Нетуристическая Франция

01 сентября 1989 года, 00:00

Хотя цветы и не главная, но все же непременная забота каждой крестьянской семьи.

Вначале моей полумосковской-полушампанской жизни друзья часто спрашивали меня по возвращении: «Ну как там, во Франции?» И ждали ответа: «Во Франции, старик, что доктор прописал» (именно так говорит один мой приятель, возвращаясь из заграничной туристской поездки). Поскольку я не мог ответить так однозначно, спрашивать вскоре перестали. А самым дотошным и любознательным я стал отвечать письменно. Так появились на свет эти письма. И если вы не найдете в них альтернативного мира без проблем, не взыщите. Лишь на закате лет автор и сам увидел ту сторону холма, о которой англичане говорят, что «трава там зеленей».

Но сначала несколько слов о себе. Нет, не в порядке самовосхваления. Просто без этого многое будет непонятно.

О своем первом многомесячном путешествии по Франции автостопом на попутных машинах, о первых восторгах и первых туристских открытиях в свое время я написал целую книгу. Потом, лет через пять, в моей судьбе произошел неожиданный поворот: я женился на парижанке, у нас родилась дочь-парижанка Санечка — здесь ее зовут Сандрой, и я стал подолгу жить во Франции нетуристской жизнью: воспитываю дочку, в промежутках пишу, работаю в саду, читаю. Соответственно и впечатления у меня теперь не праздничные, а будничные. Ведь когда, покидая хутор, я отправляюсь в Париж, то просто «еду по делам в город», а не на некий «праздник, который всегда с тобой». Словом, стараюсь соответствовать здешним нормам.

На хуторе в Шампани

Приехав в этом году из Москвы, я всего два дня пробыл в Париже: по моему настоянию жена отвезла нас с дочкой на хутор в Шампань, где у нас с недавнего времени небольшой (бывают здесь и очень большие) крестьянский домик. Хутор расположен в юго-западном углу этой знаменитой провинции, на самой границе с Бургундией, так что это еще не та Шампань, где виноградники и откуда пошло шампанское, но зато здесь очень много яблонь, живописные холмы и обширные леса. Если б еще озера да реки, совсем было бы похоже на наш великолепный Валдай, но, увы, воды мало, да и лес саженый. А все равно — удивительно красиво здесь по весне, когда все в цвету — и яблони, и груши, и сливы, и черешни, и дикие розы. На хуторе множество садовых цветов. Как ни заняты здешние женщины работой, а на цветы у них всегда хватает времени — кругом и тюльпаны, и розы, и ромашки с ландышами — их тут принято дарить на 1 Мая,— и пионы, и анютины глазки, ноготки, и настурции... И, конечно, дружно цветущие поля вокруг, сколько хватает глаз. Пронзительно-желтым цветет кольца, из которой вырабатывают растительное масло. Кольца стала выгодной лет пять назад, но теперь снова в моду входит подсолнух, и поля его вытесняют кольцу.

Вообще здешние «культиваторы», мгновенно откликаются на требования рынка и меняют культуры. А еще два-три десятка лет назад на этих тщательно возделанных полях пшеницы, ржи, ячменя стояло множество яблоневых деревьев — по большей части особые сорта для сидра. Однако пиво здорово потеснило сидр, спрос на него упал, а зерновые сеять пока выгодно — вот горизонт и расчистился от яблонь. Когда мне рассказывают об этой порубке, я расстраиваюсь, как на последнем действии «Вишневого сада». На счастье, яблонь остается все же еще много, осенью земля усыпана яблоками, большинство из них малосъедобные, сидровых сортов, я и сам дарю их мешками соседу — он делает сидр. Осенью по деревням возят здесь старинную деревянную машину с трубой, похожую на первый паровоз Стефенсона. Она выдавливает сок из яблок и слив — на сидр и сливовицу; крестьянские дворы имеют наследное право на 18 литров водки в год (без права продажи). В такие дни над хутором стоит сладковатый запах. Впрочем, пьют здесь крепкие напитки такими наперсточками, что мне привезенной из Москвы и добытой с таким трудом поллитровки белого хватает для угощенья на полгода.

