклонение своим «царствующим гуру». Они организованно проходят за кулисы. Заглянули и мы в алтарь искусства. Обстановка там почти идиллическая. Участники представления пьют безалкогольные напитки и болтают о пустяках, прохаживаясь по коридорам. Лишь самые заслуженные и народные из них имеют собственную гримерную. Зачастую они располагаются там по-семейному: папаша и три дочки — квартет. На столике термос с кофе, стандартные бутерброды, орешки. Двери гримерных открыты, и публика с благоговейным трепетом взирает на знаменитых исполнителей и авторов, прикидывающихся, что им безразлично зрительское внимание.

После обеда я все-таки выпросил у наших строгих хозяев полтора-два часа и отклонился от официальной программы. Не скрою, мне очень хотелось поговорить с Джастином и понять причины его необычного поведения. Всем известно, что ни одному американцу не придет в голову дурачиться «на потребу» иностранцам. Недаром говорят, что «чувство собственного пупа» является доминантой поведения американца: его интересует в первую очередь своя семья, своя карьера, своя страна, а потом все остальное. Мир за пределами США в представлении рядового американца изначально несовершенен, он может лишь приближаться к стандартам американского бытия, но никогда с ними не сравняется. Несколько замеченных мною плакатов: «Теннесси — это настоящая Америка» — привели меня к выводу, что в Теннесси это чувство доведено до логического завершения.

Вместе со мной и Джастином был «отпущен на свободу» и Дмитрий Несторович, преподаватель русского языка откуда-то с Великих озер, прикомандированный к делегации в качестве переводчика. Всякий раз, когда кто-нибудь величал его второпях «Нестеровичем», он вежливо, но с достоинством поправлял невнимательного собеседника. Дмитрий Несторович, родившийся в Харбине, по моим предположениям, около шестидесяти лет назад, обладал тем рафинированным и милым произношением русского интеллигента, которое мы можем услышать на Москве разве что от старых мхатовцев. Он употреблял обороты речи, считающиеся у нас уже «книжн.» или «устар.». Я бы не удивился, услышав от него «сударь» или «милостивый государь», но Дмитрий Несторович, человек тихий и скромный, не обращался к нам подобным образом.

Джастин решил перво-наперво заехать к себе домой переодеться, о чем и сообщил из машины по радиотелефону своей жене:

— Я приеду с русским.

Как и множество американцев сейчас, Джастин Уилсон живет в собственном коттедже, который расположен в пригородной зоне. Он пригласил нас войти. Внутренность дома, на наш российский взгляд, напоминает хорошую гостиницу: в рационально организованном пространстве комнат нет места для милых душе пустяков и маленького домашнего беспорядка. Может быть, это объясняется тем, что дом еще не обжит. У Джастина второй брак. Жену Барбару он привез из ФРГ. Имя для годовалого малыша выбрано со смыслом: американский Уолтер легко преобразовывается в немецкого Вальтера.

Дмитрий Несторович, осмотрев двухэтажный коттедж, навес для автомобилей и небольшой внутренний дворик — зеленый газон с проложенными в земле трубками для орошения,— пришел к выводу, что живут здесь люди с достатком выше среднего. Однако сам Джастин относит себя к «среднему классу».

Одна из достопримечательностей «усадьбы» — высоченный стальной флагшток, врытый в землю неподалеку от автомобильного навеса. В Америке обожают флаги, тысячи их увенчивают достоинство многочисленных организаций. Не исключено, что свой собственный флаг имеет и адвокат Джастин П. Уилсон. Однако, подняв голову к небу, я обнаружил над собой самый натуральный советский флаг с серпом и молотом.

Джастин спокойно пояснил:

— Я поднял его в честь приезда вашей делегации.

— А как соседи, ничего? — вырвалось у меня.

— У нас в Теннесси люди самостоятельные, можно, сказать — себе на уме. Уж если мы что-нибудь задумаем, нас трудно переубедить.

Был еще вопрос, который не давал мне покоя, поэтому я поторопился задать его:

— А эти двое часов зачем?

