Януш Шаблицкий. Ты — всегда ты

01 сентября 1989 года, 00:00

Как ты ни стараешься, а экран видеофона притягивает к себе взгляд, словно гигантский магнит. Сейчас он мертв, будто застывший, покрытый бельмом глаз. Как бы ты хотел, чтобы он оставался таким подольше, а еще лучше — всегда, пока Солнце не превратится в ледяную глыбу, неспособную пробудить или хотя бы только поддержать примитивные крупицы жизни!

Когда всего через полчаса после того, что ты сделал, промаявшись эти трое мучительных суток, резко отворилась дверь и в лабораторию вошли два охранника, у тебя мелькнула мысль, что твои дела начинают принимать скверный оборот. Но тогда ты еще не думал, что будет так плохо.

— С каких пор в личную лабораторию стали входить, не получив разрешения?! — строго бросил ты из-за письменного стола, воинственно насупив брови.

Однако, к твоему разочарованию, охранники ничуть не смутились.

— Вас просят незамедлительно явиться в Ставку,— одним духом проговорил тот, что вошел первым.

Ты вдруг почувствовал себя так, словно на тебя наложили панцирь из гипса.

— Зачем? — спросил ты уже не столь уверенно.

— Не могу знать. Сообщат на месте.

— Кто приглашает?

— Не могу знать. Мы должны препроводить вас только до входа.

— Препроводить? — повторил ты, и тоном и глазами давая понять, что слово это считаешь неуместным, прямо-таки вопиющим превышением компетентности того, кто его произнес. Однако на охранника твои слова не произвели никакого впечатления.

— Таков приказ,— бесстрастно пояснил он. — И прошу: не осложняйте нам его выполнение. Поверьте, мы не любим прибегать к силе. Чрезвычайно. Мы обязаны отправиться незамедлительно!

Ты незаметно глянул на стоявшую у стены корзину для бумаг и, убедившись в том, что от листков не осталось ничего, кроме жалкой кучки черного маслянистого пепла, тяжело встал, вышел из-за стола и, гордо подняв голову — единственная форма протеста, на которую ты был способен,— направился к двери.

Командор Сальвени дружески улыбнулся, но не поднялся тебе навстречу, как это было раньше, а остался за своим огромным столом, крышку которого покрывали разноцветные кнопки и всяческие переключатели. Ты счел это за еще один зловещий признак и почувствовал себя, если так можно выразиться, достаточно неуютно. Но не подал виду...

— Чем обязан столь своеобразной форме... приглашения? — сухо бросил ты с кислой миной на лице.

Однако командор Сальвени, о чем ты, впрочем, знал достаточно давно, был не из тех, кого легко припереть к стенке.

— Надеюсь, профессор, я не помешал вам ни в чем действительно важном? — участливо осведомился он. — Не желаете ли присесть? Нам предстоит дать друг другу некоторые пояснения, и, полагаю, это потребует времени.

— Что до меня, то мне пояснять нечего,— неохотно буркнул ты, однако приглашением воспользовался. — Но не стану скрывать, что ожидаю объяснений от вас.

Лицо командора оставалось таким же приветливым, как и в начале встречи.

— Дорогой профессор, признаюсь, я пригласил вас несколько... необычным образом, но, поверьте, у меня были на то веские причины,— сказал он миролюбиво. — Убежден, что, узнав их, вы простите меня.

И тут ты позволил на миг обмануть себя добродушной благожелательностью, светившейся в глазах командора. В тебе зародилась надежда, что все еще может обойтись благополучно.

— Как там ваша работа? Движется? — спросил Сальвени тоном человека, мучимого желанием завязать свободный, ни к чему не обязывающий разговор.

— Конечно! — поспешно ответил ты. — Но, командор, вы, видимо, понимаете, что темп нашей работы, а следовательно, и ее результаты, не всегда удается измерить простым течением времени. Особенно если учитывать, что нами создается нечто совершенно новое, абсолютно оригинальное, не вытекающее не только из достижений человеческой мысли, но и не имеющее аналогов даже в самой Природе.

— Да-а-а,— протянул командор, распрямляя грудь, туго обтянутую мундиром. На его лице отразилась озабоченность. — Вы прекрасно знаете, как важно довести данную тему до успешного финала, сколько надежд мы на нее возлагаем. Кроме того,— он понизил голос,— я вас просто люблю. По-человечески. И поэтому надеялся, что все же найдется какое-то иное объяснение по интересующей нас теме.