По приезде обхожу всех своих друзей с хутора. Хутор — это перевод не слишком точный, наш Вильбуа скорее деревушка, где два десятка каменных домов, множество асфальтовых дорог, но нет ни магазинов, ни школы, ни церкви. Вернее, школа была когда-то, еще до войны, и здание ее цело. Но школьный колокол молчит, большая классная комната служит для редких деревенских сборищ (скажем, для посиделок 14 июля), старинные книжки школьной библиотеки стоят в шкафах невостребованными уже с полстолетия (да и кому здесь читать?), а на здании школы мемориальная доска, какая есть во всяком французском местечке — «Сыновьям нашей деревни»,— с именами тех, кто погиб в первую мировую войну, нанесшую такой страшный урон Европе. Внизу к старому списку приписаны обычно одно-два имени тех, кто погиб или умер во время второй мировой войны.

Дома на хуторе каменные, кладку оживляет узор из обливных кирпичей, крыши — черепичные. В домах, конечно, есть и газ, и электричество, и ванные комнаты, и телефоны. Вот и судите сами — хутор или деревня. И между тем — это не просто сельская глубинка, а самая что ни на есть западноевропейская глушь-дыра.

Чуть зазевайся — все зарастет вмиг ежевикой, терновником, лианами. Вечером выйдешь — «бездна, звезд полна», кружатся над домом летучие мыши, шуршат в траве ужи, непуганый олененок неспешно переходит от одной купы деревьев к другой, кричит какая-то странная птица, а лисица крадется к курятнику мадам Бизье. В домах уже долдонят телевизоры, а моя дочка, дослушав перед сном сказку с музыкой Чайковского, уже сама нажала на клавишу кассетника. И вот я, набрав поленьев в сарае, дохожу до порога, ежусь, смотрю на звезды и думаю: боже, в какую глушь меня занесло на старости лет.

Но живут ведь и здесь люди. Их я и обхожу в день приезда. Здороваюсь.

Первый визит — семье Морон. У них я и молочка заодно куплю — парного, пахнущего луговою травой (по двугривенному литр, если по курсу, а если б у меня была зарплата — еще бы вышло дешевле, но у меня только немножно карманных денег — по курсу), у Моронов коровы и телята, всего сотня голов, а управляются они вчетвером — мадам Морон с мужем, ее свекр и свекровь. Впрочем, старики сдают год от года. Неудивительно, что у молодой хозяйки не остается на себя ни минуты времени, от темна до темна (она еще и в десять вечера доит) возится с коровами и телятами, а муж, перескакивая с трактора на трактор, пашет, сеет, убирает кормовые, гоняет скот и т. д. и т. д. У мадам Морон, кроме того, еще куры, индейки, кошки, собаки, на ней дом и двое детей. Я вижу ее всегда в одном и том же замурзанном сарафане (новый сарафан стоит копейки, но, видно, подумать об этом некогда). Она, наверное, годами не видела себя в зеркале и не знает, что у нее уже год как начала расти борода. Соседи очень рады, когда мы с дочкой приезжаем (на велосипеде) за молоком. Я рассказываю им про далекую страну Россию, про экзотический Таджикистан, а дочка с неизменным успехом исполняет песенку «Цыпленок жареный» на смеси французского с нижегородским. Пока болтаем — у них вынужденный отдых. Я спрашиваю у супругов, когда они в последний раз ездили в отпуск. Оба не могут припомнить Я представляю себе, что по вечерам им еще нужно заниматься бухгалтерией — выяснять отношения с банком и магазинами; подсчитывать, что нужно купить, какую технику, какую химию; надо посмотреть рекламы, надо перебрать счета... Старший их сыночек Алэн подрос у меня на глазах, ему уже двенадцать, он обожает коров и сельскую работу, с девяти лет уже управляет трактором. Он готов работать весь день, но его пока мучают в школе, где Алэн проводит по два года в каждом классе. Сперва я дарил ему французские детские книжки нашего издания и только потом догадался, что читать его еще так и не научили. Все бы ничего, да вот как он будет потом тащить всю эту семейную бухгалтерию?

«Вечный» батрак Клод никогда не унывает.