— Для атмосферы,— был мне ответ.

По дороге к центру говорим о том, что же такое «настоящая Америка».

— Он считает что, прежде всего это дух фронтира,— журчит над моим ухом голос Дмитрия Несторовича.— Они тут, в Теннесси, стараются мыслить в рамках фронтира.

Я не сразу понял, о чем идет речь. Ведь фронтир — граница не воображаемая, а вполне реальная, передний край наступления европейских поселенцев Америки на ее коренных жителей, индейцев. Солидный американский справочник, обращаясь к этой не самой светлой главе истории, сообщает, что, когда белые появились на земле Теннесси, они обнаружили живущих здесь индейцев чироки и чокто. Антагонизм, коротко констатирует справочник, продолжался до тех пор, пока большинство индейцев не оказались убитыми или изгнанными со своих охотничьих угодий. Правда, в сегодняшнем цивилизованном мире нашлось место для этнографических поселений чироки и национального леса того же названия, карта штата пестрит индейскими словами. Но какой же смысл вкладывается в понятие «дух фронтира»? Что означает этот, казалось бы, давно ушедший в прошлое термин?..

— Стараешься оценивать человека как такового,— охотно поясняет Джастин.— Так было на фронтире: не имели значения семейное положение, происхождение, богатство, связи. Человека оценивали по его поступкам. Теперь, конечно, многое стало по-другому, и все же... Все же мы, нашвилльцы, традиционалисты. Но не будем обобщать... Посмотрите — мы въезжаем в негритянский квартал.

Мое внимание давно уже раздваивалось между наблюдением из автомобильного окна и осмысленным восприятием того, что говорил своим интеллигентным голосом Дмитрий Несторович. Виды действительно переменились. Вдоль улицы, лишенной всякой растительности, тянулись двухэтажные строения барачного типа, а саму улицу заполняли чернокожие люди всех мыслимых возрастов. Казалось, ими владело состояние одуряющей субботней апатии, всеобщей недвижности, независимо от того, сидели ли они в данный момент на раскладных стульчиках, стояли, глядя на дорогу, или лениво влекли себя по тротуару.

Теннесси, конечно, Юг, но не совсем такой Юг, как Алабама, Джорджия или Луизиана,— процент негритянского населения здесь невысок, что-то около семнадцати. После принятия в середине шестидесятых годов законов, запрещающих расовую дискриминацию и сегрегацию, миллионы жителей Черного пояса Америки хлынули в крупные города Севера и Востока. Трудно поверить, что сегодня Вашингтон на восемьдесят процентов негритянский город, однако это так. Удивительно быстро растет число негров не только в культуре, но и в большом бизнесе. Почти в каждой крупной корпорации, подчеркнул Джастин, теперь обнаруживаешь двух-трех директоров из чернокожих. Имущественное расслоение среди негритянского населения идет, конечно, повсюду. Вот и здешний негритянский квартал застроен домами, принадлежащими черным домовладельцам. Разумеется, здесь живет беднота.

Следом мы въехали в район богатых особняков. Это был сплошной цветущий сад с редкими виллами, выдающими более высокий уровень жизни, чем в районе, где живет преуспевающий адвокат Джастин Уилсон. Лужайки и цветники, теннисные корты, открытые бассейны с прозрачно-голубой водой, площадки для гольфа, ложно-классические портики, колонны под мрамор и гипсовые фризы двухэтажных особняков указывали на стремление состоятельных американцев вернуться к «истокам», вообразить себя если не на земле Эллады, то где-нибудь в викторианской Англии, но при этом сохранить весь привычный набор американских удобств.

— Забавно,— усмехнулся Джастин.— Тут есть дом, в котором сто с лишним лет назад проживал разбойник Джесси Джеймс. Скажите, в какой еще стране могут создать культ разбойника?

— А Робин Гуд?

— У нашего Джесси с ним не было ничего общего. Обыкновенный грабитель и убийца, которого в конце концов застрелили....

