Мечта о Лхасе

01 августа 1989 года, 00:00

Репродукция картины Н. Рериха «Великий тибетский учитель» из серии «Знамена Востока». Картина хранится в Музее Н. Рериха, Нью-Йорк, США. Автограф публикуется впервые.

Окончание. Начало см. в № 7.

Как интересно, заманчиво и привлекательно путешествие в неведомый Тибет, с каким великим подъемом стремишься в его широкие просторы, в его заоблачный мир с суровой природой и диким населением или в его более далекие и глубокие ущелья, низкие теплые долины с кроткими земледельцами, с оригинальными буддийскими монастырями, стремишься в страну с прозрачным синим небом, ярким солнцем — так, кажется, и полетел бы туда стрелою, чтобы вновь видеть, чувствовать и осязать все тибетское, воспринять его всем своим существом и в дальнейшем сделать его научным достоянием человечества...

Путешественник — испорченный человек для оседлой, в особенности городской жизни. Он не может усидеть в каменной клетке, откуда не видит восхода и захода солнца...

Едва окончит он нудное, тяжелое описание экспедиции, едва выпустит в свет свою книгу, как уже нельзя удержать его на севере — его мечты и грезы далеко на юге, и он всеми силами души и тела стремится в другой неведомый край Азии.

Так было со мною в конце 1922 года, когда вышла из печати Государственного издательства моя книга «Монголия и Амдо и мертвый город Харахото» и когда я подал проект научной Монголо-Тибетской экспедиции сроком на три года, сначала на одобрение в Русское географическое общество и Академию наук, а потом и на рассмотрение и утверждение в СНК.

Монголо-Тибетская экспедиция была учреждена Правительством 27 февраля 1923 года сроком с 1 марта 1923 года по 1 марта 1926 года с отпуском ста тысяч рублей денег.

Личный персонал состоял из меня — начальника экспедиции, четырех старших и стольких же младших помощников, а также десяти человек конвойных, среди которых числился

С. А. Кондратьев (1 С. А. Кондратьев — композитор, выполнявший помимо экспедиционных работ свои личные творческие задачи по изучению национальной музыки Монголии, народных инструментов. (Прим. авт.)), впоследствии повышенный мною до роли помощника начальника экспедиции. Проводники и погонщики были пока в проекте, так как их служба начинается только со дня выступления каравана в путешествие по Монголии.

Основное или главное снаряжение экспедиции по-прежнему было изготовлено специальной мастерской Кебке, или ныне «Красный парус»... Во время дождя мы часто вспоминали мастерскую добрым словом, так как ни разу не приходилось внутри палатки прибегать к защите от дождевых капель всякого рода макинтошами. Другое дело мастерская — бывшая Сан-Галли: она с большим трудом и все же очень неудачно смастерила нам походную железную печь, которая уступала прежним грелкам нашего зимнего помещения — юрты.

Всевозможные союзы в Петрограде и Москве помогли устроиться с дополнительным походным снаряжением. Ярославец Бородулин сшил шубы, полушубки, меховые одеяла, рукавицы. Наркомздрав снабдил коньяком и аптекой, заводы — спиртом, сахаром, консервами. Зоологический музей Академии наук подкрепил главным образом энтомологическими принадлежностями...

Боевое снаряжение предупредительно отпустило экспедиции Военное управление, а охотничьи припасы с трудом и по дорогой цене покупались в охотничьих складах...

В заключение были приобретены предметы, без которых в Центральной Азии... нельзя ступить и шагу: парча, часы, бинокли, кинжалы, ножи, ножницы, бусы, зеркальца, душистое мыло, граммофоны, гармоники, стереоскоп, бенгальские огни, магний, ракеты и пр. Последние нередко служили в путешествии средством для сигналов запоздавшим препараторам-охотникам...»

«Несколько дней мы плыли по Селенге на пароходе, тяжело, медленно поднимавшемся вверх по ее волнам, многоводным и быстрым. Виды по сторонам красивые. В особенности там, где вплотную к берегам реки подходили горы с лесом... Погода стояла прекрасная как днем, так и ярко-звездной ночью. Все спало кругом, ни один звук не нарушал невозмутимого окрестного покоя. Долго, бывало, сидишь в одиночестве на палубе, вспоминаешь плавание по Волге вместе с незабвенным Пржевальским, а звезды мигают, искрятся и порою своим падением еще ярче озаряют небо. Не менее привлекательны были и вечерние красочные зори, когда по горизонту медленно плыли горообразные облака, причудливо освещенные погасавшим светилом и не менее причудливо отражавшиеся на поверхности зеркальной реки.