После только что услышанного ты уже не мог рассчитывать на то, что удастся избежать фронтального столкновения либо хотя бы его отсрочки. В одно мгновение рассыпались твои слабые надежды на то, что, быть может, им еще не удалось расшифровать игру, которую ты предпринял в последние дни, раскрыть стоящие за нею намерения. Все должно было разрешиться сейчас, здесь, прежде чем ты уйдешь отсюда! Словно автомат, ты сунул руку, дрожь которой не в силах был унять, в карман. Прошелся платком по мокрому лбу, слезящимся глазам и забормотал, не узнавая собственного голоса:

— Я действительно... совершенно не понимаю, о чем вы...

Командор покачал головой.

— Мне кажется, вся беда в том, что вы напрасно принимаете нас за недоумков. Впрочем, для меня это вовсе не такая уж неожиданность: многие из вас постоянно совершают такие ошибки, поскольку ставят науку несравнимо выше умения назначать ей цели, правильно воспользоваться ее плодами. Задумывались ли вы когда-нибудь хотя бы на минуту, чем бы вы были без нас, убирающих с вашего пути все заботы быта, создающих вам воистину тепличные условия, обеспечивающих все, что только вы считаете необходимым для правильного хода творческого процесса?

Почему вы никак не можете либо просто не желаете понять, что результаты ваших и наших стараний — это, по сути дела, две стороны одной и той же медали, фундамент безопасности Федерации, основа ее, а значит, и вашего могущества? Конечно, по возделываемым вами, корифеями науки, нивам мы передвигаемся не совсем свободно, но можете мне верить — в своем деле мы профессионалы! Немаловажное значение имеет также факт, что наше сотрудничество с учеными началось не сегодня. Стало быть, у нас было достаточно времени и возможностей убедиться, что на вас никогда нельзя положиться полностью, что время от времени в наиболее неподходящие моменты в ваших умах возникают какие-то совершенно иррациональные, абсолютно наивные принципы, вас начинают волновать ничем не обоснованные угрызения совести. И тогда оказывается, что для нас, для нашего великого дела вы чаще всего бесповоротно утеряны, совершенно бесполезны.

Чтобы выиграть время, собрать разбегающиеся мысли, ты обратил свой взор на полуоткрытое окно. В отдалении маячили стройные башенки сторожевых вышек, в куполах которых отражались солнечные лучи, и ажурные конструкции гравитационных запоров. Постепенно ты успокаивался. Ведь если подумать, то независимо от того, что они там замыслили, у тебя в руках были достаточно сильные козыри, не позволяющие им отделаться от тебя как от бесполезного, ни на что не годного мусора! Ты еще лениво раздумывал, с чего они начнут: бросят тебе в лицо мираж рая взамен твоего отказа от грязных, по их мнению, намерений или, скорее всего, попытаются сразу же припереть тебя к стенке, разбудить в тебе атавистический страх перед физическим принуждением, который в той или иной степени дремлет в каждом человеке, особенно же в интеллектуале.

Ты пошевелил головой. Твои глаза опять встретились с изучающим взглядом командора Сальвени.

— И что же, я все время находился под слежкой? — спросил ты достаточно спокойно.

— А как же!

— И каковы же результаты?

Командор несколько секунд тянул с ответом.

— Мы знаем, что вопреки тому, в чем вы пытаетесь меня убедить, с двенадцатого июня вы ушли далеко вперед. Чтобы не быть голословным... — он коротким рывком вытянул ящик письменного стола, сунул в него руку и протянул тебе поверх крышки несколько листков бумаги.

Ты быстро просмотрел их и сразу же почувствовал себя исключительно погано. Конечно, это не могли быть те листки, которые ты недавно подверг безжалостному сожжению, но почерк — размашистый, неровный — несомненно принадлежал тебе. В листках содержались те же самые преобразования, идентичные комментарии. И что самое главное — оканчивались они заключением, которое однозначно указывало, какой следует идти дорогой, если всерьез думать об успехе.