От разбойника разговор естественным образом перекинулся на стражей законов. Шериф, как я заметил,— непременный персонаж юмористических рисунков местных художников и фольклора — так сказать, любимец публики.

— Шериф некогда был действительно важной персоной. Нынче у него немного власти, это скорее почетный пост. Но нашего шерифа все уважают. Каждую весну мистер Томас устраивает охоту на зайцев. Собираются тысячи людей — не ради охоты, конечно. Встречаются, разговаривают, заключают сделки, решают политические вопросы, пируют. Этот ежегодный ритуал называется «есть зайца без промаха».

Так, разговаривая, мы снова оказались в деловой части города. Джастин пригласил посмотреть его контору.

Мы остановились на шестнадцатом, кажется, этаже странного здания с выдающимся в сторону улицы острым углом, напоминающим нос корабля. В этом-то углу находилась треугольная комнатка, куда стремился Джастин. Мы постояли, посмотрели на Нашвилл сверху.

— Здесь состоялась наша скромная свадьба с Барбарой,— сообщил вдруг Джастин.

А потом, вроде бы без всякой связи с этим сообщением, заговорил опять о временах пионеров. По его словам, когда европейцы достигли долины Кэмберленда, аборигенов они не обнаружили. Индейцы приходили сюда за добычей, как к себе на ферму, потому что у выходов соляных пластов всегда собирались животные. Для людей и зверей тут был рай земной. Поскольку земля была ничьей, сооружение форта Нашборо обошлось без кровопролития, хотя здесь тоже проходил фронтир...

И снова мне показалось, что в голосе Джастина проскользнула ностальгическая нотка. Ну что ж, всем нам свойственно рисовать прошлое романтическими красками...

Сквозь два сходящихся под острым углом огромных окна мы молча разглядывали Нашвилл — разнокалиберный южный город, самолюбиво называющий себя «настоящей Америкой». И я подумал, что хотя и есть в таком заявлении добрая порция самоиронии, в нем присутствует не менее добрая порция правды.

Кизил не случайно возведен в ранг «дерева штата Теннесси»— по весне, усыпанный крупными белыми цветами, он поистине царствует в лесах и парках.Маргарет и К°

Наш семинар с Американским советом молодых политических деятелей проходит в гостинице «Гаверноз Инн». Она расположена в так называемом «Треугольнике», образованном тремя растущими навстречу друг друг городами Северной Каролины: Роли (столица штата), Дарем и Чапел-Хилл.

Пейзаж Пидмонта, восточного предгорья Аппалачей, ласкает взор жителя европейской равнины. Пологие ярко-зеленые холмы, поросшие орешником низины с вытекающими из оврагов речушками и сосновые леса вызывают в памяти знакомые картины. И вот однажды, воспользовавшись большим перерывом в дискуссии, я решил обследовать ближние подступы к гостинице. Случилось, однако, что попал в дальние. Одновременно со мной оказался на улице Дуайт, переводчик. Мы сперва побродили вокруг отеля, а потом пересекли в неустановленном месте дорогу № 54 и вошли в лес.

Под ногами чавкала жижа, остро пахло прелыми листьями, похрустывали сухие ветки — словом, все было совершенно так же, как где-нибудь под Загорском или под Шатурой. А тут еще сквозь бурую подстилку проглянула малиновая шляпка самой обыкновенной сыроежки на сахарно-белой ножке. Однако это ощущение похожести длилось недолго — на опушке возникло вдруг кизиловое дерево в белых роскошных бутонах, тихо осыпающее лепестки на коричневую прель. Этакая черемуха Пидмонта...

Мы продирались сквозь кустарник, раздвигали то и дело возникавшие перед лицом сосновые ветки с красноватыми свечечками почек, и скоро только отдаленный шум автомобилей остался нам ориентиром для возвращения. Дуайт стал вспоминать, как ходил с ночевкой в походы, когда был на стажировке в Ленинградском университете...