В сумерки пароход тихо причалил к пристани Усть-Кяхта, где среди толпы стоял председатель Троицкосавского отделения Географического общества — симпатичнейший П.С. Михно...

Автограф

Еще один переход на телегах — и мы среди радушных гостеприимных моих друзей и почитателей, моих сочленов по Географическому обществу...

На границе отечественных владений и Монголии пришлось прожить около месяца, чтобы справиться со всеми дополнительными оборудованиями экспедиции...

Тут же был преподан участникам экспедиции традиционный курс практической боевой стрельбы из винтовок и револьверов.

В Троицкосавске я случайно узнал о смерти моего друга — В. Ф. Ладыгина — товарища по двум большим экспедициям в Центральную Азию: 1893—1895 и 1899—1901 годах. Он умер 21 июля 1923 года в Харбине, в больнице В. К. ж. д. (1 Имеется в виду Китайско-Восточная железная дорога.) Бедный Вениамин Федорович до последней минуты мечтал и грезил о предстоящем совместном путешествии в манившую нас даль Тибета... Несмотря на то, что я был подготовлен к его скорой смерти, тем не менее она произвела на меня тяжелое впечатление: до боли я сердце жаль было ранней кончины Ладыгина. Местные газеты отметили, что Вениамин Федорович умер в нужде, всеми забытый, и только небольшой кружок близких был свидетелем его последних страданий... Да будет легка ему земля, по которой так много исходил он на Востоке и в центре Азии! Девственная природа этих стран привлекала его больше, нежели изучение человека, с которым, благодаря совершенному знанию восточных языков, он был в лучших отношениях...

Группа лхадосцев, с которыми П.К. Козлов познакомился в одну из зимовок.

Незаметно промелькнуло время пребывания в Троицкосавске, и 26 сентября 1925 года мы двинулись в Ургу. Я с тремя спутниками направился налегке и поэтому быстрее, нежели экспедиционный транспорт, охраняемый всеми остальными сотрудниками, следовавшими походным порядком, с ночевками на берегу рек в белых шатрах экспедиции.

От Троццкосавска до Урги расстояние в 365 километров горного пути, протянувшегося почти в меридиональном направлении. На этой большой исторической, всегда сильно оживленной дороге залегают поперек пути три горные цепи, из коих средняя, под названием Манхадай, является главной, доминирующей... Между горами простираются долины с обильными водами, принадлежавшими бассейну Селенги. Это один из лучших уголков Монголии с древними могилами ханов первой кочевой империи, ценными ископаемыми, лесом и альпийскими пастбищами номадов. Горные хребты.,, одинаково привлекательны как для ботаника и зоолога, так и для этнографа и археолога. К сожалению, мы проезжали здесь в осеннюю пору, к тому же очень торопились, имея в виду предстоящее скорое выступление из Урги в дальний путь с караваном верблюдов...»

На этом рукопись обрывается. И ее продолжение пока не найдено.

Однако, просматривая лист за листом метеорологический дневник, в конце его я обнаружила рукописный текст подготовленного к печати Козловым материала. Поскольку по времени написания обе рукописи отстоят друг от друга на целых семь лет, а по содержанию временной разрыв составляет почти три года, то безусловно, обе рукописи возникли независимо друг от друга. Но нет сомнения, что если бы полное описание Козлов когда-либо завершил, то приводимая ниже рукопись была бы полноправной его частью.

Итак, другой найденный текст написан Козловым незадолго до окончания экспедиции, вероятно, в период с апреля по 22 мая, в Монголии, в Гоби, видимо, в ходе следования экспедиции сначала в урочище Холт, затем к юго-западному берегу озера Орок-нор, где был расположен бивак партии Елизаветы Владимировны Козловой, жены путешественника. Уже тогда Петр Кузьмич предчувствовал, что мечте его жизни осуществиться, очевидно, не суждено. 3 мая 1926 года, в понедельник, в день, когда, несмотря на сильный северный ветер, рано запели жаворонки, в дневнике его появилась первая горькая запись:

«К нам прибыл тибетец, захватив письмо от Елизаветы Владимировны с Орокнора, где надеялся найти меня, но, не застав, приехал в Холт. Теперь он направляется в Ганьчжоу, Синин, Гумбум; там отдохнет до сентября, а затем по большой дороге паломников пойдет в Лхасу. Ужели мне так и не удастся побывать в столице Тибета? С какой бы радостью я принял новое поручение Правительства, чтобы поработать в Тибете. Там и хотел бы умереть, но лишь после сдачи отчета и написания книги с иллюстрациями о Лхасе».