С этими листками, пока ты не предал их огню, ты не расставался ни на минуту. Каким же, черт побери, образом у командора оказались их копии? После недолгого лихорадочного раздумья ты пришел к выводу, что объяснение может быть только одно. Письменный стол. Все, что до сих пор ты выдал им, возникло именно на этом небольшом, уже достаточно дряхлом столе. Значит, для того, чтобы обеспечить себе полный контроль над твоими действиями, возможно, не доверяя тебе уже с самого начала, а может быть, только по присущему им недоверию ко всем и всему они должны были вмонтировать в стол какое-то передающее устройство. И как же ты раньше не подумал об этом, не пытался застраховать себя от их грубого вмешательства в твои личные дела! Ты закусил губу так сильно, что почувствовал во рту солоноватый вкус крови.

Сальвени упорно смотрел на тебя, в то время как ты все еще раздумывал над возможными последствиями обнаружения твоих записей. Ты вторично, на сей раз уже значительно спокойнее, без излишних эмоций, перелистал страницы. Когда добрался до заключительной фразы, грудь у тебя поднялась от легкого вздоха облегчения. Указание, которое было так понятно тебе — автору, практически ничего не давало никому другому. То, что было квинтэссенцией проблемы, ключом к ее решению, по-прежнему оставалось только в твоем мозгу. А к нему, независимо от своих несомненно колоссальных возможностей, они, вероятнее всего, еще не сумели пробиться!

— Уж от кого-кого, а от вас, знающего меня не первый день, я не ожидал такого недоверия,— сказал ты спокойно — воплощение невинности! — глядя в глаза командору. — Да, я уничтожил материалы, но сделал это из совершенно иных соображений, нежели полагаете вы!

Сальвени с непроницаемым выражением лица полез в карман, достал портсигар и извлек из него сигарету. Глубоко затянулся.

— Ну, так для чего же вы это сделали?

— Потому что пришел к выводу, что материалы совершенно бесполезны. Ошибка, которую я в них обнаружил после дополнительного анализа, показала их полную несостоятельность.

— В любом случае в соответствии с контрактом вы обязаны были передать их нам!

— Ну что ж, буду с вами совершенно откровенным,— вздохнул ты. — Просто я поддался обычнейшему тщеславию. По сути дела, никто не любит признаваться в ошибках. Я не лучше и не хуже других!

— Та-а-ак,— протянул Сальвени, выпуская в потолок струйку дыма. — Вот теперь мне все ясно! — Он на минуту замолчал, ты же лихорадочно размышлял над тем, как принять его слова: говорят ли они об успехе избранной тобою тактики или же о полном ее крушении. Однако командор не слишком долго держал тебя в неведении, стряхнул в пепельницу кроху пепла, успевшую образоваться на кончике сигареты, и докончил: — Поверьте, профессор, мне ужасно неприятно, но я не вижу никакой возможности продолжать с вами совместную работу.

— Должен ли я сделать вывод, что вы вообще отказываетесь от этой темы? — осторожно бросил ты.

— Ни в коем случае,— твердо сказал Сальвени.

Тебя охватила ярость. Ты стиснул пальцы на гладких поручнях кресла так, что побелели ногти. Что он вообразил?! Обвиняет тебя в том, что ты недооцениваешь их, а сам видит в тебе простофилю, не способного к логическому мышлению и не умеющего делать соответствующие выводы из сложившейся ситуации.

— Прошу простить за смелость,— начал ты, даже не пытаясь замаскировать насмешливую ухмылку,— но, сдается, кто-то, деликатно выражаясь, ввел вас в заблуждение. Ибо оба мы — во всяком случае, я надеюсь, что так оно и есть,— прекрасно знаем, что на всем свете существует только один человек, который в состоянии правильно интерпретировать этот материал, дать ему заслуженную оценку. И этот человек — я!

Наступило молчание. Сальвени старательно примял сигарету о дно пепельницы. Потом, явно избегая твоего взгляда, сказал:

— В определенном смысле вы правы. Но, увы, не совсем...

Ты заморгал, словно пытался убедиться, что не спишь.

— Не... понимаю. Не поясните ли?

И тут ты услышал то, что повергло тебя в полнейшее изумление.

— Но это же абсолютно... невозможно! — прохрипел ты, когда смог наконец заговорить.

— Отчего ж? Вы прекрасно знаете, что клонирование применяется уже довольно давно. И с прекрасными результатами!

— Но не людей же!

— Вы говорите так, словно не знаете, что человек — не что иное, как одна из множества разновидностей животных.

Ты опять на несколько минут потерял способность говорить. Однако на сей раз причиной было возмущение.