Это водяные горки — одно из популярных развлечений, устроенных в парке «Оприленд», что на окраине Нашвилла.Но вот обозначился просвет, мы выбрались на просеку, а она скоро привела к обширной вырубке, посреди которой стояло странное сооружение высотой в трехэтажный дом. Сооружение было выкрашено серебряной краской, окон и дверей в нем не было — а может, оно, подобно избушке на курьих ножках, стояло к лесу передом, а к нам задом. Таинственность ситуации усиливалась оттого, что неопознанный объект не подавал никаких признаков жизни. Мы сочли за благо возвратиться в лес, тем более что заметили впереди какие-то прямоугольники, похожие на отстойники. Через полчаса пути вдоль ручья с глинистыми берегами перед нами открылась дорога № 54.

Во время этого скромного путешествия у меня зародилась мысль — узнать, как обстоят дела с природоохранной работой в Северной Каролине.

В США каждый штат, помимо традиционного прозвища и песни-гимна, имеет еще «цветок штата», «дерево штата», «птицу штата». Так вот, жители Северной Каролины, где кизила ничуть не меньше, чем в соседнем Теннесси, избрали «своим» деревом сосну-труженицу. Люди в здешних местах издавна кормились от леса, за что и получили прозвище Смоляные Пятки, напоминающее о тех временах, когда в Северной Каролине шла интенсивная выгонка дегтя, скипидара и смолы.

Однако провинциально-тихий Роли, усыпанный лепестками вишни и кизила,— всего лишь обманчивая вывеска, скрывающая бурный рост наисовременнейших отраслей науки и промышленности. И хотя леса еще занимают две трети территории штата, уверенности в том, что ему удастся к началу нового века сохранить свой традиционный облик, конечно, нет.

Пол Уилмс занимает важную должность в департаменте развития природных и человеческих ресурсов штата — он руководитель отдела комплексных проблем экологии. Уилмс полагает, что психология технократа одинакова повсюду: взять у природы как можно больше и возвратить ей как можно меньше. Смысл своей деятельности он видит в том, чтобы силой закона и убеждения преодолеть эту психологию самоубийц.

Маргарет Нигард, неутомимая защитница реки Иио.

Согласно федеральным законам правительства всех штатов обязаны осуществлять контроль за состоянием природной среды. Отдел как раз и ведет такой мониторинг. Пол демонстрирует многочисленные диаграммы, свидетельствующие о том, например, что концентрация сернистых соединений в воздухе Северной Каролины велика, хотя в последние годы процесс роста несколько замедлился. Зато выбросы летучих органических соединений и углеводородов увеличились.

Что же происходит, если служащие отдела обнаруживают отклонение от установленных нормативов?

— О, это очень дорого обходится нарушителям,— качает головой Уилмс.— Три года назад мы оштрафовали компанию «Тексас галф», ведущую у нас добычу фосфоритов и производство удобрений, на 5 миллионов 700 тысяч долларов. После этого им пришлось сменить всю «головку» предприятия, которое допустило отравление реки. У директоров компании, как мне известно, теперь иная философия: лучше один раз потратиться и заменить технологию, чем постоянно ожидать штрафных санкций или суда.

Коли речь зашла о производстве удобрений, я не удержался от вопроса, который постоянно дискутируется в нашей печати,— об опасностях, связанных с их применением. Признался, что мне непонятно, как может государство регулировать использование «химии» фермерами, ведь земля находится в их частном владении, да и с покупкой любых препаратов проблем нет.

— Когда-то наши фермеры считали, что чем больше внесешь пестицидов и гербицидов, нитратов и фосфатов, тем лучшего результата достигнешь,— последовал ответ.— Но вот уже лет десять использование химических средств идет на спад. Во-первых, растут цены на них. Во-вторых, хозяйства находятся под постоянным контролем. Тот, кто, допустим, виновен в загрязнении грунтовых вод, подвергается штрафу. Но главное, что нас радует,— появляются новые хозяева, образованные и экологически мыслящие люди. Они понимают, что повышение урожайности должно сочетаться с поддержанием среды обитания. Без химикатов, конечно, не обойтись. Но многие фермеры используют их теперь только строго по науке, не допускают, чтобы они просачивались за пределы участка. Или осваивают агротехнические методы улучшения обработки почвы и снижения ее эрозии.