Богаты ли Мороны? Трудно сказать. Конечно, и земля, и дома, и коровы, и их полдюжины тракторов стоят миллионы. Однако, чтобы не прогореть, они должны вот так работать, от темна до темна. Да они и привыкли к этому, не могут иначе. Проблемы их в другом — они производят слишком много молока. Государство готово им платить отступного, платят уже за каждый литр непроизведенного, ненадоенного молока. Немного, конечно, но все же платят, в виде премии, скажем, восемь копеек за литр (по курсу опять же, если считать, что франк — это гривеник). Потому что все страны Общего рынка производят молоко, да еще столько молока, а куда же его девать? Точно так же дело обстоит в Европе и со свининой, и с маслом, и с фруктами... Оттого они и спорят в Брюсселе до обморока, министры стран Общего рынка: кому перестать выращивать оливки, отказаться от апельсинов, кому завязать с молоком и мясом. Спорят, но договориться не могут.

Всегда в курсе всех этих споров другой мой сосед — Гастон Бизье. Он вообще многим интересуется. Иногда он сообщает мне, что, кажется, моя страна купит у них зерно — вот было бы здорово! Он часто рассказывает, что у него даже был однажды наш трактор ЧТЗ. Не сейчас, конечно, на заре туманной юности,— сейчас-то у него огромный «Джон Диэр» и еще какие-то итальянские — с двухэтажный дом высотой, со стеклянной крышей. Два его сына работают с ним, да и безземельные соседи помогают, те, что живут в бывшей школе (есть такая семья на хуторе).

Бизье продает сидр туристам и участвует в праздничных церемониях в соседнем городке, где ему было пожаловано звание магистра и кавалера сидра. Во время этих праздников вся его семья облачается в оранжевые, как у буддийских монахов, мантии.

Любопытствующий Гастон собрал у себя на пашне богатейшую коллекцию каменного оружия.

Однажды он, таинственно подмигнув мне, извлек откуда-то пачку акций Московско-Петербургской железной дороги.

— Тут у многих такие есть,— сказал он.— В английских газетах был слух, что выплатят. О-о, Горбатшов!

Я дружу с его сыновьями. Старший окончил частный (католический) сельскохозяйственный коллеж и теперь там же преподает. Младший, огромный, толстый, как Пантагрюэль, бросил школу, когда оттуда ушел его любимый учитель. Не захотел привыкать к новому. Ему вообще нелегко знакомиться с чужими людьми. Я не думаю, чтобы он когда-нибудь бывал в кино или на танцах. Вот тебе и француз! Вечерами читает, смотрит телевизор или спит. Нас с дочкой он встречает лучезарной улыбкой.

Гастону принадлежит в деревне пяток или больше домов — одни достались в наследство, другие он прикупил. У него, кроме обширных полей, тоже есть коровы, индейки, кролики и винный подвал с тысячами бутылок сидра и сливовицы. Но живет скромно — по традиции, не по нужде.

Иногда Гастон пытается мне объяснить что-нибудь сельскохозяйственное, например, как он растит пшеницу или кукурузу. Сперва, говорит, разбрасываем вот этот химикат — чтобы росла быстро. И этот гербицид — от сорняков. Потом — этот химикат, чтобы остановился рост, а то все уйдет в стебель. Потом еще...

Я слушаю с ужасом — а не отравит ли землю эта его химфабрика? Но, надо признать, колосья у него на поле — один к одному, подсолнухи — все одного роста. Чем бы они тут ни занялись, производство у них немедленно превращается в перепроизводство. У жены Гастона коровы дают в среднем по двадцать — двадцать пять литров молока в день. И при этом у нее ни одной медали. Даже грамоты нет.

Мне невольно вспоминается плакат, который уже с полгода как наклеен на парижской пятиэтажке, в которой живет жена: «В стране слишком много масла, в стране слишком много мяса, слишком много одежды, слишком много книг, слишком много врачей, слишком много учителей, слишком много музыкантов — это значит, что страна завязла в кризисе». И подпись — «Компартия Франции». Может, все так и есть. Грустно, что не нужны больше книги, не нужны писатели... И все же я время от времени думаю: как бы это у себя организовать такой кризис, хоть на время...