— Я имею в виду не физическую невозможность,— наконец выдавил ты,— а моральный аспект такой процедуры.

— Мораль — понятие весьма относительное,— сказал Сальвени так, как говорят ребенку, когда хотят дать ему верное представление об окружающем мире, о царящих в нем законах. — Все зависит от точки зрения. Для нас важнейшим, единственным исходным пунктом является благо Федерации, а в результате — и всех нас! Ради этого можно и должно отказаться от многих укоренившихся в нас сантиментов, принести жертвы на алтарь отечества.

Мир за окном был таким же, что и минуту назад. Однако тебе казалось, что ты неожиданно очнулся в совершенно иной реальности, заполненной зловещими тенями.

— Можно кое о чем спросить? — глухо бросил ты после долгого молчания.

— Извольте,— мило улыбнулся командор.

— Когда взяли... клетку?

— Примерно одиннадцать лет назад.

Ты мгновенно мысленно воспроизвел тот период своей жизни, но не отыскал в нем ничего, что подтверждало бы слова Сальвени.

— Но я должен был бы кое-что об этом знать! — сказал ты сухо.

Командор сочувственно улыбнулся.

— Ошибаетесь. Сейчас взять клетку так же просто, как сделать маникюр. Мы воспользовались оказией, когда вы лежали в нашей клинике с вывихнутой ногой.

Ты в отчаянии прикрыл глаза. Действительно, одиннадцать лет назал ты вывихнул ногу. Случилось это по-дурацки. Ты, словно сумасшедший, бежал по лестнице, перепрыгивая сразу через две-три ступеньки, потому что в холле тебя ждала у видеофона Лена. Резкая боль в щиколотке лишь немного задержала тебя. На пол ты опустился только тогда, когда Лена своим низким, слегка вибрирующим голосом сообщила, что между вами все кончено. Тогда они могли делать с тобой что угодно. Другое дело теперь! Однако понимает ли Сальвени, что опять кинул тебе кроху надежды? Пожалуй, нет.

— Одиннадцать лет! — сказал ты голосом, который казался запоздавшим и слегка искаженным эхом голоса командора. — В таком случае, если вам даже удался эксперимент... ему должно быть где-то около... десяти?

— Да.

— То есть пока что вы не можете ожидать от него слишком многого! — заявил ты уверенно, даже не пытаясь скрыть удовлетворения. — Мне в том возрасте и не снилось, что выберу этот, а не иной жизненный путь, стану тем, кем стал!

Сальвени еще не успел раскрыть рта, как ты по выражению его глаз догадался, что и в этом раунде будешь безжалостно побежден.

— Сожалею, профессор, но придется вас разочаровать. Вы ошибаетесь. В данный момент он уже, в принципе, вполне сформировавшийся ученый. Правда, по биологическим меркам ему всего десять весен, но с точки зрения объема знаний и умения ими пользоваться — прошу не возмущаться, но это голые факты! — он по меньшей мере равен вам. Просто, с самого начала зная, для чего мы его растим, какую роль предназначаем, мы позаботились о том, чтобы он не терял времени на что-либо иное. Кроме того, взятая от вас клетка была клеткой не ребенка, а зрелого человека... Что же касается вас...

Ты опустил глаза. Почувствовал себя так, словно тебя вдруг покинули все силы. Итак, рушились последние надежды на то, что еще можно что-то изменить.

— А что будет со мной? — хрипло спросил ты, с трудом преодолевая сухость в горле.

Командор Сальвени положил руки на поручни кресла. Его лицо вновь стало благожелательным.

— Думаю, вы и сами понимаете, что при теперешнем состоянии дел наше дальнейшее сотрудничество невозможно. И не обязательно.

— То есть... я могу уйти?

— В определенном смысле.

— Не понял.

— Видите ли, мы не можем полностью расстаться с вами. Вы слишком много знаете!

— Обещаю молчать как убитый!

— Верю в ваши добрые намерения, но сейчас речь не об этом. Вы представляете собою слишком лакомый кусок для противной стороны. Поверьте, у них тоже умеют развязывать языки!

— Стало быть, я должен понять так, что мне предстоит провести здесь остаток своих дней?

— Здесь вам было бы не очень удобно. Вас поместят в совершенно безопасном месте, одновременно дающем возможность наслаждаться отдыхом, который вы заслужили. Прошу рассматривать это как досрочный выход на пенсию.