Интересовала меня также чистота продуктов питания. В Северной Каролине, как и в других штатах, есть специальное учреждение (оно не входит в ведомство Пола), контролирующее состав пищевых продуктов, а также кормов для скота. Оно имеет право запретить продажу товара, если обнаружит непорядок в его химическом составе. Правда, замечает Пол Уилмс, невозможно подвергнуть проверке все партии продуктов и кормов. Но расчетливый производитель предпочитает не рисковать...

Тут к беседе подключается Стивен Левитас, директор Фонда защиты окружающей среды штата Северная Каролина. Этот Фонд, влиятельная и состоятельная организация, не зависящая от федерального правительства, содержит сотрудников во всех штатах США.

— Без нашего и подобных ему фондов у нас не было бы таких суровых законов,— убежден Стивен.— Мы ведь начались с движения за запрещение производства и применения ДДТ. С тех пор по нашей инициативе и с нашим участием найдено множество эффективных решений, устраивающих и население, и промышленников, и природу.— Стивен с вежливой улыбкой посмотрел на руководителя отдела.— Фонд, подобно другим природоохранным организациям, может возбудить судебное дело против «загрязнителей» и даже против Пола, если он не будет выполнять своих обязанностей. Закон не только дает такое право, но и предоставляет возможность использовать специально выделяемые для этой цели средства.

— Да,— соглашается Уилмс, которого ничуть не задели слова Левитаса, поскольку закон, а не личные амбиции превыше всего,— население штата все активнее участвует в разработке и внесении законопроектов, а это залог того, что не будет ошибок. Мы сейчас не можем принять фактически ни одного крупного решения без участия общественности. Ну, вот, например, когда речь идет о выдаче лицензии на выброс... А кстати, как у вас выдаются такие лицензии? — озадачил он вдруг меня.

Уилмс после переговоров с Дуайтом, кажется, уяснил, что в этом деле у нас поучиться нечему, но есть надежда, что скоро предприятия будут обращаться в Госкомприроду за такими разрешениями. Однако чем больше я вникал в подробности того, как это делается в Северной Каролине, тем больше сомневался, что в ближайшие годы в Нижнем Тагиле, например, или в Кемерове будет происходить нечто подобное.

Оставим за скобками факт наличия очистных сооружений. Но вот возникает по тем или иным причинам ситуация, когда предприятию необходимо избавиться от «уловленных» отходов. Оно обязано заблаговременно испросить разрешение у правительства штата. Отдел комплексных проблем экологии должен за 30 дней до предполагаемого выброса сообщить об этом в печати, чтобы дать возможность населению выяснить все, что его интересует, и высказаться. Разумеется, проводятся экспертизы. Могут даже открыться публичные слушания. Так было, например, когда одно предприятие обратилось с запросом на захоронение токсичных отходов, а место захоронения не удовлетворило жителей окрестных графств. Слушания продолжались с утра до ночи в течение месяца. На них собиралось до 15 тысяч человек сперва в спорткомплексе, потом на стадионе. В конце концов было найдено другое место захоронения опасного мусора, удовлетворившее все стороны. Такая «волокита», ясное дело, ни у кого не вызывает ненависти к «бюрократическому ведомству» Пола Уилмса.

— Знаете ли вы, кого в Америке называют NIMBY? — спрашивает Стивен.— Нет? Это «Not In My Bag Yard» — человек, которого не волнует то, что находится за пределами его заднего двора.

(При переводе Дуайт щегольнул знанием русского молодежного сленга: «Человек, которого ничто не колышет».)

— У нас таких людей становится все меньше,— заключает Стивен.— Десять лет назад в Северной Каролине было всего шесть экологических организаций, теперь сотни.