У Гастона, конечно, есть непримиримые наследственные враги — конкуренты. Это семья Бланшар. Они тоже мои соседи. И тоже весь день скачут с трактора на трактор, с машины на машину: сеют кукурузу, подсолнечник, ячмень, пшеницу... И сады, конечно, и огороды, и сидр у них. А молодой Жак Бланшар у нас совершеннейший новатор. В огромном затемненном амбаре он разводит бледные стебли «андива». Это — заморский салат, который сравнительно недавно прижился во Франции. По утрам Жак включает свой «минитель» (что-то вроде компьютера) и видит на экране все, что касается его любимой культуры: метеоусловия на сегодня, рекомендуемые работы на сегодня, рекомендуемые химикаты — их цена и дозировка, продажные цены на сегодня и т. д. и т. п. Цены на «андив» неплохие, и молодой красавец Жак процветает. По вечерам он летает с невестой на крошечном самолетике типа УЛМ (крылья из какой-то ткани, а мотор, кажется, мотоциклетный). Самолетик трещит над головой, и деться от него мне некуда.

Впрочем, модерновый Жак находит и другие способы оживить наш глухой угол. Один из домов в непосредственном соседстве с нами он превратил в «деревенский жит», нечто вроде дачи. Такие дачи сдаются на день, два, на уик-энд, на неделю, месяц, подобные сведения о них по всей Франции публикуются в зелененьких брошюрках. Стоит она рублей десять в день, по сравнению с ценами в отеле недорого, и притом можно заранее забронировать по телефону. Банки и государство дают крестьянину ссуду на оборудование подобных дач, и отделаны они, как правило, очень неплохо: во всех комнатах сохраняется и старая крестьянская обстановка, и местный стиль, но есть все современные удобства, а снаружи — просто старая ферма. Конечно, я такому соседству не слишком рад. Иногда на уик-энд или праздники из города приезжает какая-нибудь лихая компания — жарят шашлыки и что-то кричат хором (может быть, «пей до дна!»). Это, впрочем, бывает нечасто. Чаще в саду стучит моя машинка, по соседству ревут «тондёз» для стрижки газонов, где-то вдали фурчит трактор, и птицы поют, -много-много птиц...

Да, да, надо же еще навестить мадам Менье, последнюю по порядку, но не по значению, как говорят англичане.

— Джень добжи!

Я ее приветствую по-польски, она родом из-под Кракова. Но сама она по-польски уже не говорит — сорок пять лет как приехала во Францию. Тут, в сельской Шампани, как и повсюду во Франции, поляков очень много (Бланшары женаты на польках, но те тоже забыли польский). Мадам Менье прожила с мужем лет сорок, нарожала ему сыновей и дочек, но расписаны они с мужем не были: у Менье были опасения за землю, за имущество. Вообще, месье Менье был крепкий орешек. Я еще застал его. И его, и даже его огромных — с избу — ломовых лошадей — першеронов. С той нашей первой встречи произошло много трагических событий. Государство решило навести порядок в землепользовании — объединить мелкие, разбросанные по всей округе участки, принадлежащие одному хозяину, в более крупные. У Менье вместо десяти поменьше стало пять участков побольше. Он это событие сильно переживал — пришлось отдавать свое, брать чужое, а в свое уже ноги вросли. И еще беда. Младший сын уехал работать в город: сейчас он богат, купил много домов и изредка приезжает помочь матери. А старший остался с отцом. Он хотел хозяйство модернизировать — першеронов, мол, теперь недостаточно, есть новейшие машины, есть химия. Отец новшеств не одобрял, он был хозяин в доме. Мать сочувствовала сыну, а не тирану-мужу. Война была ежедневная, не на жизнь, а на смерть. Вот старший сын Менье и повесился в конюшне. Выходит как-то мадам Менье и видит: висит на вожжах. Тут-то она и дала зарок, что не ляжет в одну постель с погубителем. Хозяйство вела, суп варила, но в постель так и не легла...

А он после этого сдал. Мы приехали однажды, а он в параличе, огромный, беспомощный. Иду я с дочкой через сад задами и слышу: «Месье, зайдите сюда, месье!» Захожу, а он не может штаны поднять (еще эти его дурацкие подтяжки)! Пришлось повозиться, он весил уже килограммов девяносто. Думаю, а где же она? Ушла, наверное, куда-то, вот он и кричит на весь хутор. Потом слышу, где-то близко — стрельба и крики. Я взял дочку, простился с больным, а выходя, толкнул дверь в кухню и увидел: мадам Менье сидит перед своим крошечным черно-белым телевизором и смотрит ковбойское кино. Вендетта.