Экспедиция Козлова продолжала двигаться к озеру Орокнор. В пути были пройдены: урочище Гунмбуртэ, долина озера Гуннор, долина речки Тацэнулэн, урочище Хухунуру, расположенное в пустыне, далее долина речки Амгэлэнгол, где путешественников застала буря, и, наконец, 22 мая партия Козлова прибыла на место. К тому времени была окончена и эта рукопись.

Этого жителя Тибетского нагорья путешественники встретили в пути.«Новые отрадные вести из экспедиции П.И. Козлова

Прежде чем расстаться с зимовкою экспедиции в Хангае, с хорошо изученными ущельями этого хребта — Битютэн-ама, Хэтрун, Барук-улан, Цзун-улан и другими, под общим крылом которых мы удовлетворительно провели нудную, а подчас и жестокую зиму,— прежде нельзя оставить благодатный, всеми нами очень любимый минеральный источник аршан, я хочу сказать в общих кратких чертах о самом хребте Хан-гай и о его реках, особенно богатых историческими памятниками — Орхоне и Онгинголе, уходящими своими течениями в две противоположные стороны.

Хребет Хангай протянулся в северо-восточном — юго-западном направлении на сотни верст, служа водоразделом бассейнов; внутреннего, так называемого центрально-азиатского, с рекой Онгингол, теряющейся в пустыне Гоби, и внешнего — с рекой Орхоном, уносящей свои воды в «священное море» Байкал и далее к северу. Хангай носит очевидные следы оледенения. Склоны этого хребта крайне различны: под влиянием сухого гобийского воздуха южный склон Хангая каменист, полог, сравнительно беден растительным и животным миром, тогда как противоположный — северный склон — и богат, и пышен, и крут, и сильно расчленен. Действительно, северо-западный склон Хангая богат лесами, обильно населенными зверями и птицами, богат красивыми скалами, живописными ущельями, говорливыми, быстрыми речками с горячими целительными источниками, с ущельями, с давних времен привлекающими к себе внимание и «душу номада». На полуденной стороне Хангая, вблизи гребня хребта, среди оголенных гранитов, мы нашли усыпальницу 13 поколений Сайнноинханов. Покрытые каменными плитами могилы украшены деревянными моделями субурганов — надгробий, и обнесены деревянной оградой, на внутренних стенах которой висят писаные изображения: Будды, Дархэ и Дзонхавы — реформатора буддизма. Ввиду того, что в Монголии совсем неизвестен обряд похорон в нашем значении слова, эти усыпальницы, вознесенные почти на 9000 футов над морем в соседстве седых скалистых вершин, кажутся мне с бытовой точки зрения особенно интересным явлением.

Хангай и его детища — Орхон и Онгингол — чтились и воспевались еще в глубокой древности современными тогдашними обитателями нынешней Монголии за их богатство, простор и приволье. Отдаленные предки чтили и воспевали Хангай, как чтут и воспевают монголы еще и теперь выдающиеся или доминирующие вершины Хангая: Соврак-хайрхан и Иргите-кайрхан,— за их «божественную» красоту и за то главным образом, что эти массивы дали зарождение Орхону, за красоту и величие самой этой реки, в верховье то быстро катящей голубые волны среди степного пастбищного простора, то скрывающей их в порожистом русле, на дне тесных глубоких каньонов...

В такой же каньон сливает воды и богатая данница Орхона, Улануеу, образующая при этом живописный водопад, ныне «Водопад экспедиции Козлова», низвергающийся с десятисаженной высоты по отвесной стене каньона; сложенной из темных, иногда ноздреватых сверху крепких сланцев. Еще недавно этому водопаду приносились в жертву серебряные слитки, бросаемые в пучину пенистых вод с молитвами и коленопреклонениями. Действительно, «водопад экспедиции» производит сильное и вместе с тем чарующее впечатление. Под аккомпанемент гула вы слышите мелодии всевозможных живых звуков в слиянии с художественной красотой могучей струи, рассыпающей на солнце водяную пыль радужными фонтанами. Это создает волшебную гармонию...

В верховье Орхона там и сям залегают то в виде озерных площадей, то простирающиеся рядом вплотную с рекой в виде речных потоков огромные скопления темной пузырчатой лавы, нередко представляющей собой такой сложный лабиринт, из которого не всегда удается скоро выбраться и местному обитателю, не говоря уже про несчастного, случайно проезжающего путника: тот непременно заблудится, ему не помогут даже и указатели дороги, поднимающиеся в виде обо (1 Обо — искусственное сооружение в виде кучи камней, построенное буддистами как священный памятник, воздвигнутый горным духам на перевалах и вершинах гор.).