Распрощавшись с Полом и Стивеном, едем в заповедный парк «Иноривер». Называется он так потому, что расположен вдоль берегов маленькой речки Ино, где живут опоссумы. Изображение острой мордочки этих сумчатых зверьков украшает эмблемы, календарики, афишки и буклеты, выпускаемые Ассоциацией в защиту долины реки Ино.

— Приходилось видеть опоссума? — спрашиваю Маргарет Нигард, активистку ассоциации.

— Нет, но я знаю, что они там есть!

Маргарет громко хохочет, отчего черный опоссум, отштампованный на ее обширной майке, ходит ходуном. Маргарет пенсионерка, но ее деятельная энергия не знает границ. Опоссум для нее как знамя, которым она размахивает, идя в атаку на врага, врагом же она считает всякого губителя живого.

Ее подруга Бонни Худ отделывается смешками и короткими репликами, поскольку сидит за рулем и следит за лесной дорогой, по которой катит ее верткий автомобильчик.

— Были тут разные проекты,— громко излагает Маргарет летопись ассоциации.— Одни предлагали запрудить нашу Ино и соорудить водохранилище. Другие хотели сделать из нее сточную канаву, канализационный коллектор. Негодники! И мы вступили в битву. Чтобы защитить Ино и сохранить ее в первозданном виде. Двадцать три года боролись, пока не добились своего, похоронили проекты. Так родилась наша ассоциация, которая и стала создавать парк. А теперь, представьте себе, власти штата гордятся тем, что вдоль реки образовалась сорокамильная зеленая зона!

Маргарет не может сдержать иронии, саркастически улыбается также и Бонни, согласно кивая головой.

— Двадцать три года! — словно удивляясь, снова повторяет Маргарет.— Теперь в ассоциации около семисот человек.— И она протягивает мне листочек с короткой анкетой: — Вступайте!

Всевышний не обидел Северную Каролину. С одной стороны она омывается Атлантическим океаном, с другой ее подпирают Аппалачские горы. И хотя в Америке считают, что на Западе природа кричит, а на Востоке говорит шепотом, Северная Каролина громко заявляет о себе богатством растительного и животного мира.

В штате два национальных парка, причем один из них — единственная в своем роде 250-мильная Голубая горная парковая дорога. Кроме того, два национальных леса и два национальных морских побережья («национальный» — это наш «общесоюзный»). Для Северной Каролины, которая уступает по площади Вологодской области, это немало. Но есть еще 48 «стейт паркc» — парков штата, и 4 «стейт форестс» — леса штата. Иерархия продлевается дальше, до уровня графств и городов. Таким образом, складывается целая структура парковых и лесных зон, управляемых властями соответствующих административных единиц. В каждой устанавливается свой режим устройства лагерей, организации проезда, купания, рыбной ловли, найма лодок и так далее. В иных местах даже домашних животных предписывается держать на поводке. Разумеется, никаких костров, никаких ружей, никакого сбора того, что растет или падает на землю.

Нам, привыкшим, что все вокруг наше, в Америке приходится постоянно напоминать себе, что здесь все вокруг чье-нибудь. Поэтому устройство парков и заповедников имеет в Америке одну щекотливую особенность: сперва выкупи землю у хозяина, а потом устраивай на ней, что тебе захочется. Маргарет и 700 ее соратников из Ассоциации реки Ино постоянно зарабатывают, собирают или добывают у меценатов деньги, скупают участки вдоль речки вроде бы для хозяйственной деятельности, а на самом деле для того, чтобы безвозмездно передать их штату. Площадь парка уже около двух тысяч акров (800 гектаров).

...Проехав по Мельничной дороге, поворачиваем на Славную зеленую дорогу и через несколько минут оказываемся у входа в «Ино-ривер». Ожидающий нас мужчина в зеленой форме протягивает руку:

— Кей Дэвис, рейнджер.

В данном случае романтическое «рейнджер» вполне соответствует нашему прозаическому лесному объездчику. Рейнджеров здесь двое, ездят они не на лошадях, а на джипах. Кей вызывает из машины по рации своего товарища Джо Элингтона, а сам прощается с нами.