Его отправили в дом престарелых, что в столице Шампани, в прошлом году. Он там и умер. А она и сегодня сидит перед тем же крошечным черно-белым экраном, в крошечной кухоньке. Не снимает лишний раз трубку телефона, чтобы самой позвонить дочкам и внукам, разве что в гостях решается: франк тоже деньги.

Не то чтоб она не понимала, что не успеет даже разменять первый миллион из банка, а просто не может через себя переступить...

Мы идем с дочкой по шоссе, по закоулкам деревушки, и все говорят нам: «Здравствуйте!» Гастон предлагает обсудить с ним международное положение, месье Ру спрашивает, не нужны ли мне старые доски, в камине все сгорит, а добряк Оливье — не нужна ли мне помощь

— Бонжур, Борис! Ты слышал, у вас идет перьестройка. И это, как его — глазност...

Бриколяж и артизаны

Однажды в лирическую минуту жена спросила меня с чувством:

— Ты любишь бриколяж? — и с опаской подсказала, как подсказывают любимым ученикам на экзамене: — Я люблю бриколяж. И у меня получается. Все мои друзья очень любят бриколяж. А вот один мой друг...

Я ответил, как тупой ученик:

— Нет, я не люблю бриколяж. Да и когда? Столько еще надо прочесть. И столько еще успеть написать. А на дерево когда поглазеть? И с дочкой поговорить? Знаешь, я вот тут прочел, что ламы в Монголии...

Конечно, я снова разочаровал ее, и очень серьезно, но сперва надо объяснить, что такое бриколяж. Бриколяж — это нехудожественная самодеятельность. Изготовление самоделок. Всякие поделки. Ремонт своими средствами. Своими силами.

Сделай сам, а торговля тебе поможет. Есть гигантские магазины «Мистер Бриколяж». Там тебе отрежут доску, или кусок стекла, или зеркала, плитки, или картона нужного размера, предложат сто видов крючков, шурупов, гвоздей, гвоздиков, дадут клей и инструменты, придуманные вчера и в позапрошлом веке,— все, что режет, клеит, сверлит, строгает, поливает, отливает, заливает, моет, пашет и пилит... А ты, завершив основную свою работу (если она у тебя есть, берись за дело: сделай полочку или дом, почини унитаз, авторучку или крышу дома. Огромное количество французов занимаются бриколяжем. Во-первых, это интересно, это увлекает, это засасывает (а книжки их больше не засасывают, увы!). Во-вторых, сфера обслуживания недешева. Они, конечно, придут по вызову, частные мастера- «артизаны», врежут тебе замок, прибьют полочку, починят. Но, во-вторых, возьмут за час столько, сколько тебе (не мне даже, а жене) за день не заработать. А во-вторых, еще когда придут?

Вот тут новичка ждут совершенно неожиданные открытия. И лично я был ими в свое время ошарашен. Конечно, я не из Новой Зеландии приехал в эту Шампань и не только вчера родился: у меня тоже хлестала (и хлещет) вода из всех кранов московской квартиры. И я, как все, бегал по соседним подвалам, искал специалиста с клещами, платил трешки, а потом мыл полы и проветривал спиртовой запах в квартире. Но тут-то, в зарубежье, ведь столько объявлений с предложениями, тут даже вполне реальная безработица. Тут-то ведь все на валюту. И на вот тебе...

Шампанский домик моей жены был уже изрядно обветшалым, когда она купила его. Лет пятьдесят в нем никто не жил, все вокруг заросло ежевикой, ее могучие корни уходили под дом, а колючие плети поднимались выше человеческого роста. К тому же в те времена, когда строился дом (да еще и тридцать лет тому назад), в здешних крестьянских домах не было ни водопровода, ни электричества, ни газовых плит, ни уборной, ни ванной. Кирпичи или плитки пола положены были прямо на почву. Посуду и белье женщины мыли в каменных корытах, а вода из них стекала через дырку в стене...

С ежевикой, лианами и прочими паразитами я мало-помалу справился гибнущие старые деревья окружил заботой, а дом хотел оставить в неприкосновенности. Но жена сказала, что нет, будет у нее ремонт, будут удобства, будет все, как у людей. Я поверил, потому что у них в Северной Италии и не такие памятники ломбардского быта сносят (и строят себе на их месте огромные уродливые виллы метров по пятьсот со всеми удобствами). Она пообещала, впрочем, что кое-что мы по возможности сохраним, и я сразу же включился в борьбу за охрану. В саду же я пока соорудил простенький туалет, на манер среднеазиатского. А потом появились мастера-«артизаны».