Эта же вулканическая порода служила предкам богатым материалом для сооружения высоких намогильных насыпей, керексуров (2 Керексур — «хиргисин ур» — русское наименование монгольских древних могил, обычно имеющих вид курганов.) и других памятников, попадающихся не только по долинам главных рек, но и в долинах их притоков, в местах, обращенных к югу.

На памятниках с хорошо сохранившимся орнаментом невольно останавливаешь свое внимание и более подробно изучаешь их. О таких памятниках знают, конечно, и монголы. За более или менее ценный подарок они показывают их. Некоторых из монголов все эти погребения также интересуют. Один из моих проводников к таким памятникам откровенно признался, что в компании с другими монголами он сам разрывал керексуры, но в результате попадались одни лишь кости человека — больше ничего.

— Теперь нет желания копать,— заметил проводник,— мы надеялись на ценности.

Как по Онгинголу и Орхону, так и в пустыне Гоби до сего времени продолжают попадаться в виде подъемного материала каменные или бронзовые изделия. Таким образом, в долине Орхона я нашел любопытную древнюю печать, а в Гоби — ряд бронзовых предметов, до форм загадочных животных включительно.

Так называемая Орхонская экспедиция Академии наук в свое время положила прочное основание и много сделала по части изучения исторических памятников в долине Орхона, но, конечно, далеко не все. Верховья этой реки и главных истоков Онгингола она не коснулась вовсе. Между тем означенные районы, как равно и сам Хангай, в особенности Южный, хранит в себе много неизученного и неисследованного. Мне лично дважды удалось побывать на истоках и в верхнем течении Орхона, и я очень доволен собой и счастлив, что видел и отчасти изучил колыбель народов, населявших интересный богатый Орхонский бассейн. Я не говорю о Хангае и Онгинголе, в области которых я зимовал и в достаточной мере познакомился и с природой, и с памятниками древности.

На одном из многочисленных могильников бассейна Онгингола я нашел большую серую гранитную плиту, покрытую художественным орнаментом в византийском стиле. Наличие этого орнамента еще раз свидетельствует о том, как велико было в древние времена влияние Греции и Монголии.

Вблизи зимовки экспедиции в истоках Онгингола нами были обнаружены обширные развалины, известные у окрестных монголов под названием Олунсумэ, то есть «много храмов», смотревшие на ущелья Хангая, на его седые вершины, стерегущие усыпальницы великих ханов.

К востоку от Олунсумэ, вниз по долине того же Онгингола на расстоянии около 15—20 верст непрерывной каменной цепью тянутся керексуры. Среди этого обширного кладбища поднимается очень интересное обо. На восточном склоне молитвенного холма стоит каменное изваяние женщины, а над ним в виде оригинального чехла красуется маленькая буддийская часовня.

Каменную фигуру называют Саган-ушхай — «белая старуха», и молятся ей, почитая за доброго гения. Неподалеку от этой часовни среди голой степи стоит вторая, подобная же фигура женщины в одежде скифов с необыкновенной прической. Эту фигуру называют Хира-ушхай — «черная старуха», и боятся ее, уверяя, что если кто-нибудь посмеет дотронуться до нее, то немедленно разразится сильнейшая буря, которая причинит много бед окрестному населению — их скотоводческому хозяйству.

По мере нашего продвижения к югу становилось теплее, радостнее. С мыслью о скором приходе на Орокнор, на котором мы все предполагали встретить настоящий весенний «птичий базар», мы не расставались, она нас не покидала. По этому поводу каждый из нас, причастных к орнитологии или просто к охоте, строил себе те или иные предположения, предавался тем или иным иллюзиям. Но едва мы окунулись в пустыню Гоби, едва встретились тут с моим старым приятелем Чимыт Доргже, уважаемым всем окрестным населением, как должны были, во-первых, ненадолго остановиться, во-вторых, отчасти изменить план наших работ, вернее, их расширить, и в-третьих, разделить на две части наш большой, в двадцать вьючных верблюдов, караван. Одна из этих частей каравана была всецело поручена мною орнитологу экспедиции Е. В. Козловой и направлена на Орокнор с целью производства там наблюдений над весенним пролетом птиц и пополнением орнитологической экспедиции, равно и изучения самого озера, до промеров глубин и сбора озерной водной фауны включительно. 29 марта она повела свой караван к северному подножью Ихэбогдо.