Скоро прибывает Джо, гордый от сознания важности предстоящей ему миссии. Маргарет вооружается припасенным заранее свилеватым кизиловым посохом, деловито подворачивает штанины, и мы отправляемся по туристской тропе вдоль Ино.

Ловлю себя на том, что постоянно смотрю на желтоватые волны и обозреваю прибрежные заросли в надежде увидеть опоссума. Но реликтовый обитатель американских рек потому и выжил, что умеет надежно прятаться от людских глаз.

В облике парка ничего особенного нет. Нас окружают самые рядовые дубы, каштаны, клены, кедры, на опушках голубеют хрестоматийные васильки. В парке, правда, есть и редкие виды, но они, подобно опоссуму, таятся в укромных уголках. Мы туда не пойдем.

— В выходные по этой тропе проходит до восьмисот человек,— рассказывает Джо.— Бывают такие нерадивые туристы, что оставляют после себя следы «цивилизации».

— И у нас такое бывает,— замечаю я в ответ, сознавая, что это слишком слабо сказано.

Старинный дом, ведущий свою родословную, возможно, со времен Гражданской войны, реставрируется на добровольные пожертвования жителей штата Северная Каролина.

Тропа проводит нас к старому дому, какие строили первые хозяева здешних земель. До последних лет здесь жила одинокая старушка, родившаяся еще в прошлом веке. Недавно старушку отправили в дом престарелых, а дом любовно восстанавливает архитектор-подвижник. Скоро это внушительное строение из толстых бревен, с мощной кирпичной трубой, выведенной снаружи по торцовой стене, станет достопримечательностью парка «Ино-ривер».

Джо вручает мне в обмен на значок «Вокруг света» афишку, извещающую, что 1 мая состоится традиционный весенний пикник, почетными его гостями станут шериф графства Дарем, его заместители и члены их семей. Перед этим состоится марш, цель которого — привлечь внимание властей и граждан к нуждам парков Северной Каролины. Еще здесь проводятся фестивали, добавляет Маргарет, они дают денежные поступления от всяких мероприятий, от продажи сувениров и билетов. Много значит также разумная градуировка годовых взносов коллективных и индивидуальных членов ассоциации — от пяти долларов до тысячи.

На афишке помещена схема парка. Границы его изломаны, а кое-где река лишена защитного одеяния. Эти пустые прямоугольники напоминают: участок в любой момент может быть куплен ловким торговцем недвижимостью, застроен и перепродан по высокой цене. Десяток лет назад один акр благоустроенной земли с постройками стоил пятнадцать тысяч долларов, сейчас уже сто тысяч.

Да, бескорыстным идеалистам, защищающим долину реки Ино, где живет опоссум, приходится, как и везде, нелегко. Но они не унывают. Ведь Смоляные Пятки, как сообщает американский туристский справочник, обладают чувством юмора, они любознательны, гостеприимны, питают слабость к спорту и общественным собраниям, имеют репутацию правдолюбцев. Наверное, это действительно так — ведь штат избрал своим девизом поучительное изречение древних: «Быть, а не казаться».

...В межконтинентальном рейсе иные измерения времени. Пересекли границу — значит, уже дома. Начинается сутолока, сборы.

Спортсмены вертят в руках и примеряют ковбойские шляпы. Балерина делает разминку, не вставая с кресла: ее нога устремлена вверх, и вытянутый носок почти касается багажной полки. Солидный мужчина, проспавший половину полета, протирает глаза и диковато осматривается, словно человек, неожиданно попавший с одной планеты на другую. Только трое наших соседей продолжают, как ни в чем не бывало, решать кроссворды, предусмотрительно нарезанные в дорогу из московских газет.

А у меня возникает желание крикнуть, обернувшись назад:

— Алло, как вы там, на том берегу? Вы слышите меня, Джастин, Дуайт, Дмитрий Несторович, Кэрол, Рик, Пол, Бетси, Джо, Стивен, Билл, Маргарет, Бонни? У вас все в порядке, друзья?

Александр Полещук, наш спец. корр. Фото автора

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 6093