Первым приехал пожилой, всеми уважаемый кровельщик. Он сказал, что у нас будет на крыше новая черепица, но совершенно такая же, как старая. И представил жене счет (астрономический!). И обещал приехать завтра с утра, со своею бригадой.

Я встал рано и ждал его до обеда. Но он не приехал ни до, ни после обеда, не приехал и назавтра. Жена дозвонилась ему, и он сказал, что приедет ровно через два дня. Не приехал. Через неделю жене удалось снова ему дозвониться, но к телефону подходила только его жена. А потом уж никто не подходил. Он назначал еще десять или пятнадцать утренних и вечерних свиданий, но никогда не являлся на них. Соседи утешали меня, говорили, что он добросовестный работник и что вся его бригада — члены религиозной общины. Какое-то они этому придавали значение, мои соседи-атеисты. Я, впрочем, тоже. Он приехал через четыре месяца. За три дня сменил черепицу, обещал починить стены и — для верности — наделал в них дыр (может, чтоб ждали его более пылко). Я только успел спросить, какому богу поклоняется их бригада. Но он ничего не ответил. Он снова обещал приехать назавтра, и приехал через полгода.

Хуже всех поступил с нами электромонтер. Он не ехал два года (и мы, конечно, сидели без электричества). Я частенько говорил с ним по телефону и каждый раз словно чувствовал запах спиртного в трубке.

Я не озлобился, даже подружился с одним из «артизанов». Это был местный гробовщик и плотник, который обещал соорудить у нас лестницу, ведущую на чердак. Я был предупрежден женой о том, что он может приехать. К тому времени я уже привык скептически относиться к подобным предупреждениям. Но он приехал. Вел себя странно: вошел без стука, когда я еще был в постели, не поздоровался а только сказал:

— Я месье де ля Бранкет.

В руках у него был складной метр.

— Знаю. Гробовщик,— сказал я и откинул одеяло.— Можете меня обмерять.

Он усмехнулся.

— Гробы я теперь покупаю готовые в универсаме,— сказал он.— Вам я сделаю лестницу.

— Это правда? — спросил я.

— К сентябрю,— добавил он, обмерив стену.

— А вот это уже неправда,— сказал я, стараясь сохранить академический тон.

— Ну, к декабрю,— сказал он.— Хотя я сейчас свободен.

— Но почему надо всегда обманывать? — спросил я.— Или это непонятный мне юмор? Розыгрыш?

Мне плевать было на лестницу, я ничего не забыл на чердаке, но меня заинтересовал нравственный аспект частного производства. А может, и нравственный климат (понятие греха и прочие мелочи).

— Да, есть такая привычка,— сказал симпатичный гробовщик.—Раньше было слишком много работы, мы обещали и оттягивали. Теперь работы мало... Ну, поменьше... На всякий случай обещаешь. Главное — не отказать. Набрать побольше клиентов, а там разберемся. Вдруг будет простой. Но разве это только среди «артизанов»?

Я задумался, и мне стало стыдно. Я обидел целое сословие. А сколько раз мне говорили здесь люди умственного труда:

— Позвоню с девяти до одиннадцати.

И не звонили после этого никогда.

А сколько раз я зря приходил на деловое свидание! Сколько раз ждал обещанного!..

Но, может, просто я такой зануда? Ну, сказал сегодня что-то человек (пусть даже по телевизору). Пусть написал даже. Завтра он имеет право забыть — жизнь ведь идет вперед. И опоздать он имеет полное право — ведь человек не машина. Нет, постойте, а как же все-таки отношения между людьми, человеческие, деловые? Есть же слово, мужское слово, слово джентльмена, есть точность, вежливость королей... Э-э-э, пошло, понеслось, видно, что член общества охраны памятников...

А вот ежели, скажем, украсть? Что ж, крадут и здесь, Франция — не Швейцария. Помню, как-то в день отъезда я бродил с молодыми друзьями по универсаму и вдруг увидел огромную книжку комиксов—знаменитый «Астерикс».