Другая же часть каравана и сотрудников экспедиции во главе со мною осталась во владениях Чимыт Доргжэ и, как в самом начале путешествия, углубилась в земные недра.

На этот раз целью нашего исследования явился не человек в своем прошлом, а ископаемые остатки позвоночных в форме безрогого носорога, жирафа, гигантского кабана, какого-то рогатого животного, крупных и мелких форм грызунов. Добытый материал — превосходной сохранности, что надо приписать мерзлоте красной глины, его хранящей. Но зато та же мерзлота местами причиняет и минус: там, где происходили обвалы, оползни речных берегов, «гнезда ископаемых» разрывались на части, и тогда дробились не только кости, но и твердые как камень зубы ископаемых. Мы находили, между прочим, зубы раздробленные, словно стекло.

В предстоящем июне месяце палеонтологические раскопки я временно оставляю в ведение моих спутников, сам же налегке еду сначала на озеро Орокнор для ознакомления с результатами работ партии Е. В. Козловой, а через недельное там пребывание — и далее на юг, в низовья Эцзингола, в мой родной мертвый город Хара-Хото, где уже велись и вновь ведутся раскопки южным отрядом моих сотрудников во главе с моим другом, старшим помощником С. А. Глаголевым...»

В Xapa-Хото П. К. Козлов прибыл вместе со своими спутниками 21 июня, на заре, когда вблизи лагеря С. А. Глаголева, трепеща крыльями, кричал фазан. В 7 часов утра было уже 19,5 градуса, а к часу дня жара достигла 35,9 градуса. В раскаленном воздухе повисла дымка, а небо укрыли перистые облака. К вечеру стало едва ли прохладнее, но зато вовсю донимали комары.

27 июля, находясь уже на урочище Холт, Петр Кузьмич снова возвращается мыслями к цели своей жизни. В своем дневнике он записывает:

«...Все мы чувствуем, что наше путешествие приближается к концу. Большинство сотрудников, если не все, рады окончанию странствования... Рад и я, но вместе с тем мне жаль расставаться с Центральной Азией, с Монголией. Если бы было возможно слетать на аэроплане в культурные центры родной и любимой моей страны, пожить там месяца три, сдать научный материал, побеседовать с друзьями науки, поделиться с широкой публикой своими достижениями, написать краткий отчет и затем вновь отправиться в Азию — в заоблачный Тибет! Ужели я никогда не увижу Лхасы? Любил я и люблю суровый Тибет, его оригинальную природу и своеобразного человека, и дома, на родине, часто мечтой уношусь в его заоблачные дали. Чувствую, что за нынешнее путешествие я полюбил и Монголию, Кентей, Хангай, Гобийский Алтай. Воспоминания, связанные с этими местами, будут и впредь будить желание, как говорил мой учитель Николай Михайлович, «вновь променять удобства и покой цивилизованной обстановки на суровую, по временам неприветливую, но зато свободную и славную странническую жизнь...»

Вернувшись в 1926 году из Монголии, Петр Кузьмич некоторое время пробыл в Ленинграде в своей квартире на Смольном проспекте, в доме 6. Там он привел в порядок материалы экспедиции, подготовил краткий отчет. Летом же следующего года выехал для отдыха в Сочи. Уже будучи в шестидесятичетырехлетнем возрасте, Петр Кузьмич задумывает новое путешествие, о котором в письме делится с Елизаветой Владимировной: «Сочи. 15 августа 1927 г. Сегодня долго держал в руках стоверстную карту: мой маршрут и предстоящая работа мне ясны. Чувствую, что все внимание и деятельность экспедиции будут сосредоточены на районе верховьев Янцзы-цзяна... Может случиться так, что часть экспедиции займется съемкой реки Янцзы (начало ей я положил сам), в то время как другая часть будет работать и проживать в столице Тибета. Конечно, все эти предположения в «проект» не войдут, но они должны жить среди нас... когда я мысленно так близко подхожу к Тибету, мне представляется, что он не уйдет от нас!»

Еще позднее, в октябре 1933 года, он напишет председателю Географического общества СССР Ю. М. Шокальскому: «Дорогой Юрий Михайлович, как я был бы счастлив сидеть теперь на протяжении нескольких лет в стране лам и монастырей, с одной стороны, и дивной величественной природы Тибета, с другой. Много, много нового можно было там добыть и для музеев, и для самого Географического общества...»

И вот этой, главнейшей цели своей жизни — достижения Тибета и Лхасы — это цели по независящим от него обстоятельствам путешественнику не дано было достичь.

И. Вишневская

Рубрика: Без рубрики
Ключевые слова: Тибет
Просмотров: 5112