Ты усмехнулся. Однако в твоей улыбке не было ничего, кроме горечи.

— Итак, мне следует еще и поблагодарить вас за заботу о моей скромной особе?

— Вы всегда можете рассчитывать на нашу помощь!

— Если позволите, я сразу же попрошу о ней,— сказал ты быстро, так как понял по выражению лица командора, что он считает разговор оконченным.

— Если это в моих силах...

— Когда состоится первое испытание?

— В любой момент. Идут последние приготовления. Правду говоря, уже почти все готово.

— Я хотел бы присутствовать.

Сальвени долго рассматривал тебя, будто собирался проникнуть в твой мозг, вылущить из него самые тайные замыслы. Наконец улыбнулся.

— Согласен. Пока что вы останетесь в своем кабинете. В соответствующий момент мы перекинем изображение на ваш видеофон. Устраивает?

Воспоминания неожиданно обрываются, потому что экран, остававшийся серым несколько десятков часов, освещается, начинает наполняться цветом. Ты врастаешь в пол на середине кабинета. Несколько секунд, и на экране возникает полное достоинства лицо Сальвени.

— Добрый день, профессор,— говорит он добродушно. — Мне приятно сообщить, что через несколько минут мы сможем выполнить данное вам обещание. Желаю хорошего изображения!

На экране вырисовывается довольно просторная котловина, со всех сторон обрамленная серыми почти вертикальными скалами. Ты не знаешь этого места, никогда не видел его раньше, но должен признать, что выбрано оно прекрасно. В самом центре котловины, там, где из травы поднимаются несколько рахитичных акаций, беззаботно резвится стадо павианов. Так, значит, им предстоит первыми испытать на себе тот кошмар, который так опрометчиво родился в твоем мозгу! Вдали, на довольно широкой каменной полке, нависшей на высоте примерно шести-семи метров над дном котловины, словно продолговатые капли ртути кружат люди в серебристых скафандрах. Синктатор на таком расстоянии напоминает невинное слегка вогнутое зеркало, неведомо зачем смонтированное на короткой гусеничной платформе. Коли там находятся люди, значит, в него вмонтировали ограничители поля действия. Только вопрос, смогут ли они обуздать те невиданные мощности, которые вскоре предстоит выбросить из центра зеркала, сфокусировать их на точно очерченном пространстве! Результаты расчетов были не всегда однозначны.

В левом верхнем углу экрана появляются циферки —20, 19, 18... Ты понимаешь, что начался отсчет времени. Почему оно так тянется, растягивается, словно резина? Ты уставился на ползающие по каменной полке фигуры. Кого из них породила взятая у тебя клетка, кто унаследовал твою неугасимую жажду вырвать у природы ее секреты, отобрать у нее все ее тайны? Однако расстояние и скафандры не позволяют как следует рассмотреть людей.

10... 9... 8... Движение на платформе прекращается. Ты тоже замираешь. Твое напряжение достигает предела, ты настолько собран в себе, увлечен тем, что разыгрывается на экране видеофона, что совершенно не замечаешь, как ногти сжатых в кулак пальцев врезаются в ладонь, выжимая пурпурные капельки крови. Только павианы продолжают беззаботно играть, ничего не зная о неуклонно надвигающейся гибели.

Когда на экране высвечивается нуль, ты инстинктивно закрываешь глаза. Проходят секунды, отмеряемые глухими ударами крови в висках. Когда ты вновь открываешь глаза, на экране происходит совсем не то, что ты ожидал. Люди на каменной полке явно нервничают: размахивают руками, на лицах, которые теперь, при большом увеличении, стали видны сквозь стекла шлемов, отражется недоумение.

Ты поворачиваешь голову, чтобы последовать за их взглядами, и наталкиваешься на павианью семью, которая кажется еще более веселой, чем до этого.

Несколько секунд ты чувствуешь в голове полнейшую пустоту. Потом вдруг в коротком вихре мыслей рождается озарение. Глубокий вздох облегчения высоко вздымает твою грудь. Собственно, странно, что ты не подумал об этом сразу! Ведь твой двойник унаследовал от тебя весь комплект твоих генов, все свойства твоего характера, твое сознание. Как же он мог в конце концов не прийти к тем же самым выводам, к которым раньше пришел ты сам?

Перевел с польского Евгений Вайсброт

Просмотров: 3880