— Тьфу,— сказал я.— Сын же ее просил.

Я перевернул книжку, поглядел на наклейку с ценой и присвистнул.

— Перебьется,— сказал я и повернул прочь.

— Ты тут постой, покопайся в косметике,— сказал один из друзей, догоняя меня.

— Мне не нужна косметика,— сказал я, но он уже крутил что-то перед моим носом. Потом положил на место. А когда мы вышли на улицу, одна милая девушка вытащила из-под свитера эту самую книжку: «Подарок твоему сыну». Разгорелся спор, настоящий скандал, меня стыдили за ханжество, мне объясняли, что это, собственно, одна из форм борьбы с капитализмом (всегда «грязным»). Но я-то про себя думал, что дела плохи. С тех пор я много чего такого видел. Сотни разбитых (чтобы взять денежки) парижских телефонов-автоматов (пришлось их чуть не все переводить на кредитные карточки). И длинные ряды магазинов, бойко торгующих дверными запорами хитрейших систем, сигналами тревоги, средствами самообороны. Конечно, это все не только французская беда. Наверно, лидирует Америка, да и в Москве есть кооператив по установке бронированных дверей со спецзасовами. А все же так мечталось увидеть иное человечество...

А то вот глядел я тут как-то по телевизору длиннющую передачу про шпионов, в программе «Досье экрана». Сперва шпионский фильм был, нормальная клюква, русские даже в постели не снимали в нем меховых шапок пирожком и пальто с шалевым воротником. И бокалы швыряли через плечо, все, как надо — чтоб можно было узнать. А потом была длинная дискуссия. Участвовали специалисты по шпионажу и шпионы-профессионалы. Был даже один достаточно мерзкий шпион-перебежчик. Говорили о способах, о методах, стращали домохозяек и мужчин. Говорили о своем нелегком и почетном труде. И за два часа никому в голову не пришло, хоть бы намеком — о том, что работенка все ж как-то не того,— подглядывать, подделывать, выкрадывать, пришить втихаря. Работа и есть работа. А может, такая в наш век закалка у всякого человека, что никакие глупости его уже не берут? Ведь процентов восемьдесят книжной продукции теперь про это — «черная серия», еще черней, еще и еще. Это же считается прекрасным развлечением, отдыхом для души: убил, зарезал, подглядел.

Русская жена для француза

Однажды московский приятель попросил передать привет его знакомой москвичке, осевшей в Париже. Мы встречались и беседовали с ней в ее любимом кафе в Латинском квартале. Она уже несколько лет, как овдовела, живет по-прежнему в парижском предместье, давно привыкла, хотя по временам и скучает немножко...

— Я уже так давно в Париже,— сказала она.— Я была одной из первых русских жен (теперь-то их много.) Может быть, даже первая.

— Нет, первая была Анна,— пошутил я.

— Какая Анна? Манекенщица что ли, ленинградка?

— Нет, Анна была из Киева,— серьезно сказал я, понимая, что шутка не удалась.

И подумал, что, может, она и впрямь была первая русская жена для француза, Анна Ярославна, все же как-никак XI век. В Санлисе, что неподалеку от Парижа, близ храма, построенного ею по обету, когда она перешла в католичество (Анна просила у Господа сына, и сын родился, король Филипп Орлеанский, основоположник ветви), и сегодня стоит статуя: стройная женщина с толстой косой. И подпись: «Анна Русская, королева Франции».

Рано овдовев, она правила вместе с несовершеннолетним сыном, кириллицей подписывая свое имя под рескриптами: «Анна, реина». Однако ей было тогда всего двадцать шесть, и самые романтические приключения у нее были еще впереди. Влюбленный в нее могущественный вассал короля похитил молодую королеву среди бела дня и увез ее в свой неприступный замок. Там они жили невенчанными, потому что жена графа Алинор еще была жива. Они даже совершили паломничество в Ватикан, но папа разрешения на новый брак при живой жене графу не дал (неудивительно, ибо итальянцы, к примеру, получили право на развод всего лет двадцать тому назад). Анна растила детей от нового мужа. Потом овдовела снова. Дальше ее след теряется. Мне кажется, что она могла хотя бы попробовать вернуться в Киев, где в то время были уже смута и усобицы в борьбе за престол умершего ее отца Ярослава Мудрого. Брат поднимался на брата, а татаро-монгольская конница подходила все ближе... Эти усобицы, считает Карамзин, и могли воспрепятствовать ее возвращению на родину. Мне-то всегда казалось, что наоборот...

С тех пор перебывало во Франции немало русских жен. Одна из них в прошлом веке даже стала французской писательницей, книжки ее и сегодня на всех прилавках — графиня де Сегюр (Растопчина). В начале нашего века здесь у многих интеллектуалов были русские жены — у Пикассо, и у Леже, и у Арагона, и у Роллана. Я думаю, что Тургенев разволновал французов образом «тургеневской женщины».

Счастливы ли они, эти браки? Вероятно, да, во всяком случае, некоторые из них. Кто вообще подсчитывал количество счастливых браков? Считают обычно процент разводов. Разведенных русских жен в Париже тоже немало. Но тут хоть среди всякой брачной мистики реальную причину можно назвать, конечно, без особой точности — крушение мифа. Мифа о д'Артаньяне: «Ничего себе д'Артаньян, вечно подсчитывает, что мы себе того не можем позволить, этого не можем позволить... Сказал бы просто: «Мой кошелек пуст, сударыня, нет ни одного экю». Но ведь не скажет. Потому что еще не пуст. Просто — «не можем себе позволить». И чего не можем — включить отопление!

Крушение мифа о «тургеневской женщине»: «Ну да, она очень романтична, беспечна, щедра и расточительна, но ведь надо думать о доме. Человек должен думать о тысяче вещей, а не только о своих настроениях или своем самочувствии и не об одной любви. И не считать при этом, что ты выше этого, мы все же по земле ходим».

Еще, может быть, крушение мифа о молочной реке в кисельных берегах: «Ну да, конечно, и киселя и молока — залейся, но нет легкости, мало радости, все время страхи какие-то. В общем, свобод много, а воли нет... И покоя нет».

Потом — уж больно воспитание у супругов несходное, весь предыдущий опыт жизни. Ведь и с соседкой-москвичкой не всегда легко в браке ужиться («А моя мама всегда учила нас...»— «Да? А вот у нас в семье, наоборот, это считалось постыдным...»). А тут тем более — все по-разному...

Есть у меня в Париже друг-переводчик. У него было даже две русских жены (все-таки его специальность — русский язык). Обе где-то далече. Хотя и во Франции до сих пор.

— Они все-таки были обе немножко того, с приветом, — говорит он, щеголяя русским жаргоном.

— Мы все немножко с ним,— говорю я. — Да с вами тут взбесишься...

— Да?

Он принимает мои слова только всерьез: он изучал язык, но не юмор, и теперь его начинает мучить чувство вины:

— Значит, ты считаешь, что с нами трудно?

— Со всеми трудно,— теперь я должен еще его утешать...

— Но вторая была действительно с приветом, признай. Она стала петь, говорить сама с собой...

— А с кем же было ей разговаривать?

— Она пела на улице. Она пела в метро!

— Да, это ужасно...

Я жалею тех, кто играет в метро — там всегда темно и душно. А я ко всему еще не могу кинуть им в кепку монету. Да уж, петь в метро! Интересно, что она там пела?

Больше всего русских жен я видел в парижском вагоне поезда, уходящего под вечер с Белорусского вокзала (обратно он идет с Гар дю Норд). Среди них много бывших преподавательниц французского языка и вообще всех тех, кто, выражаясь полуграмотно, «знает в совершенстве французский» (русский бы выучить «в совершенстве»!). Это тяжелый случай, потому что знание французского языка во Франции — еще не профессия. Знание русского — тоже. Тургенев больше ста лет назад жаловался жене А. Н. Островского, что к нему приходят в Париже бедные русские студенты и просят найти им работу: лучше всего, говорят они, было бы преподавать русский язык. Но это и есть самое трудное, жаловался Тургенев, в Париже на одного студента найдется десять профессоров. Уже тогда было так, больше ста лет назад. Так что же сейчас? А уж сколько тут платят за урок — об этом и говорить не хочется...

В большинстве своем русские жены в Париже очень симпатичные. Их бы даже и у себя в Москве можно было выдать замуж. Впрочем, они, как правило, не москвички. А кроме того, многие из них уже были там замужем.

Париж

Борис Носик

Просмотров: 6392